– Вам нужно в реестр недвижимости, лапочка.

Я поблагодарил ее, прошел по коридору в офис госреестра и переговорил с еще одной теткой за другой стойкой. Назвал ей номера и объяснил, что мне надо. Она показала на конец стойки.

– Подождите вон там. Это займет буквально минуту.

Появилась она опять с толстым томом под мышкой. Бросила его на стойку, просунула толстый палец между страницами и раскрыла его. Быстро пролистала, пока не нашла нужную, потом развернула том ко мне.

– Это то, что вам надо?

Это был акт приема-передачи восемнадцатилетней давности, судя по дате. Я быстро пробежал написанное – все четко и ясно. Мой отец передал Долфу две сотни акров.

– Хотя интересно, – задумчиво произнесла женщина.

– Что?

Она уткнула все тот же толстый палец в документ.

– Тут нет печатей налоговой.

– Что вы этим хотите сказать?

Тетка шумно выдохнула, словно вопрос навалился на нее всей своей тяжестью. Отлистала назад несколько страниц, до какого-то другого акта – в верхнем углу красовалось несколько разноцветных печатей с подписями. Постучала по ним пальцем.

– Печати налоговой, – объяснила она мне, как маленькому. – При приобретении земли уплачиваются налоги. На акт ставятся печати.

Перекинула несколько страниц, вернулась к акту о передаче двухсот акров земли Чейза Шеперду. Поставила палец в углу.

– Нет печатей.

– И что это означает? – спросил я.

Она наклонилась, чтобы прочесть имя на акте.

– Это означает, что Адолфус Шеперд не покупал эту землю.

Я открыл было рот, чтобы задать вопрос, но тетка за стойкой остановила меня поднятием руки и мощным выдохом табачного перегара. Опять склонилась над документом, чтобы прочитать второе имя.

– Джейкоб Чейз ему ее просто подарил.

* * *

На улице жара сразу попыталась придавить меня к земле. Я посмотрел вдоль улицы на соседний квартал, в котором располагалось здание суда – неподвластное времени и суровое даже под ослепительно-белым солнцем. Мне требовалось поговорить с Рэтборном. Он ездил на ферму, пытался поговорить с моим отцом насчет чего-то. Причем каким-то боком упоминался и Долф. Как там выразился мой отец? Я остановился на тротуаре, склонив голову набок, словно чтобы получше услышать слова: «И к Долфу с этими своими разговорчиками тоже не подкатывай. Он ответит тебе то же самое, что и я».

Что-то в этом роде.

Я двинулся по тротуару в сторону здания тюрьмы, громоздящегося впереди, – угловатого и уродливого, с узенькими, словно женское лицо, окошками. Подумал про Долфа, гниющего внутри, а потом прошел мимо и поднялся по ступенькам соседнего здания суда. Кабинеты судей располагались на втором этаже. Предварительной договоренности у меня не было, а приставы на посту охраны чертовски хорошо знали, кто я такой. Они трижды прогнали меня через рамку металлодетектора и охлопали так тщательно, что я не пронес бы мимо них и канцелярскую скрепку, даже если б засунул ее себе в трусы. Я сделал вид, будто они могут развлекаться подобным образом хоть целый день. И все же они пребывали в сомнениях – но здание суда было общественным местом. Не пускать меня у них не было никаких законных оснований.

А вот судейские кабинеты – совсем другая история. Найти их оказалось легко – вверх по лестнице, за офисом окружного прокурора, но так вот с кондачка туда не войдешь. Нету там ничего общественного. Вы войдете, только если судья захочет вас впустить. Дверь представляла собой мощное сооружение из стали и пуленепробиваемого стекла. Здание охраняли две дюжины вооруженных приставов, и любой из них мог завалить меня прямо на месте, если б ему приказал судья.

Я оглядел пустой коридор в обе стороны. За толстым стеклом за письменным столом сидела миниатюрная женщина – лицо цвета чая, желтые волосы и суровые глаза. Когда я нажал на кнопку переговорного устройства, она прекратила долбить по клавиатуре. Глаза ее сфокусировались, женщина подняла палец и вымелась из комнаты так быстро, как только могли нести ее опухшие ноги.

Умчалась сообщить судье, кто именно пожаловал.

На Рэтборне был другой костюм, но выглядел он примерно так же. Может, разве что не столь потным. Он внимательно изучил меня через стекло, и мне было видно, как в голове у него проворачиваются шестеренки. Через несколько секунд он шепнул что-то своей секретарше, которая положила пальцы на телефон. Потом открыл дверь.

– Что тебе надо?

– Минутку вашего времени, – официальным тоном объявил я.

– По какому вопросу? – Его очки сверкнули, и судья нервно сглотнул. Неважно, каков был вердикт – для него я был убийцей. Он шагнул вперед, и его тело заполнило щель в двери. – У нас будут проблемы?

– Почему в тот день вы приезжали к моему отцу? Вот об этом я и зашел поговорить.

– У тебя ровно одна минута, – объявил он.

Я проследовал вслед за ним мимо миниатюрной секретарши с жестким взглядом и встал перед его письменным столом, когда Рэтборн неплотно прикрыл дверь, оставив щелку.

– Она так и ждет повода позвонить приставам, – объяснил мне он. – Лучше не давай ей такой повод.

Он сел, и я сел. Над верхней губой у него выступили крошечные бусинки пота.

– О чем был спор? – спросил я. – Между вами и моим отцом.

Судья откинулся в кресле и поскреб свой паричок согнутым пальцем.

– Давай сразу проясним одну вещь. Закон есть закон, а прошлое есть прошлое. Я судья, а ты сейчас даже не в зале суда, а в моем личном кабинете. Я не принимаю по личным делам у себя в кабинете. Только преступи эту черту, и приставы будут здесь так быстро, что ты просто не поверишь.

– Вы закрыли меня за убийство. Вы закрыли Долфа за убийство. Трудновато тут воздерживаться от личного.

– Тогда можешь уходить прямо сейчас. Я тебе ничего не должен.

Я постарался успокоиться. Повторял себе, что явился сюда по вполне конкретной причине.

Лицо судьи стало темно-красным. В соседней комнате скрипнул стул. Я откинулся на кресле, вдохнул, шумно выдохнул, и Рэтборн улыбнулся улыбкой, которая вызвала у меня тошноту.

– Ну вот и отлично, – сказал он. – Так-то лучше. Я знал, что найдется все-таки хоть кто-то из Чейзов, кто способен проявить благоразумие. – Разложил свои наманикюренные белые руки на столе. – Вот только сумел бы ты убедить проявить такое же благоразумие своего отца…

– Вы хотите, чтобы он продал землю?

– Я хочу, чтобы он подумал о благополучии округа.

– Вот потому-то вас и послали с ним встретиться?

Он подался вперед и сложил руки ковшиком, словно держал в них какую-то большую драгоценность.

– Открываются большие возможности. Возможности для тебя, для меня. Если б ты просто смог убедить его…

– Он живет собственным умом.

– Но ты же его сын. Тебя он послушает.

– Потому вы и согласились принять меня? Чтобы я смог уговорить отца?

Лицо судьи закрылось, улыбки как не бывало.

– Кто-то же должен заставить его разумно посмотреть на вещи.

– Разумно… – повторил я.

– Вот именно. – Он попробовал еще раз улыбнуться, но не вышло. – В вашей семье все движется лишь от плохого к худшему. Сдается мне, что это прекрасная возможность направить твоих родичей в нужную сторону. Заработать кое-каких деньжат. Помочь местному обществу…

Но я уже ничего этого не слышал. Разум забуксовал.

– От плохого к худшему… – повторил я его фразу.

– Да.

– Что вы имеете в виду?

Рэтборн раскинул руки, поднял правую, ладонью вверх.

– Плохое, – объявил он, после чего поднял таким же манером левую руку, изображая чаши весов. – Худшее.

Я указал на правую руку, понимая, что сейчас он сможет прочесть едва сдерживаемый гнев в моем голосе. Понимая, что это доставит ему удовольствие.

– Начнем с плохого, – сказал я.

– Я начну с худшего. – Судья потряс этой рукой. – Еще один близкий человек в тюрьме за убийство. В пределах ваших владений убивают людей и наносят им тяжкие телесные повреждения. Город кипит от возмущения…

– Далеко не все так настроены, – перебил я.

Рэтборн наклонил голову набок, продолжил перечислять громче:

– Рискованные предпринимательские решения…

– Какие еще рискованные решения?

Уголок его рта скривился.

– Долги твоего отца. Я не уверен, что он сможет их выплатить.

– Я в это не верю.

– Это маленький город, Адам. Я знаю тут кучу людей.

– Ну а плохое? – спросил я.

Рэтборн опустил руки, напустил на себя скорбное выражение, которое, как я знал, было насквозь фальшивым.

– А мне и вправду надо объяснять?

Я закусил губу, сильно.

– Твоя мать была замечательной женщиной…

Он проворачивал нож для своего собственного удовольствия. Я понял это и отказался в этом участвовать. Поднялся, показал ему средний палец, а потом развернулся и вышел. Судья проследовал за мной в приемную. Я чувствовал его у себя за спиной, когда проходил мимо письменного стола секретарши.

– От плохого к худшему, – повторил он, и я резко развернулся к нему. Не знаю уж, что секретарша углядела на моем лице, но когда я закрывал за собой дверь, она уже лихорадочно тыкала в кнопки телефона.

Глава 23

Отец был пьян. Он был один во всем доме и пьян просто-таки в лоскуты. Мне понадобилось не более трех секунд, чтобы это понять – в основном потому, что раньше я ничего подобного не видел. Мой родитель всегда свято веровал в то, что излишества допустимы лишь в труде, а во всем остальном следует проявлять умеренность, так что в прошлом, когда я являлся домой пьяный и окровавленный, разочарование исходило от него, словно обжигающие лучи благодатного огня. То же, что я видел сейчас… это было ново, и это было мерзко. Его лицо одрябло и вытянулось, глаза увлажнились. Он заполнял собой кресло, как будто его туда налили. Бутылка была открыта и почти пуста, в стакане оставалось разве что на полпальца. Отец таращился на что-то в своей руке, и странные эмоции клубились в нем, так что черты его лица словно плавали поверх лицевых костей. Злость, сожаление, что-то похожее на веселье. Все это сменяло друг друга короткими отрывистыми вспышками, из-за чего он походил на душевнобольного. Я довольно долго стоял в дверях, и не думаю, чтобы он хотя бы раз моргнул. Прикрой я глаза, то увидел бы нечто серое, тронутое бледной холодной желтизной. Древнего старика в распадающемся на части ломте времени. Я понятия не имел, что ему сказать.

– Убил утром каких-нибудь собак?

Отец прокашлялся, и его глаза поднялись вверх. Выдвинул ящик стола, сбросил в него то, что держал в руке. Потом с преувеличенной аккуратностью задвинул ящик и покачал головой:

– Позволь мне сказать тебе кое-что про падальщиков, сынок. Это лишь вопрос времени, когда они наберутся наглости…

Я так и не понял, говорит ли он про собак или же про людей, требующих от него продать землю, – людей вроде Зебьюлона Фэйта и Джилли-Крыса. Интересно, подумал я, не навалилась ли на него какая-нибудь новая ноша. Нападение и убийство. Долф в тюрьме. Возрастающий долг. Какие еще силы ополчились теперь против моего отца? Расскажет ли он мне, если я спрошу, или я для него просто еще одна обуза? Он поерзал ногами под столом, кое-как выпрямился. Его штаны были измяты, задрызганы понизу грязью. Рубашка с одной стороны свисала из-за ремня. Накрутив обратно крышечку на бутылку бурбона, отец отнес ее к буфету. День придал новый изгиб его спине и еще лет тридцать его походке. Он поставил бутылку и уронил руку на ее горлышко.

– Просто решил выпить за Долфа.

– Есть какие-то новости?

– Мне не разрешили с ним повидаться. Паркс уехал обратно в Шарлотт. Ничего он не может сделать, раз уж Долф его не нанял.

Отец прислонился головой к буфету, и его бледные усы так идеально уловили льющийся из-за приоткрытой дверцы слабенький желтый свет, что это могло быть единственным цветным пятнышком, оставшимся во вселенной.

– Разве что-то изменилось? – спросил я.

Он покачал головой.

– Странные вещи могут происходить в человеческом сердце, Адам… Там достаточно силы, чтобы сломать человека. Это все, что я знаю точно.

– Мы всё еще говорим про Долфа?

Отец попытался взять себя в руки:

– Мы просто говорим, сынок.

Подняв взгляд, он поправил фотографию в рамке на стене. На ней были он с Долфом и Грейс. Ей там, наверное, лет семь – зубы слишком большие для маленького личика, вся так и заливается смехом… Он уставился на нее, и я понял.

– Ты все рассказал Грейс, так ведь?

Отец медленно выдохнул сквозь поджатые губы:

– Она должна была услышать это от кого-то, кто любит ее.

Внезапно меня наполнило отчаяние. Долф был всем, что у нее было, и какую бы крутизну Грейс на себя ни напускала, она по-прежнему оставалась ребенком.

– Как она?

Он шмыгнул носом и покачал головой:

– Хуже некуда.

Попытался опереться на край буфета, но промахнулся. Едва устоял на ногах. По какой-то причине я подумал про Мириам – про то, как она тоже, пошатываясь, бредет по самому краю в практически полной темноте.

– А Мириам тоже сказал? – спросил я.

Отец отмахнулся:

– Не могу я говорить с ней. Я пытался, но мы слишком уж разные.

– Я волнуюсь за нее, – сказал я.

– Ничегошеньки-то ты не знаешь, Адам… Все-таки пять лет.

– Я знаю, что никогда тебя таким не видел.

Внезапная сила влилась в его суставы – гордость, предположил я, которая выпрямила его и придала его лицу медный румянец.

– Я все еще очень далек от того, чтобы объясняться перед тобой, сынок! Чертовски далек.

– Ты и вправду так считаешь?

– Да.

Внезапно меня охватил гнев. Грубый, первобытный и туго перетянутый чувством несправедливости.

– Эта земля была во владении нашей семьи более двух веков!

– Сам знаешь, что это так.

– Передавалась из поколения в поколение.

– Чертовски верно подмечено.

– Тогда зачем же ты подарил две сотни акров Долфу? – вопросил я. – Как ты это объяснишь?

– Ты про это уже знаешь?

– Они говорят, что как раз из-за этого он и убил Дэнни.

– Как это так?

– Владение землей давало Долфу причину хотеть, чтобы ты продал свою. Если б ты продал, он тоже смог бы. Грэнтэм считает, что, наверное, это как раз Долф убивал скот и поджигал хозяйственные постройки. Может, даже писал все эти письма с угрозами. У него, мол, шесть миллионов причин делать нечто подобное! Дэнни тоже работал на ферме. Если он застукал Долфа за тем, что тот действует против тебя, тогда у Долфа был мотив убить его. Это одна из версий, которые они сейчас разрабатывают.

Отец стал проглатывать слова.

– Это просто смешно.

– Да знаю я, черт побери! Сейчас не об этом речь. Я хочу знать, почему ты подарил эту землю Долфу.

Сила, которая так внезапно наполнила его, столь же быстро и бесследно испарилась.

– Он мой лучший друг, и у него ничего не было. Он был слишком хороший человек, чтобы ничего не иметь. Тебе действительно нужно знать что-то большее?

Подняв стакан, старик опрокинул в рот остатки бурбона.

– Пойду прилягу, – сказал он.

– Мы еще не закончили!

Отец ничего не ответил. Просто вышел из комнаты. Я встал в дверях, глядя на его удаляющуюся спину, и в тихом великолепии огромного дома услышал, как он неловко запнулся на нижней ступеньке. От какого бы горя ни страдал мой отец, это было его горе, и при нормальных обстоятельствах я не стал бы влезать. Но нынешние времена были очень далеки от нормальных. Я уселся за его письменный стол и провел руками по старому дереву. Изначально этот стол привезли из Англии, и он верой и правдой служил уже восьмому поколению нашей семьи. Я выдвинул верхний ящик.

Там было полно всякого добра: письма, скрепки, всякая такая белиберда. Я стал искать что-то достаточно маленькое, что могло уместиться в кулаке крупного мужчины. Нашел две вещи. Первой был бежевый самоклеящийся листок для заметок. Он лежал на самом верху. На нем было записано имя: Джейкоб Тербаттон. Я этого Тербаттона смутно знал – банкир какого-то сорта. Я никогда не заподозрил бы в нем источник мучений моего отца, если б не цифры, написанные под именем. Шестьсот девяносто тысяч долларов. Под ними отец нацарапал «первый платеж», а потом дату погашения, до которой оставалось меньше недели. Осознание всего этого поразило меня приступом головокружения. Рэтборн говорил правду. У отца действительно были долги. И тут я подумал, с уколом вины, о выкупе моей доли, на которой он сам настоял, выгоняя меня с фермы. Три миллиона долларов были переведены в Нью-Йорк буквально через неделю после моего отъезда. Потом подумал о виноградниках Джейми и о том, что сказал мне Долф. Устройство виноградников обошлось еще в миллионы. Отец пожертвовал товарными культурами, чтобы это произошло.

Я решил было, что окончательно все понял, но тут обнаружил второй искомый предмет. Он лежал где-то в глубине, забился в самый угол. Мои пальцы наткнулись на него практически случайно – что-то жесткое, плоское и угловатое, гладкое, как шелк, на ощупь. Я вытащил его. Фотография была старой, с жесткой картонной подложкой и загнувшаяся по краям. Поблекшая. Выцветшая. На ней была изображена группа людей, стоящих перед домом, который я знал с детства. Старого. Маленького. Дом заполнял пространство за группой с простодушной незатейливостью, которая сразу притянула мой взгляд. Я опустил глаза, изучая стоящих перед ним людей. Моя мать в платье неопределимого цвета казалась совсем бледной. Руки ее были крепко сжаты на груди, а голова повернута к объективу в профиль. Я коснулся пальцем ее щеки. Она выглядела совсем молодой, и я понял, что снимок был сделан совсем незадолго до ее смерти.

Рядом с ней стоял отец. Тогда ему было под сорок или немного за сорок – широкий, мускулистый, с гладкими еще чертами лица и скупой улыбкой, в сдвинутой на затылок шляпе. Он положил руку матери на плечо, словно помогая ей держаться прямо или удерживая в границах кадра. Рядом с отцом пристроился Долф, упершись руками в бока. Улыбающийся до ушей. Беззастенчиво радостный. А сразу за ним – какая-то женщина, лицо которой частично скрывалось за его плечом. Совсем молодая, наверное, лет двадцати. У нее были светлые волосы, а того, что попало в кадр, было вполне достаточно, чтобы понять, насколько она красива.

Первым делом взгляд зацепился за ее глаза.

Сара Йейтс.

Хоть и ноги у нее были тоже очень даже ничего.

Убрав фото обратно в ящик, я поднялся наверх, чтобы разыскать отца. Его дверь была закрыта, и я постучался. Он не ответил, так что я попробовал повернуть ручку. Заперто. Дверь была в девять футов высотой, крепкая. Я постучал громче, и голос, который донесся из-за нее, был абсолютно лишен эмоций.

– Уходи, Адам.

– Нам нужно поговорить.

– Сыт я уже всеми этими разговорами.

– Папа…

– Оставь меня в покое, сынок.

Он не сказал «пожалуйста», но я услышал это тем не менее. Что-то его грызло. И на самом деле неважно, что именно – Грейс, долг или жесткое падение Долфа. Он был несчастен и жалок. Оставив его в покое, я направился к лестнице. Проходя мимо второго окна, увидел подъезжающую машину. Когда из машины выбрался Грэнтэм, я уже поджидал его возле крыльца.

– Вы приехали сообщить, что нашли Зебьюлона Фэйта? – поинтересовался я.

Грэнтэм положил руку на крышу машины. Он был в синих джинсах, пыльных ковбойских сапожках и рубашке с пятнами пота под мышками. Ветер ворошил его тонкие волосы. Все тот же значок свисал с ремня.

– Все еще ищем.

– Надеюсь, как следует ищете.

– Ищем. – Он прислонился к машине. – Я тут пробежался по вашему досье. Оказывается, в прошлые годы от ваших рук пострадало немало народу, некоторые даже попали в больницу. Как-то я это упустил…

Детектив смерил меня взглядом.

– А еще я прочитал, что случилось с вашей матерью. Потерять кого-то, кого любишь… ну тут можно действительно пуститься во все тяжкие. Когда полон гнева и некуда его приложить. – Он сделал паузу. – Не представляете, почему она это сделала?

– Это не ваше собачье дело.

– Некоторых людей горе так никогда и не отпускает, гнев тоже.

Я почувствовал, как вскипает кровь, горячо промывает вены. Грэнтэм заметил это и улыбнулся, словно пришел к какому-то заключению.

– Прошу прощения, – произнес он. – Искренне прошу прощения.

Вид у него действительно был искренний, но я знал, что со мной играют. Детектив проверял меня на вспыльчивость. Теперь он знал.

– Что вам надо, Грэнтэм?

– Насколько я понимаю, сегодня утром вы побывали в госреестре. Могу я поинтересоваться, с какой целью?

Я ничего не ответил. Если он понял, что я проверял его версии мотива, то должен был и догадаться, где именно я буду искать информацию.

– Мистер Чейз?

– Да так, глянул на кое-какие карты, – сказал я. – Может, прикуплю немного земли.

– Я знаю в точности, на что именно вы глянули, мистер Чейз, и уже обсудил этот вопрос с шефом городской полиции Солсбери. Можете быть уверены, что с данного момента Робин Александер будет исключена из любого этапа текущего расследования.

– Да она вроде и сама уже отстранилась, – сказал я.

– Она переступила черту. Это я попросил ее отстранить.

– Какова цель вашего визита, детектив?

Сняв очки, он почесал переносицу. Внезапный порыв ветра прорезал каналы в высокой траве на полях за колючей проволокой. Деревья согнулись, а потом ветер неожиданно стих. Опять придавила жара.

– Я рациональный человек, мистер Чейз. Я убежден, что большинство вещей следуют собственной логике. Вопрос лишь в том, чтобы определить, в чем именно эта логика. Даже у безумия есть логика, если заглянуть поглубже и в нужное место. Шериф доволен, как развивается ситуация с мистером Шепердом, доволен его признанием…

Грэнтэм пожал плечами, оставив остальное недосказанным. Я закончил за него:

– Но вы – нет.

– Шериф всех вас очень недолюбливает. Полагаю, это имеет какое-то отношение к тому, что произошло пять лет назад, но не знаю, по какой именно причине, и на самом-то деле мне на это совершенно плевать. Что я действительно знаю, так это что мистер Шеперд оказался неспособен предоставить хоть какой-то внятный мотив.

– Может, он никого и не убивал, – сказал я. – Вы говорили с прежней подружкой Дэнни? Она подала на него заявление в полицию. Более чем логично было бы начать с нее.

– Вы забываете, что при убийстве использовался ствол мистера Шеперда.

– Он никогда не запирает дом.

Грэнтэм лишь бросил на меня все тот же беспощадный взгляд, который я уже видел раньше. И тут же сменил тему:

– Шерифу звонил судья Рэтборн – сразу после того, как вы вышли из его кабинета. Он был вроде как испуган.

– Надо же…

– А шериф позвонил мне.

– Так вы явились сюда предупредить меня, чтобы я держался от судьи подальше?

– Вы угрожали ему?

– Нет.

– Ваш отец дома? – Переход был совершенно неожиданным и заставил меня занервничать.

– Он занят, – сказал я.

Взгляд Грэнтэма скользнул по пикапу моего отца, потом поднялся на дом.

– Не возражаете, если я сам посмотрю?

Он двинулся к двери, и я сразу представил отца в его разобранном состоянии. Меня сразу охватило покровительственное чувство, желание немедленно его защитить. В голове затрезвонил тревожный звоночек.

– Да, возражаю, – твердо произнес я, заступая ему дорогу. – Все это далось ему нелегко. Он расстроен. Сейчас не самое подходящее время.

Грэнтэм остановился, сжав зубы.

– Они ведь очень близки, верно? Ваш отец и мистер Шеперд?

– Как братья.

– Ради вашего отца он пошел бы на все.

Теперь я это увидел – то, как это могло быть разыграно. Мой голос наполнился холодом.

– Мой отец – не убийца.

Грэнтэм ничего не ответил, не сводя с меня своих блеклых глаз.

– По какой такой причине мой отец мог бы желать смерти Дэнни Фэйта? – спросил я.

– Не знаю, – отозвался Грэнтэм. – А какая по-вашему причина могла у него быть?

– Вообще никакой.

– Да ну? – Он выждал, но я ничего не сказал. – Ваш отец и Зебьюлон Фэйт очень давно знакомы. Оба владеют тут земельными наделами. Оба сильные люди и, по-моему, вполне способные прибегнуть к насилию. Один хочет, чтобы сделка состоялась. Другой – нет. Дэнни Фэйт работал у вашего отца. Оказался между двух огней. Страсти накалились. На кону большие деньги. Могло произойти все что угодно.

– Ошибаетесь.

– Ваш отец не владеет короткоствольным огнестрельным оружием, но у него есть доступ в дом мистера Шеперда.

Я уставился на него.

– Мистер Шеперд решительно отказывается от допроса с применением полиграфа[30]. Я нахожу странным, что он легко сознается в убийстве и при этом отказывается пройти простейшую проверку, которая может подтвердить его историю. Это вынуждает меня пересмотреть его признание. У меня не остается иного выбора, кроме как рассматривать другие возможные варианты.

Я подступил ближе.

– Мой отец – не убийца!

Грэнтэм поднял взгляд к небу, а потом перевел его на ближайшие деревья.

– У мистера Шеперда рак. – Опять посмотрел на меня. – Вы в курсе?

– К чему вы вообще клоните?

Он проигнорировал мой вопрос.

– Я двадцать лет отработал детективом в отделе насильственных смертей в Шарлотте. Навидался столько убийств, что сейчас едва ли уже все и упомню. Папки с делами об убийстве лежали у меня на столике возле кровати – хотите верьте, хотите нет. Трудно уложить в голове столько бессмысленных смертей. Трудно сфокусироваться. В конце концов однажды я ошибся и отправил в тюрьму ни в чем не повинного человека. Его закололи заточкой в тюремном дворе за три дня до признания настоящего убийцы. – Он примолк и уставился на меня тяжелым взглядом. – Я переехал сюда, потому что убийство в округе Роуан – дело по-прежнему из ряда вон выходящее. У меня есть время уделить внимание жертвам. Время сделать все правильно. – Снял очки, подался ближе. – Я крайне серьезно воспринимаю свою работу и особо не переживаю, что по этому поводу скажет начальство.

– Что вы этим хотите сказать?

– Я видел отцов, готовых безвинно пострадать за грехи своих сыновей, мужей, готовых сесть в тюрьму вместо жены и наоборот. Не помню, видел ли я когда-нибудь, чтобы один друг брал на себя убийство другого, но уверен, что такое вполне может произойти, если дружба достаточно крепка.

– Хватит, – сказал я.

– Особенно если тот, которому грозит тюрьма, умирает от рака и ему нечего терять.

– По-моему, вам здесь больше нечего делать.

Грэнтэм открыл дверцу машины.

– И последнее, мистер Чейз. С нынешнего утра Долф Шеперд поставлен под надзор с целью предотвращения попыток суицида.

– Что?!

– Он умирает. Я не хочу, чтобы он покончил с собой, прежде чем я доберусь до сути всего этого. – Грэнтэм опять нацепил очки. – Передайте своему отцу, что я хочу с ним побеседовать, когда ему станет получше.

Потом он повернулся и был таков – скрылся за блестящим стеклом, в котором отражались высокие желтые облака и глубокая голубизна безветренного неба. Я посмотрел вслед его машине, подумав о тревожной растерянности отца и словах, которые он произнес с такой убежденностью.

«Странные вещи могут происходить в человеческом сердце, Адам. Там достаточно силы, чтобы сломать человека».

Я по-прежнему не понимал, о чем он говорил, но вдруг встревожился. Перевел взгляд с удаляющейся машины Грэнтэма на окно комнаты отца на втором этаже. Оно было чуть приоткрыто, не больше чем на дюйм внизу. Поначалу там не было ничего, а потом занавески слегка пошевелились, словно от ветра.

По крайней мере, так я сказал самому себе.

Да, это всего лишь ветер.

Глава 24

Мне нужно было поговорить с Долфом. Очень нужно. Ничто не имело ни малейшего смысла: ни признание Долфа, ни подозрения Грэнтэма. Единственной – еще более бессмысленной, чем убийство Дэнни Долфом Шепердом – была мысль, что это сделал мой отец. Так что я отправился в изолятор временного содержания, где в посещении мне с ходу отказали. Да, посещения разрешены, но только в определенные часы и только если ваше имя есть в списке, в котором моего имени не было. Это решает сам заключенный, сообщили мне.

– А кто в списке Долфа Шеперда? – спросил я.

Имя Грейс там оказалось единственным.

Я повернулся к двери, но тут же остановился. У охранника был скучающий вид.

– Должен же быть какой-то способ, – произнес я.

Он обвел меня ровным взглядом.

– Неа.

Раздраженный и расстроенный, я отправился в больницу. Отец уже успел рассказать Грейс про Долфа, и я мог только предполагать, какие мысли и чувства сейчас ее обуревают. В ее палате я обнаружил лишь неубранную постель и сегодняшнюю газету. Арест Долфа удостоился первой полосы. Его фотографию поместили под заголовком, гласящим: «УБИЙСТВО НОМЕР ДВА НА ФЕРМЕ «КРАСНАЯ ВОДА».

Факты о смерти Дэнни были скудными, но описания – весьма красочными. «Под покровом бездонного, ослепительно-голубого неба из глубокой трещины в мрачной скале были извлечены частично скелетизированные останки». Хотя шериф назначил пресс-конференцию только на следующий день, «заслуживающие доверия источники» явно увлеклись. Досужие рассуждения и откровенные домыслы расцвели пышным цветом. «Пять лет прошло с тех пор, как на этой самой ферме был убит еще один молодой человек».

Мое фото было на второй странице.

Неудивительно, что отец напился.

Прикрыв за собой дверь палаты Грейс, я отыскал сестринский пост. За стойкой сидела привлекательная молодая женщина, которая сообщила мне в довольно отрывистых тонах, что меньше часа назад Грейс выписали из больницы.

– По чьему решению?

– По ее собственному.

– Она еще не готова выписываться! – воскликнул я. – Я хочу поговорить с ее врачом!

– Я попросила бы вас немного понизить голос, сэр. Врач не позволил бы ей уйти, если б не считал, что ее состояние ей это позволяет. Ради бога, пообщайтесь с ним, если хотите, но он скажет вам абсолютно то же самое.

– Черт бы все это побрал! – в сердцах бросил я и удалился.

Грейс я нашел сидящей на бордюре возле центра временного содержания – к коленям прижат пакет с вещами, голова опущена. Над лицом ее свисали слипшиеся волосы, и она лишь тихонько покачивалась, когда в каких-то четырех-пяти футах от нее проносились автомобили. Я остановил машину как можно ближе к ней и вылез. Она так и не подняла взгляд – даже когда я присел рядом с ней. Так что я стал смотреть на небо, вполглаза присматривая за машинами. Я уже был здесь меньше часа назад. Мы, должно быть, просто разминулись.

– Меня к нему не пустили, – наконец произнесла она.

– Но ты же в списке, Грейс! Ты единственный человек, которого он хочет видеть!

Она помотала головой, и ее голос стал почти неслышным:

– Он под наблюдением для предотвращения суицида.

– Грейс…

– Самоубийства! – Ее голос прервался; она опять начала раскачиваться, и я уже в сотый раз проклял Грэнтэма. Грейс хотела видеть Долфа, а Долф хотел видеть ее. Она могла задать вопросы, которые я задать не мог; но Грэнтэм, гад, поставил его под это чертово наблюдение! Запретил свидания абсолютно со всеми. Я сильно подозревал, что решение Грэнтэма больше преследовало цель предотвратить любые контакты Долфа с остальными людьми, чем попытку наложить на себя руки. Это было умно. И это было бездушно.

Сволочь.

Я взял Грейс за руку – она была вялой и сухой. Ощутил у нее на запястье что-то скользкое и заметил, что она даже не сняла больничный браслет. Опухоли на лице начали спадать, синяки по краям пожелтели.

– Ты знаешь, что у него рак?

Она вздрогнула.

– Он об этом особо не говорил, но эта пакость всегда была где-то рядом, как еще один человек в доме. Он пытался подготовить меня.

Меня вдруг осенило:

– Так вот почему ты не стала поступать в колледж!

В любой момент были готовы появиться слезы, и рука Грейс поспешно метнулась к глазам, прежде чем те успели скатиться по лицу.

– Ну ладно, пошли, – сказал я. – Давай отвезу тебя домой.

– Я не хочу домой, – сказала она. – Мне нужно делать что-то. Что угодно.

– Тебе нельзя тут оставаться. – Она подняла лицо, и я увидел просто-таки воплощение безнадежного горя. – Тут ты все равно ничего не сделаешь.

Я отвез ее обратно в дом Долфа. Все это время Грейс держалась так, как будто где-то в самой ее глубине застрял здоровенный кусок льда. То и дело содрогалась всем телом. Раз я попытался было заговорить, но она меня сразу заткнула:

– Просто отстань, Адам! Ты все равно ничего не сможешь исправить.

Практически те же самые слова, которые я сказал Долфу после того, как мой отец пригрозил убить меня.

Грейс позволила мне проводить ее в дом и усадить на край кровати. Пакет, который она принесла с собой, свалился на пол, руки столь же бессильно упали на кровать ладонями вверх. Я включил лампу и присел рядом. Ее загар поблек, веки тяжело набрякли. Стежки хирургических швов на сухих инертных губах выглядели особенно жутко.

– Может, водички принести? – спросил я.

Она помотала головой, и я заметил, что часть волос у нее подернулась сединой – длинные пряди ярко отсвечивали в свете лампы, словно тонкие стальные проволочки. Я обнял ее за плечи и поцеловал в макушку.

– Я наорала на твоего отца, – тихо произнесла Грейс. – Он пришел в больницу и все рассказал. Хотел остаться со мной, когда выложил все новости. Сказал, что мне нельзя уходить из больницы, что он не разрешает. Я наговорила ему довольно жутких вещей.

– Все нормально, – сказал я. – Он все понимает.

– Ну как мне теперь? – воскликнула она.