— Трехглазый. Ты ведь его знаешь?

— Я его знаю.

Конечно, мне был известен этот тип средних лет с одним работающим и вторым стеклянным глазом. Я никогда не мог понять, как такое состояние зрительного аппарата могло превратить его в Трехглазого. Он был хилый, тощий, как веретено, бледный и слабый. Всегда казалось, что он только что вышел из донорского пункта, и белые халаты забыли перекрыть ему поток крови из вены. Несколько раз у него заводились хорошие деньги, иногда очень хорошие, но кончал Трехглазый неизменно, с пустыми карманами перед пустой бутылкой.

— Обычно он болтается между Третьей и Мэйн? — спросил я.

— Уже нет. Перестал. Что-то нагнало на него страху, поэтому он снял комнату. Я его смогу найти и привести сюда. За две десятки. Как, Скотт, согласен?

— Чего он боится?

— Не знаю точно. Ходят всякие слухи и о Пупелле, о каком-то вымогательстве. Трехглазый стоит где-то у истоков этих разговоров. Может, он тебе расскажет. Уж что-то он знает, это точно. Соглашайся, Скотт.

Я вздохнул. Не зря этот Игги считался мошенником. Он начал с того, что запросил пятерку, дал понять, что Трехглазый обойдется мне в сотню, и вытянул у меня двадцатку.

— Ну ладно. Получай.

Я протянул ему две десятки, и он соскочил с табурета.

— Займет некоторое время, — сказал он. — Надо туда добраться. Как насчет оплаты за такси?

— Катись, Игги.

— Ну ладно. Встретимся здесь, скажем, в шесть.

— В шесть.

Наконец он ушел. Я прикончил пиво, обдумывая дальнейшие действия.

«Афродита» находилась всего в трех кварталах отсюда, и я решил продолжить свой пеший маршрут. Как же звали эту девушку, которой так восхищался любитель развлечений Карлос? Можно было не напрягать память.

Афишами с ее именем были облеплены все стены здания клуба: «Хуанита», «Хуанита и Кубанерос». Хуанита поющая, танцующая, развлекающая. Все слова — и ни одной фотографии.

Клуб «Афродита» расположился в подвале на Шестой улице. Несколько бетонных ступеней вели вниз к двустворчатым деревянным дверям. Двери оказались закрыты, и мне пришлось барабанить кулаком по одной из половинок. Изнутри до меня доносились неразборчивые голоса, но двери оставались запертыми. Пришлось пару раз трахнуть по ним ногой. Голоса смолкли, послышался топот и скрип отодвинутой металлической задвижки. Мужчина в белой куртке, вероятно бармен, приоткрыл одну створку и сквозь щель посмотрел на меня.

— Слушаю!

— Клуб открыт?

— Это твое место, Недоумок. Залезай.

— Нет.

Он попытался захлопнуть дверь и прищемил мой ботинок.

В кабине стоит теплый дух мужских тел и затхлый запах сигаретного дыма, холодного кофе и мясных итальянских сандвичей, съеденных на ходу. Ахмад часами изучал брошюры с правилами дорожного движения, где столько говорилось о двойном выжимании сцепления и торможении при помощи коробки скоростей на опасных спусках из-за отсутствия рычага переключения скоростей в полу, и теперь с удивлением спрашивает:

— Нога, — сказал он, — уберите ногу!

— Мне надо переговорить с вами, приятель.

— А как мы переключаем скорости?

— Нога, уберите...

— Мы их не переключаем, — говорит ему Чарли; на лице его появляется недовольное выражение, но голос звучит достаточно нейтрально. — Это автоматическая коробка. Как в вашей семейной машине.

Его прервал низкий голос, донесшийся из глубины помещения.

— В чем проблема, Джо?

У матери Ахмада — «субару», которой они стыдятся.

— Здесь какая-то здоровая обезьяна сунула лапу в дверь. Хочет вроде бы поговорить.

Низкий голос произнес:

— Спроси, кто он?

Его новый друг чувствует, что он смущен, и успокаивающе говорит:

— Переключение скоростей — это только лишняя морока. Один малый, которого мы взяли водителем два года назад, сломал коробку скоростей, воткнув заднюю скорость, когда спускался с горы.

— Кто он? Я хочу спросить, кто вы?

— Шелл Скотт.

— Но на крутых спусках разве не следует переходить на пониженную передачу? Вместо того чтобы жать на тормоз, продавливая педали.

Он передал информацию. Воцарилась тишина, прерванная оживленным разговором, содержание я не мог уловить. Почти через минуту последовало:

— Валяй, ты можешь тормозить, переключая скорости. Но в этой части Нью-Джерси не так много холмов. Это не Западная Виргиния.

— Впусти его, Джо.

Чарли знает штаты — он человек бывалый. Он обходит кабину и, вытянув, как обезьяна, руки, легким прыжком залезает на пассажирское сиденье. У Ахмада такое чувство, будто кто-то, легко прыгнув, лег с ним в постель. Чарли извлекает наполовину красную пачку сигарет из кармашка рубашки из жесткой грубой ткани, похожей на хлопчатобумажную, только не голубого цвета, а как у военных, зеленого, и ловким щелчком выбрасывает из нее на дюйм несколько сигарет с коричневым кончиком.

Глава 8

Он спрашивает Ахмада:

Джо кивнул головой, отступил назад и широко распахнул дверь.

— Курнешь, чтоб успокоить нервы?

— Вы слышали, что было сказано? — спросил он.

— Спасибо, нет, сэр. Я не курю.

«Афродита» породила у меня весьма странное ощущение. Хотя мне не доводилось здесь бывать раньше, я почувствовал, что нахожусь далеко не в восторге от заведения. Но все же мне пришлось войти. В помещении царила темнота или, по крайней мере, так казалось после слепящего солнца на Шестой улице. Когда глаза свыклись с полумраком, я почти пожалел, что здесь не стоит полная тьма. Я увидел, что напоролся на двух самых опасных типов городского преступного мира. Этих двоих я знал, двое других, неизвестных мне, выглядели тоже по меньшей мере зловеще. С ними была женщина, которую я видел с некоторыми рэкетирами. Все пятеро сидели за столом чуть слева от меня.

— В самом деле? Это мудро. Будешь жить вечно, Недоумок. И можешь обходиться без «сэра». «Чарли» сойдет. О\'кей, посмотрим, как ты поведешь эту махину.

Обладатель низкого голоса произнес:

— Прямо сейчас?

— Будь я проклят, если это не Скотт. Нам, парни, оказана великая честь.

Это был молодой, абсолютно лысый китаец чуть старше двадцати лет и, кажется, дюйма на два выше и фунтов на двадцать тяжелее меня.

Чарли фыркает, выпустив облачко дыма, которое краем глаза видит Ахмад.

В свое время китаец здорово играл центровым в футбольной команде колледжа. Как-то он нес вокруг поля транспарант с надписью «Футбол», транспарант разорвался, и в его руках осталась лишь часть: «Фу». Это стало его прозвищем, которое он пронес через все годы учебы и притащил с собой в преступную среду. Там, поскольку он был молод и лыс, как куриное яйцо, его окрестили Свежее Яйцо Фу.

— Ты предпочел бы сделать это на будущей неделе? А для чего же ты сюда пришел? Да не волнуйся так. Это же плевое дело. Полные идиоты, поверь, все время этим занимаются. Это не ракетная наука.

Фу так долго играл центровым, что у него произошло разжижение мозгов. Он перестал кому-либо доверять. К этому надо добавить, что Фу был начисто лишен чувства юмора и малейшего намека на воспитанность.

Спросите его — который час, и он в ответ трахнет вас часами по черепу.

Сейчас половина девятого утра — слишком рано, считает Ахмад, для крещения. Но если Пророк доверил его тело бесстрашному коню Бураку, Ахмад может залезть на высокое черное сиденье, потрескавшееся и все в пятнах от тех, кто его занимал, и повести эту оранжевую махину-коробку на колесах. Мотор, включенный поворотом ключа, басовито гудит, словно горючее гуще бензина и состоит из кусков.

Вот такой обаятельный тип этот Фу.

— Топливо дизельное? — спрашивает Ахмад.

Рядом с ним расположился второй мой знакомый — лопоухий бандит по кличке Страйк. Я припомнил, что девица с ними была раньше королевой бурлеска. Пять лет назад она была знаменита и популярна. Ее все звали Бэби-киска, теперь «киска» трансформировалась в «сиську», что служило предметом многочисленных шуток в ее окружении.

Чарли выдыхает еще большее облако — дым выходит из самой глубины его легких.

— Привет, Фу, — наконец сказал я.

— Ты что, шутишь, парень? Ты когда-нибудь ездил на дизеле? Дизель провоняет все тут, и двигатель разогревается страшно долго. Ты не можешь просто сесть и жать на газ до упора. Кстати, об одном следует помнить: на крыле нет бокового зеркальца. Так что не паникуй, когда глянешь по привычке, а там ничего нет. Пользуйся боковыми зеркалами. Еще одно: запомни, что на все требуется больше времени — на то, чтобы остановиться, и на то, чтобы поехать. У светофоров не пытайся победить в гонках и удрать. Машина похожа на пожилую даму: не подталкивай ее, но и не недооценивай. Отведешь на секунду взгляд с дороги, и она может тебя убить. Но я не хочу тебя пугать. О\'кей, устроим ей испытание. Поехали. Подожди: не забудь сдать назад. А то мы уже не раз налетали на платформу. Тот самый водитель, о котором я говорил прежде. Знаешь, что я за годы узнал? Нет ничего такого, чего дураки не совершили бы. Сдай назад, развернись на сто двадцать градусов, выезжай с участка прямо вперед — это будет Тринадцатая улица — и поезжай по Рейгану. Свернуть налево ты не сможешь: там бетонный отбойник, но, как я уже сказал, нет ничего такого, чего не совершил бы дурак.

Ответа не последовало, меня приветствовало молчание, и я прошел к стойке бара.

Чарли еще говорит, а Ахмад уже сдает назад, пятится, аккуратно делает полуразворот и, включив скорость, выезжает с участка. Он обнаруживает, что, сидя так высоко над землей, он словно плывет и глядит вниз на крыши машин. Выезжая на бульвар, он срезает угол, и задние колеса переезжают через край тротуара, но он почти не чувствует этого. Он словно переместился в другое измерение, на другой уровень. А Чарли тушит сигарету о приборную доску и так этим занят, что не замечает, как подскочил грузовик.

В стене позади меня за толстым стеклом в мягком свете вырисовывалось несколько макетов деревьев, увитых искусственными лианами, на них перепархивало полдюжины необычных тропических птиц со сверкающим оперением. Я уселся на табурет перед стойкой, слева от меня и чуть сзади находилась маленькая танцевальная площадка.

После того как Ахмад проехал несколько кварталов, он привык кидать взгляд влево, на зеркало обратного вида, а потом через окно для пассажира — на правое зеркало. Оранжевые, окаймленные хромом отражения боков «Превосходного» больше не вызывают у него тревоги — они стали частью его, как плечи и руки, которые появляются в его периферическом зрении, когда он идет по улице. Во сне он с детства иногда летает по коридорам или идет по тротуару в нескольких футах над землей, а иногда просыпается с эрекцией или — что еще позорнее — с большим мокрым пятном на внутренней стороне ширинки своих пижамных брюк. Он тщетно искал в Коране совета касательно секса. Там говорилось о нечистоте, но только у женщин — во время менструации, когда они кормят грудью младенца. Во второй суре он нашел таинственные слова: «Ваши жены — нива для вас, ходите на вашу ниву, когда пожелаете, и уготовывайте для самих себя, и бойтесь Аллаха, и знайте, что вы его встретите». А в предыдущем стихе он прочитал, что женщины — грязные. «Отдаляйтесь от женщин и не приближайтесь к ним, пока они не очистятся. А когда они очистятся, приходите к ним, как приказал вам Аллах. Истинно Аллах любит обращающихся и любит очищающихся»[38]. Ахмад чувствует себя чистым в грузовике, отрезанным от испорченного мира, где улицы полны собачьего помета и где летят куски пластика и бумаги; он чувствует себя чистым и свободным, а позади воздушным змеем летит за ним — как он видит в боковом зеркале — оранжевая коробка.

Белая куртка оказалась с другой стороны стойки, и я спросил:

— Не перебирай вправо, — неожиданно резко предупреждает его Чарли, и в голосе его звучит тревога.

Ахмад снижает скорость, не осознав, что обгоняет машины слева, на полосе, ближайшей к разделителю, прочному ряду джерсийских барьеров.

— Пиво имеется?

— Почему их называют «джерсийскими барьерами»? — спрашивает он. — А как их называют в Мэриленде?

— Клуб закрыт до семи. О чем вы хотели поговорить?

— Не уводи разговор в сторону, Недоумок. Когда ведешь грузовик, нельзя сидеть и раздумывать. В твоих руках жизнь и смерть, не говоря уж о стоимости ремонта, которая взорвет страховку, если ты напортачишь. Никаких сосисок и болтовни по мобильникам, как это делают в автомобилях. У тебя машина больше — значит, и работать ты должен лучше.

— В самом деле? — Ахмад делает попытку подтрунить над более старшим спутником, своим братом американским ливанцем, заставить его сбросить свою мрачную серьезность. — Разве автомобили не должны уступать мне дорогу?

Фу скомандовал из-за стола:

Чарли не понимает, что Ахмад подтрунивает над ним. Он не спускает глаз с дороги, глядя сквозь ветровое стекло, и говорит:

— Отпусти ему пива, Джо. За наш счет, Скотт.

Я, не оборачиваясь, поблагодарил. Бармен откупорил бутылку «Акме» и пустил — ее ко мне по стойке.

— Не валяй дурака, парень: они же не могут. Это все равно как с животными. Крысы и кролики не ровня львам и слонам. Ты не ставишь Ирак на один уровень с США. Раз ты больше, значит, должен быть и лучше.

— Вы же не пользуетесь стаканами, не так ли?

Эта политическая нотка кажется Ахмаду странной, слегка неуместной. Но он в одной упряжке с Чарли и, покорно смирившись, продолжает ехать.

— Не в этом заведении. Скажите мне, Джо, насколько хорошо вы знали Пола Йетса в то время, когда он здесь ошивался?

Он протирал поверхность стойки мягкой тряпкой и, когда я произнес «Пол Йетс», замер на секунду. В то же мгновение умолкли голоса за столом позади меня.



— Я не думаю, что этот человек мне вообще знаком.

— Иисусе, — произносит Джек Леви. — Вот это жизнь! Я уже и забыл о таком и не ожидал, что кто-то напомнит мне.

— Вы должны его знать. Насколько мне известно, он частенько здесь бывал. Последний раз — в прошлую субботу. Он детектив.

Так осторожно, не называя в данных обстоятельствах жену, он воздает должное той, что в свое время приобщала его к жизни.

— Как и вы?

— Почти. Различие в том, что он мертв.

Рядом с ним Тереза Маллой, обнаженная, кивает:

— Верно, — но тут же добавляет для самозащиты: — но ненадолго.

До меня долетели обрывки возобновившейся за столом беседы. За стойкой на стене влево и вправо тянулось зеркало, в полумраке можно было различить отражение пятерых. Все пятеро были на месте.

Ее круглое лицо с глазами слегка навыкате залилось румянцем, так что веснушки слились с цветом щек — светло-бежевые на розовом фоне.

— Нет, все равно не припоминаю такого, — сказал Джо.

— Что именно? — спрашивает Джек.

— Хорошо, попытаемся с другими: Эндон Пупелл? (Никакой реакции.) Гарлик? (Он продолжал вытирать стойку.) Хуанита? Может быть, вы когда-нибудь слышали это имя?

— Боюсь, что нет, — осклабился бармен. — Не знаю никого из названных вами. И, боюсь, не буду знать, кого бы вам ни вздумалось упомянуть в следующий раз.

А ей вовсе не хочется, чтобы он согласился с тем, что она так беспечно его отбрасывает. Щеки ее из розовых становятся красными — ее больно уколол его вопрос, понимание своей беззащитности в этой тупиковой авантюре с еще одним женатым любовником. Он никогда не бросит свою толстуху Бет, да и хочет ли она этого? Он на двадцать три года старше ее, а ей нужен мужчина, который был бы с ней до конца ее жизни.

Я медленно отпил из бутылки и лениво произнес:

— Держу пари, Джо, что вы даже не знаете, какой сегодня день.

Лето в Нью-Джерси достигло своей июльской непрекращающейся жары, но их разгоряченным любовью телам воздух кажется прохладным, и любовники натягивают верхнюю простыню, смятую и влажную от того, что она была под ними. Джек садится, упершись в подушки, обнажив вялые мускулы и седую поросль на груди, а Терри с прелестной богемной нескромностью не стала так высоко подтягивать свой край простыни, чтобы он мог любоваться ее грудями, белыми, как мыло, там, где солнце никогда не касается их, и снова взвесить их на руке, если пожелает. Он любит полноту — правда, она может стать излишней. Запах растворителя красок и льняного масла нагоняет здесь, в постели любовницы, на Джека сон. Как сказала Терри, она стала делать более крупные и более яркие работы. Когда в процессе секса она сидит у него на коленях, ублажая его вставший член, у него возникает впечатление, что краски с ее стен текут под его руками по ее бокам, ее длинным ребристым белым бокам ирландки. А вот Бет он не может представить себе грузно сидящей на его члене или широко разбросавшей в стороны ноги, — они больше не сливаются в разных позах, за исключением того, когда спят, но даже и тогда ее огромный зад отпихивает его, словно у них в постели лежит ревнивый ребенок.

Он явно был в недоумении. Я пояснил:

— Это день, когда вы сильно пострадали. Вы так шутили и веселились, что у вас от улыбки сломалась челюсть. И это произошло... — я ухмыльнулся, посмотрел на него и на часы — было почти пять. — Это произошло ровно в пять, то есть через две минуты. Итак, я снова спрашиваю о Йетсе.

— Дело в том, — продолжает Джек, почувствовав, что Терри молчит из-за какой-то бестактности с его стороны, — что пока отношения продолжаются, не имеет значения, вечны они или нет; Мать-Природа говорит: «Не все ли равно?» А чувство такое, что это навеки. Я обожаю твои груди — говорил я тебе это недавно?

На этот раз в зеркале было заметно какое-то движение. Пока Джо стоял и облизывал губы, как будто они были намазаны патокой, я не отрывал взгляда от зеркала. Я не слышал звука резко отодвигаемых стульев, но три фигуры уже стояли вокруг стола. За стеклянной стеной пара пташек захлопала крыльями. Двое из застольной компании вразвалку подошли к стойке. Еще один встал у входной двери, повернувшись к ней спиной.

— Они начали повисать. Ты бы видел их, когда мне было восемнадцать. Они были даже больше и стояли торчком.

Свежее Яйцо Фу уселся на табурет справа от меня. Второй не принадлежал к числу моих знакомых. Он занял место слева, поставив с громким стуком металлическую пивную банку перед собой на стойку. Небольшого роста, широкий, как шкаф, он был одет в обтягивающую трикотажную рубашку с короткими рукавами, так что были видны могучие бицепсы и бугры мышц предплечья.

— Терри, пожалуйста. Не возбуждай меня снова. Мне надо идти.

Никто не промолвил ни слова. Я слегка отклонился назад вместе с табуретом, чтобы проверить, не прикреплен ли он к полу. Табурет двигался.

У Бет тоже, вспомнил он, груди были как перевернутые чаши размером с плошки для каши на завтрак и соски твердые, как брусничка во рту.

Силач слева поместил банку между широкими ладонями и раздавил без видимого усилия.

— Меня зовут Малыш, — сообщил он. — Просто Малыш. Хочу услышать, что вы счастливы познакомиться со мной. Как вам это понравилось? — Он держал сплющенную банку двумя пальцами.

— Куда теперь, Джек? — Голос Терри звучит устало. Любовница знает, что ее мужчина — врун, тогда как жена лишь догадывается.

— Вы сжульничали, — сказал я, — употребив обе руки.

— К моим обязанностям наставника. Это действительно так — на другой конец города. Машина у меня, а она нужна будет ей через полтора часа, чтобы ехать в библиотеку.

Он оскалился от напряжения, стараясь вникнуть в смысл моих слов.

Однако я обращал основное внимание на бармена, а не на Малыша. Джо в свою очередь смотрел не на меня, а на Фу, который был справа, вне моего поля зрения. Как только веки Джо неожиданно дрогнули, я оттолкнулся ладонями от стойки и отклонился назад, а когда мои ноги коснулись пола, быстро нагнулся, схватив табурет у нижней перекладины. Кулак Фу просвистел в пустоте, там, где только что находилась моя голова.

Он сам не уверен, будучи в состоянии посторгазма, когда в голове пустота, насколько то, что он сказал, — правда. Но он знает, что Бет в какое-то время нужна машина.

Огромный кулачище казался еще больше из-за двухфунтового металлического кастета, надетого на пальцы. Если бы он попал в меня, то, наверное, раскроил бы череп, но он промазал, и я успел подняться и занести табурет для удара.

Фу вытянулся вперед, потеряв равновесие после промаха, весь его вес был вложен в правую руку, он полулежал на стойке. Но окончательно Фу улегся после моего удара. Металлическая окантовка сиденья отскочила от его лысого черепа с радующим сердце звуком. Теперь он лежал на стойке, широко раскинув руки. Малыш хрюкнул, и я повернулся к нему лицом.

Услышав неуверенность в его тоне, Терри жалуется:

Кулак врезался в грудь, отбросив меня назад, однако я сумел удержаться на ногах. Малыш наступал. Табурет все еще был в моих руках на уровне головы, ножки смотрели направо, я развернулся, и одна из ножек вошла в соприкосновение со скулой Малыша. Хотя на металлической ножке был резиновый наконечник, удар был достаточно силен, чтобы остановить моего противника. За моей спиной у стола послышался звук падающего стула, но времени оглядываться не было. Малыш тряс головой, и я не имел никакого права дать ему прийти в себя. Табурет описал в моих руках дугу и опустился на его череп. Малыш рухнул, словно бык под ударом молота.

— Джек, ты вечно куда-то спешишь. От меня что, плохо пахнет или что-то еще?

Это жестоко, потому что от Бет действительно исходит дурной запах — кислый дух от ее глубоких складок заполняет ночью постель и усугубляет его ночное беспокойство и страх.

Теперь он долго не придет в себя. Я продолжал размахивать табуретом, однако на сей раз безрезультатно. Сзади на мою шею обрушился удар кулака и навалилось тяжелое тело. Я споткнулся обо что-то и упал, нападавший оказался сверху. Его пальцы вцепились в мое горло, я откатился от стойки по полу, но он висел на мне. Я поджал колени, свел обе руки вместе и с силой направил вверх между сжавшими мою шею кистями. Его ладони разлетелись в стороны, и я попытался ударить противника в солнечное сплетение, но промахнулся и ушиб пальцы о грудную кость. Этот удар не нокаутировал моего врага, он лишь заставил его отклониться назад. Сзади меня раздался топот, и чья-то нога ударила меня под ребра. Бок прорезала острая боль.

— Ни в коем разе, — произносит он, переняв жаргон от студентов. — Даже от... — И умолкает, боясь пережать.

Я успел вскочить, обернуться и увидеть, как Страйк поднял для удара обшитый кожей короткий металлический прут. Его рот ощерился в оскале.

Я дал ему возможность кончить замах и нырнул в сторону. Дубинка задела лишь мои волосы. Двумя руками я захватил его руку, вывернул, повернулся, рванул на себя и бросил Страйка через бедро.

— ...от моего влагалища. Так и скажи.

Я швырнул его удачно, вложив в бросок всю свою боль и гнев. Подонок пролетел в воздухе футов шесть и с силой ударился в стеклянную стену. Послышался звон разлетевшегося стекла. Тип на полу стал приподниматься, и я ударил его ногой в челюсть, поймав на встречном движении. Момент удара был выбран точно, носок ботинка вошел в центр щеки, и его челюсть выскочила из сустава и сдвинулась в сторону, словно часть каучуковой маски. Слегка вздохнув, парень потерял сознание. Челюсть его на место не вернулась, что придавало лицу странное выражение.

— Даже от него нет запаха, — признает он. — Особенно от него. Ты — сладкая. Ты моя сахарная слива.

Я огляделся. Никто не нападал. Нападать было некому. Из всей их компании в целости осталась лишь Бэби.

По правде говоря, он боится слишком долго утыкаться лицом в ее промежность из страха, что Бет почувствует запах другой женщины, когда они целуются на ночь — вернее, лишь дотрагиваются губами друг до друга, но за тридцать шесть лет брака это уже вошло у них в привычку.

Некоторое время я не мог сообразить, что означает резкий, пронзительный гвалт, заполнивший зал. Потом понял — это птички. Они невротически кудахтали, вылетая сквозь разбитое стекло. Крылья хлопали по всему помещению. Несколько перьев, кружась, медленно опускалось на пол, придавая картине странный сюрреалистический вид.

— Опиши мое влагалище, Джек. Я хочу услышать. Расслабься.

Правда, нигде не было видно Малыша. Хоть я и повредил его мозги, но на полу он не валялся. Дверь черного хода стояла распахнутой. Фу все еще висел на стойке, пытаясь подняться. До чего крепкий парень этот Фу!

— Прошу тебя, Терри. Это же нелепо.

Я подскочил к нему, но он, кажется, меня не замечал. Бармен прилип к полу.

— Почему, чопорный святоша? Ах ты, этакий еврейский ханжа. Что такого нелепого в моем влагалище?

— Джо, — сказал я. — Дайте мне бутылку виски. Полную, пожалуйста.

— Ничего, ничего, — соглашается он, уничтоженный ее доводами. — Оно у тебя идеальное, роскошное...

Он отклеился от пола.

Я взял посудину за горлышко и с силой опустил ее на череп Фу. Китаец соскользнул со стойки и без задержки проследовал на пол.

— Оно? Что это? К чему относятся все эти милые эпитеты? Идеальное и роскошное.

— Позовите полицию, Джо, — приказал я.

— К твоему влагалищу.

Мое внимание привлекли булькающие звуки, доносившиеся из бывшего птичьего обиталища. Как будто кто-то прополаскивал горло. Я подошел и заглянул внутрь. Страйк лежал на спине, весь залитый кровью. Лицо было в кровавых пятнах, большой клок срезанной кожи болтался на шее.

— Отлично. Продолжай.

Он дышал, и на губах плясали маленькие розовые пузыри.

Джо что-то говорил в телефонную трубку. Бэби сидела за столом, потягивая какое-то зеленое пойло.

Возможно, она придирается потому, что он использует ее влагалище, как и ее саму, без должного внимания, без учета всей картины: запаха, случайных обстоятельств, боли одиночества, когда он выходит из нее, понимания, что он ее употребляет и употребляет брезгливо.

— Ну и влипли же вы, мистер. Теперь берегитесь, — заметила она.

Если бы шея и бок болели не так сильно, я бы расхохотался.

— Оно влажное, — продолжает он, — и мохнатое, и мягкое внутри, как цветок, и растягивается...

— А разве сейчас не надо было беречься?

— Это ничто по сравнению с тем, что вам предстоит.

— Ах, значит, — говорит она, — растягивается. Интересно. И оно любит... скажи мне, что оно любит.

— Возможно, ты и права. Объясни подробнее, Бэби.

Однако сегодня Бэби не желала объяснять что-либо. Вдобавок она уже изрядно надралась. Она лишь сказала, что сидела с друзьями за послеполуденным коктейлем и толковала о былом. Ее друзья — крутые парни, и у них много еще более крутых корешей, которым все это не может понравиться. Я вспомнил предположение Карлоса о том, что Йетс, возможно, «вошел в конфликт» с некоторыми клиентами «Афродиты». Кажется, теперь они будут иметь зуб и против меня.

— Оно любит, когда его целуют и лижут, и с ним играют, и в него входят... не заставляй меня продолжать, Терри. Это убивает меня. Я без ума от тебя, ты это знаешь. Ты — самая славная...

Я уселся так, чтобы видеть бар, Бэби находилась слева от меня. Джо повесил трубку и стоял по стойке смирно, не глядя в нашу сторону. Бэби-сиська была крупной девицей, с щедрыми формами, которые когда-то приносили ей до тысячи зеленых в неделю в «Нью-Фолли» или в других увеселительных точках. Наверное, ей было лишь чуть за двадцать пять, однако лицо и особенно глаза казались много старше.

Бэби мычала «Сан-Луи-блюз». Она так глубоко опускалась в сосуд с зеленым содержимым, что постоянно теряла мелодию, но я припомнил, что «Сан-Луи» всегда был хитом, вершиной ее творчества. Мне довелось видеть ее однажды в «Нью-Фолли», она скользила по сцене в лучах прожекторов практически обнаженная под трогательную, хватающую за душу мелодию «Сан-Луи», доносящуюся из оркестровой ямы. Бэби-киска была хороша, публика ревела от восторга. Возможно, сейчас она вспоминает дни своей славы и не хочет говорить со мной...

— Не говори мне... — со злостью произносит она и, откинув простыню, выпрыгивает из постели, тряхнув задом, который, как она сказала про другое, начал повисать. На ее ягодицах появились складки. Словно чувствуя взгляд Джека на своей спине, она поворачивается в дверном проеме в ванную, тряхнув небольшой прядью цвета кедра, — Джек чувствует, с каким вызовом она выставляет напоказ все свое мягкое тело — белый хлеб без корочки, — как бы призывая его проявить доброту, с чем он недостаточно охотно согласился. При виде ее — обнаженной и такой женственной, такой чувствительной и неуклюжей — у него высыхает рот, он чувствует, как из него выходит воздух его обычно закрытой, добропорядочной жизни. Терри заканчивает за него начатую им фразу: — ...самая славная с тех пор, как Бет стала толстой свиньей. Ты рад предаваться со мной сексуальным радостям, но ты не хочешь произнести слово «секс» из боязни, что она может каким-то образом это услышать. Раньше ты обладал мной и тотчас сбегал, боясь, что Ахмад может вернуться в любую минуту, а теперь, когда он весь день на работе, у тебя всегда есть объяснение, почему ты не можешь задержаться ни на минуту. «Наслаждайся мной» — вот все, о чем я когда-либо просила, но нет, у евреев должно быть чувство вины — это их способ показать, какие они особенные, насколько они выше всех остальных, Господь гневается только на них с их вонючим бесценным заветом. Меня тошнит от тебя, Джек Леви!

Я услышал звук сирены, вышел из-за стола и бросил еще один взгляд на Страйка. Кровотечение не кончилось, но он все еще дышал. Фу лежал рядом со стойкой, скреб пятками по полу. Мимо моей головы пролетела птичка. Сирена смолкла у входа, и на цементных ступенях послышался топот тяжелых ног. Я подошел к двери, открыл щеколду и впустил посетителей.

Первым ворвался сержант Нат Ховинг. Как только я открыл дверь, навстречу ему на улицу с воплем вылетел какаду. Нат выхватил револьвер и заорал громче, чем несчастная птица.

Она захлопывает дверь в ванную, но дверь задевает шерстяной ванный коврик и не сразу закрывается, так что он видит при свете, со злостью включенном, как трясется ее ирландский зад, которого никогда не целовало солнце пустыни.

Узнав меня, он спросил:

— Господи, Скотт! Что здесь происходит?

Позади него топталось еще несколько полицейских. Я просветил их и, указав на Страйка, сказал:

Помрачнев, Джек продолжает лежать — ему хочется одеться, но он понимает, что это будет лишь доказательством ее правоты. Появившись наконец из ванной, где под душем она смыла с себя его, Терри подбирает с пола белье и не спеша надевает его. Ее груди болтаются, когда она нагибается, и именно их она первым делом накрывает, убирая в чашечки бюстгальтера, с гримасой закидывая руки за спину, чтобы сцепить застежку. Затем она продевает ноги в трусики, держась, чтобы не покачнуться, вытянутой красивой твердой рукой за крышку бюро, на котором выстроились масляные краски художника. Сначала одной рукой, потом обеими она подтягивает нейлон, — кудрявая волосня кедрового цвета выскакивает на миг из своего плена над эластичным поясом, словно шапка пены на нетерпеливо налитом пиве. Бюстгальтер у нее черный, а стеганые трусики — сиреневые. Их эластичный пояс находится низко, обнажая выпуклость ее живота, как у самых смелых битников, — правда, она надевает обычные старые джинсы с высокой талией и пятном-двумя краски спереди. Рифленая фуфайка и пара парусиновых сандалий — и она будет полностью оснащена, готовая к встрече с улицей и ее возможностями. Какой-нибудь другой мужчина может украсть ее. Всякий раз, как Джек видит ее нагой, он опасается, что это в последний раз. Его охватывает отчаяние — настолько сильное, что хочется закричать.

— А этому понадобится пластырь. Здесь была еще крошка по кличке Малыш. По-видимому, убрался через черный ход. Ты его знаешь?

— Не надевай ты всего этого на себя. Вернись в постель, Терри, прошу тебя.

— Я знаю, что уголовник по кличке Малыш болтается частенько в спортивном зале Фленинга. Не знал, что он якшается с этой шайкой. Из-за чего началось это кровавое побоище?

— Начали они, но не удосужились объяснить причину. Я интересовался Полом Йетсом. — Нат кивнул. — На кого работают эти придурки? — спросил я.

— У тебя же нет времени.

Нат покачал головой.

— У меня есть время. Я только что вспомнил, что мои наставнические обязанности начинаются только в три. Парень в любом случае пропащий — он из Фейр-Лоун, его родители считают, что я могу натаскать их сына для поступления в Принстон. А я не могу. Ну так как?

— Думаю, в основном на себя. Проверим в городе. Прежде всего расспросим их самих.

— М-м... может, на секундочку. Только прижаться к тебе. Терпеть не могу, когда мы ссоримся. Между нами не должно быть ничего такого, чтобы ссориться.

Через десять минут доктор уже работал в аллее павших героев. Джо клялся, что он ничего ни о ком не знает и только подает напитки. Полиция всех забрала с собой, включая Бэби. Я сказал Нату, что заскочу попозже, поговорю с Сэмсоном и подпишу жалобу. Когда мы уходили, Джо смотрел в потолок, а птички расселись по всему залу. Какаду исчез навсегда.

* * *

— Мы ссоримся, — поясняет он ей, — потому что дорожим друг другом. Если бы мы не дорожили, мы бы и не ссорились.

Было шесть с четвертью, когда я вернулся в пивную, где должно было состояться свидание с Трехглазым. Игги отсутствовал, и я обратился к бармену:

Она расстегивает крючок на джинсах, вобрав в себя живот и вытаращив глаза, так что на секунду выглядит комически, и быстро ныряет под смятую простыню в своем черно-сиреневом белье. В таком виде в ней есть что-то от беспечной шлюхи типа малолетки-потаскушки, вроде некоторых отчаянных девчонок в Центральной школе, и член Джека исподволь начинает пульсировать. Он старается не обращать на это внимания, обнимает ее за плечи — нижние волосы на ее шее все еще влажны от душа — и целомудренно, по-товарищески притягивает к себе.

— Вы знаете Трехглазого? — Он утвердительно кивнул. — У меня с ним предполагалась встреча.

— Как дела у Ахмада? — спрашивает он.

— Вы Скотт?

— Да.

Терри устало отвечает, чувствуя резкий переход от блудницы к матери:

Бармен внимательно оглядел меня.

— По-моему, дела у него идут отлично. Ему нравятся люди, у которых он работает: отец и сын — ливанцы, которые держатся с ним как добрый-злой полисмены. Ахмад обожает грузовик.

— Грузовик?

— Там, за буквой. Крайне нервический тип.

— Это мог быть любой грузовик, но в данном случае — это его грузовик. Каждое утро он проверяет, как накачаны шины, проверяет тормоза, все эти жидкости. Он рассказывает мне про них — про моторное масло, охлаждение для радиатора, жидкость для мытья ветрового стекла, батареи, рулевое управление с усилителем, автоматическую коробку передач... По-моему, это все. Он проверяет, хорошо ли стягивают ремни, и уж и не знаю что еще. Он говорит, что механики на станциях обслуживания, когда занимаются плановыми проверками, слишком торопятся и не делают это как следует. У грузовика есть даже имя — «Превосходный». От «Превосходная домашняя мебель». Хозяева считали, что он и будет превосходным.

Я прошел в мужской туалет. Он казался пустым, но когда я позвал: «Трехглазый», дверца одной из кабинок заскрипела и оттуда высунулась голова. Мне показалось, что его физиономия была худее и бескровнее, чем обычно. Действующий глаз смотрел мне в лицо, а другой целил куда-то в середину груди.

— Что ж, — признает Джек, — это почти так. И это остроумно.

— Куда вы запропастились, Господи? — Он вышел из кабинки. — Деньги с вами?

Эрекция возвращается, пока он лежит, думая о Терри как о матери и профессионале, помощнице медсестры и абстрактном художнике, интеллигентном многостороннем человеке, которого он был бы рад знать, даже если бы она не была противоположного пола. Но его мысли потекли в другом направлении под влиянием ее шелковистого белья, сиреневого и черного, и ее легкой, беспечной манеры отдаваться ему — весь этот ее опыт, все эти любовники, какие были у нее за пятнадцать лет, прошедших с тех пор, как отец Ахмада, не сумев разгадать загадку Америки, сбежал. Даже и тогда она, девушка, выросшая в католической семье, ничего не имела против того, чтобы объединиться с подонком-мусульманином. Она была дикаркой, вне правил. Терри-бля. Священный Терр-ор.

— Да. Но я не уверен, стоит ли это сотенной?

Он спрашивает ее:

— Я тоже не знаю, Скотт. Но мне нужна сотня. Необходимо встряхнуться. Может, сегодня ночью, может, прямо сейчас. Меня петух клюнул, надо сыграть.

— Кто рассказал тебе о евреях и их завете?

— Не знаю. Кто-то, кого я когда-то знала.

— Разорились?

— Знала в каком смысле?

Он бросил на меня полный печали взгляд.

— Знала — и все. Послушай, Джек, разве мы не договорились? Ты меня не спрашиваешь, и я тебе не рассказываю. Меня бросили, и я жила одна в лучшие годы, какие бывают у женщины. Теперь мне сорок. Не ворчи по поводу моего прошлого.

— Я, конечно, не забиваю этим себе голову. Но как мы уже говорили, когда человек тебе небезразличен, появляется собственнический инстинкт.

— Раздавлен. Более тощ, чем французская манекенщица. Я так...

— Разве мы это говорили друг другу? Я что-то такого не слышала. Я слышала только, что ты думаешь о Бет. Несчастной Бет.

— Хорошо, хорошо, вижу, что вы гибнете. Давайте, что там у вас, и я покупаю вам порцию. Десять против одного, что не услышу ничего важного.

— Не такая она уж и несчастная в своей библиотеке. Она сидит за столом справок и разбирается в Интернете куда лучше меня.

— По тому, чтó ты говоришь, она просто чудо.

— Я не хочу, чтобы нас видели вместе. — Он сделал паузу. — Может быть, и вы не хотите тоже. Что вы ищете, Скотт?

— Нет, но она — личность.

— Великолепно. А кто не личность? Ты хочешь сказать, что я — не личность?

Игги изъясняется не очень ясно.

Ирландский характер заставляет вас ценить лютеран. Его член чувствует перемену в Терезе и начинает снова сникать.

— Пол Йетс, Эндон Пупелл. Любая информация о людях по имени Редстоун. — Я включил в свой запрос также Гарлика и парней, напавших на меня в «Афродите».

Он облизал губы, уставился в пол и произнес:

— Мы все — личности, — успокаивает он ее. — Особенно ты. Что же до завета, то перед тобой еврей, который никогда с этим не считался. Мой отец ненавидел религию, и единственные заветы, о которых я слышал, соблюдались по соседству, куда не пускали евреев. А как у Ахмада с религиозностью в эти дни?

— Сейчас мне не повезло, но примерно месяц назад я был в полном порядке, у меня была солидная пачка зеленых. Я отправился в новое заведение за городом, в замок, и немного игранул. Там был Пупелл, он сильно взмок, непрерывно проигрывая.

Она немного расслабляется и падает на подушку. Его взгляд опускается на дюйм в глубину ее черного бюстгальтера. Усыпанная веснушками кожа верхней половины ее груди похожа в какой-то мере на креп, потому что из года в год подвергается вредному влиянию солнца, в противоположность белой, как мыло, полосе с внутренней стороны бюстгальтера. Джек думает: «Значит, другой еврей был здесь до меня». А кто еще? Египтяне, китайцы — одному Богу известно кто. Многие из ее знакомых-художников — мальчишки вдвое моложе ее. Для них она была бы любовницей-матерью. Возможно, потому ее мальчик с причудами, если у него есть причуды.

— Это было в замке Нормана?

Она говорит:

— Точно. Значит, так, Пупелл проигрался в дым. Вам известно, как выглядят эти погорельцы — мертвенный цвет лица, отсутствующий взгляд. По его роже струился пот. Я получил свой крошечный выигрыш и слышал краем уха, как он уговаривал босса принять чек. Наличных у него не хватало. Так или иначе, Пупелл выписал чек и поставил еще пару раз. Я наблюдал всю сцену и поинтересовался, кто это лезет из кожи вон из последних сил. — Трехглазый усмехнулся. — Вскоре я ушел и выкинул его из головы.

— Трудно сказать. Он никогда об этом много не говорит. Малышом он выглядел таким хрупким и испуганным, когда я высаживала его у мечети и он должен был один подниматься по лестнице. А когда я спрашивала потом, как все прошло, он говорил: «Отлично» — и умолкал. Даже краснел. Было что-то такое, чем он не мог со мной поделиться. А теперь, когда Ахмад работает, он сказал мне, что ему трудно всегда быть в мечети в пятницу, к тому же этот Чарли, который постоянно с ним, похоже, не очень соблюдает обряды. Но знаешь, в общем, Ахмад стал более раскованным — то, как он со мной разговаривает, более уверенно, по-мужски, смотрит мне в глаза. Он доволен собой — ведь он зарабатывает, и... не знаю, возможно, я все это вообразила — более открыт для новых идей, не замкнут в эту свою, с моей точки зрения, ограниченную и нетерпимую веру. Он получает свежее вливание.

Трехглазый скривился, потер кожу вокруг стеклянного глаза и направился к умывальнику. Хотя Трехглазый стоял спиной ко мне, я видел, как он выковырнул глаз, пустил воду и начал его мыть под струей, не переставая говорить. Я закурил сигарету.

— А подружка у него есть? — спрашивает Джек Леви, благодарный Терри за то, что она перешла на тему, не имевшую отношения к его собственным слабостям.

— Неделю или две тому назад среди ребят пронесся слушок. Пупелл выписал чек тысяч на пятьдесят, а может, больше, по которому выдали кукиш.

— Насколько мне известно — нет, — говорит она.

— Неплатежеспособный чек?

Джеку нравится этот ее ирландский рот, который она забывает закрыть, когда задумывается, приподняв верхнюю губу с маленьким прыщичком посередине.

— Это как я слышал. Но поскольку Эндон еще дышит, он, видимо, нашел способ расплатиться.

— Знай, Трехглазый, что нынче он купается в зелененьких. Что еще?

— Я думаю, я бы знала. Он приходит домой усталый, я кормлю его, он читает Коран или в последнее время, чтобы было о чем поговорить с Чарли, — газету из-за этой идиотской войны с террором и ложится у себя в комнате спать. На его простынях... — она жалеет, что подняла эту тему, и тем не менее продолжает: — нет пятен. — И добавляет: — Так не всегда было.

— С тех пор я еще пару раз побывал в замке. Пупелл там торчит все время. Иногда выигрывает, но в основном проигрывает, однако играет непрерывно с зеленой рожей. Теперь, пожалуй, все. Годится? — Он закрыл кран.

— А откуда ты узнала бы, что у него есть девушка? — не отступается Джек.

— О-о, он заговорил бы об этом, хотя бы для того, чтобы вызвать у меня раздражение. Он всегда ненавидел моих партнеров. Ему хотелось бы уходить из дома по вечерам, но он этого не делает.

— Возможно, но пока недостаточно.

— Это выглядит не вполне нормально. Он красивый мальчик. А не может он быть голубым?

Я знал, что у него припрятано еще кое-что и он все выложит, конечно, если я не раскошелюсь раньше. Из Трехглазого всегда надо вытягивать информацию, и за сотню я сделаю это. Он бы не запросил такую крупную сумму, если бы не был уверен в том, что я действительно оценю его сведения. Мне приходилось иметь с ним дело раньше, и я знал, что он всегда смотрит в сторону, когда блефует. Поэтому Трехглазый всегда проигрывал в покер.

— Вы знакомы с парнем по фамилии Бендер, не знаю его имени?

Вопрос не расстраивает ее: она об этом уже думала.

— Не припоминаю.

— Я могу ошибаться, но, по-моему, я бы это знала. Учитель Ахмада в мечети, этот шейх Рашид — жутковатый тип, но Ахмад это понимает. Он уважает его, но не доверяет ему.

— Он из местных. Работал вместе с Макгинти и его ребятами. Но поймите, Скотт, что это лишь болтовня. Просто сплетни. Одним словом, есть слух, что Пупелл его пришил.

— Ты говоришь, что знакома с этим человеком?

— Убил человека?

— Я видела его раз или два, когда заезжала за Ахмадом или подвозила его. Со мной он держался очень спокойно и пристойно. Однако я чувствовала ненависть. Я была для него куском мяса — нечистого мяса.

Нечистое мясо. У Джека вновь возникает эрекция. Он позволяет себе минуту-другую сосредоточиться на этом обстоятельстве, прежде чем поделиться с Терри этим, возможно, не к месту возникшим фактом. Он уже забыл, что получает удовольствие просто от того, что это существует — твердый, крепкий, назойливо напоминающий о себе стержень, исполненный самомнения, маленький, недавно заново возродившийся центр твоего существа, создающий впечатление, что ты — больше, чем на самом деле.

— Так говорят. Но это лишь слух. Предположительно это произошло в замке. И на сей раз действительно все. — Он по-прежнему не смотрел на меня.

— А эта работа Ахмада, — возобновляет Джек разговор. — Он проводит на ней много часов?

— О\'кей. Ты рассказал на двадцатку. Давай до конца.

— По-разному, — говорит Терри. Ее тело — пожалуй, в ответ на то, что излучает его тело, — выдает смесь дразнящих запахов, главным образом запах мыла с загривка. Разговор о сыне перестает интересовать ее. — Он освобождается, как только доставляет мебель. В иные дни рано, по большей части — поздно. Иногда им приходится ездить в такую даль, как Кэмден или Атлантик-Сити.

— Забавно. Вы второй человек, интересующийся Пупеллом. Первому я рассказал ту же историю, я имею в виду чек. История ему, кажется, понравилась.

— Непросто это — доставлять мебель.

— Трехглазый, когда это было?

— Еще в прошлом месяце. Наверное, недели через две после того, как я был в замке.

— Они не только развозят мебель, но и забирают ее. У них очень много мебели, бывшей в употреблении. Они оценивают имущество и увозят его. У них есть своего рода сеть покупателей — какую роль играет тут ислам, я не знаю. Большинство их клиентов живут вокруг Нью-Проспекта — это семьи черных. Некоторые их дома, говорит Ахмад, на удивление симпатичные. Ему нравится видеть разные районы, разный образ жизни.

— Мне кажется, я догадываюсь, куда ты гнешь. Выкладывай!

— Нравится смотреть на мир, — со вздохом произносит Джек. — Сначала посмотреть Нью-Джерси. Я это посмотрел, а вот до остального мира не дошел. А теперь, мисс, у нас с тобой появилась проблема.

Он повернулся ко мне лицом. Струйка воды, как слеза, бежала по его щеке.