Но, если присмотреться внимательнее, становится очевидно, что водсель не умеет делать ничего из того, что является отличительными признаками человеческого рода. Водсели не могут ни сиувиль, ни месништиль, не имеют ни малейшего представления о слане. Этим низкоразвитым скотам не приходила в голову даже мысль об использовании хуншура, их общество настолько примитивно, что хиссиссинов в нем попросту не существует, а уж ни в чайле, ни даже в чайльсинне эти создания вообще не испытывают никакой потребности.

И достаточно заглянуть в их мутные маленькие глазки, чтобы понять почему.

Разумеется, если смотреть на вещи непредвзято.

Вот почему будет лучше, если Амлис Весс так и не узнает, что водсели умеют говорить.

Ей следует быть осторожнее и никогда не упоминать об этом факте в его присутствии. Это не приведет ни к чему хорошему. В подобных случаях поверхностное знание гораздо опаснее абсолютного невежества.

Очень хорошо то, что водселей всегда доставляют в стойло в бессознательном состоянии. К тому времени, когда они снова приходят в себя, уже бывают приняты все меры, чтобы они издавали как можно меньше шума. Это ликвидирует проблемы в зародыше.

Если Амлиса невозможно держать под контролем до отбытия транспортного корабля, то пусть лучше пребывает в неведении.

А уж когда он очутится на борту корабля, отправляющегося домой, вот тогда он сможет дать полную волю своей сентиментальности, своей больной совести и всему прочему. Если он захочет выбросить то, что раньше было водселями, за борт, чтобы подарить своим любимым животным посмертную свободу, то это уже будет не проблема Иссерли.

Ее проблемы гораздо серьезней, чем комплексы сибаритствующих богачей. Ей нужно выполнять свою работу. Это трудная работа, но, кроме Иссерли, никто не может с ней справиться.

Проезжая мимо далморской фермы под Алнессом, она заметила впереди на дороге автостопщика. Он маячил там, где дорога переваливала через гребень холма, прямо посреди открытого поля. Иссерли закрыла окно и включила обогреватель. Ее рабочий день начался.

Даже с расстояния ста или более метров она видела, что мужчина, стоявший на обочине, был могуч, как трактор, и его можно было без опаски запрягать в телегу. Массивное туловище водселя было тем заметнее, что он облачился в оранжевый комбинезон из светоотражающего материала. Его легко можно было принять за экспериментальный дорожный знак или что-то в этом роде.

Подъехав, Иссерли обнаружила тем не менее, что оранжевый комбинезон был таким старым и прокопченным, что во многих местах почернел, как гнилая банановая кожура. Такой грязный и поношенный комбинезон не позволили бы носить работнику ни одной компании, так что его обладатель явно был сам себе хозяин или же вообще не имел никакой работы. И это было хорошо. Безработные водсели обладали очень многими преимуществами. Хотя на взгляд Иссерли они были ничем не хуже тех, кто имел работу, в глазах общества они часто представали отщепенцами и изгоями, одинокими и уязвимыми. Оказавшись в таком положении, они, как правило, проводили остаток жизни, слоняясь на периферии водсельского стада, и из кожи вон лезли, чтобы на них обратил внимание кто-нибудь из высокопоставленных самцов или достигших половой зрелости самок. Они мечтали быть с ними на короткой ноге, но не могли этого добиться, опасаясь, что при попытках приблизиться к подобным особям они понесут серьезное наказание. В каком-то смысле популяция водселей сама отбирала из своей среды кандидатов на заклание.

Иссерли, как обычно, на малой скорости проехала мимо автостопщика. Тот заметил «тойоту», но взглянул на нее только мельком, и взгляд его выражал крайнее безразличие: судя по всему, он прекрасно понимал, что его комбинезон цвета гниющей банановой кожуры будет отвергнут, как плохо сочетающийся с темно-серой обивкой салона. Кроме этой «тойоты» по дороге проезжают еще сотни машин, – казалось, думал он, – так стоит ли волноваться?

Она оценила его при первом же проезде. Он был, вне всяких сомнений, массивен. Может быть, даже чересчур массивен. Избыток сала нежелателен: Унсер, главный технолог, объяснил ей, что сало – не только лишняя прослойка, от которой приходится избавляться: сало пропитывает собой весь организм и портит качество мяса. Или что-то вроде того.

Впрочем, этот водсель вполне мог состоять из сплошных мышц. Иссерли съехала на обочину, выждала там некоторое время, а затем аккуратно выполнила разворот.

Еще она заметила, что этот водсель был абсолютно лыс, на голове у него не росло ни одного волоска, что, впрочем, не имело особенного значения, поскольку в любом случае он стал бы таким к концу откормочного цикла. Но по какой причине водсели лысеют раньше срока? Она надеялась, что дело не в дефекте, способном повлиять на качество мяса, и не в какой-нибудь болезни. Бестелесный голос из телевизора сказал ей однажды, что жертвы раковых заболеваний лысеют. Но автостопщик в оранжевом комбинезоне – вот он, кстати, снова показался впереди – вовсе не был похож на жертву ракового заболевания. Скорее, он был похож на того, кто способен голыми руками разнести на кирпичики онкологическую клинику. А тот водсель с раком легких, которого она однажды подвозила – у него ведь, насколько Иссерли помнила, была уйма волос?

Она вновь проехала мимо плешивого, еще раз убедившись в том, что мышечной массы у того имелось более чем достаточно. Как только представится возможность, решила Иссерли, она снова развернется где-нибудь дальше по шоссе.

Забавно, но раньше абсолютно лысые автостопщики ей ни разу не попадались. С точки зрения статистики, это странно. Его сияющая лысая голова в сочетании с крепким телосложением и нелепым одеянием скорее всего вызывали у нее некоторую неуверенность, которую она продолжала ощущать, даже когда начала тормозить.

– Вас подвезти? – задала она излишний вопрос в тот момент, когда автостопщик уже принялся пропихивать свою тушу в открытую дверцу.

– Угу, – буркнул он, стараясь поудобнее устроиться в кресле. Когда он согнулся, его комбинезон забавно заскрипел. Иссерли надавила рычаг на кресле, чтобы дать возможность пассажиру расправить ноги.

Тот, казалось, был смущен ее участием, и когда наконец уселся, то уставился прямо в стекло, пытаясь при этом застегнуть ремень безопасности; ему пришлось удлинить ремень чуть ли не на пару метров, прежде чем тот сомкнулся на его пояснице.

– Ну вот, – выдохнул он, когда тот наконец щелкнул.

Иссерли тронулась с места, заметив краем глаза, как ее пассажир смущенно покраснел, отчего его голова стала похожа на огромную розовую тыкву, водруженную на вершину грязно-оранжевой кучи.

Только после того, как прошло не меньше минуты, автостопщик медленно повернулся в сторону Иссерли, осмотрел ее с ног до головы и опять уставился в стекло.

«Сегодня мне везет», – подумал он.

* * *

– Сегодня мне везет, – произнес он вслух.

– Это хорошо, – сказала Иссерли, стараясь, чтобы голос ее звучал весело и оптимистично, но по спине у нее забегали холодные мурашки. – Куда путь держите?

Вопрос повис в воздухе, холодея, словно не съеденный вовремя обед, пока не подернулся пленкой застывшего жира. Автостопщик молча продолжал смотреть на дорогу.

Иссерли подумала, стоит ли ей повторить вопрос, но побоялась показаться слишком навязчивой. Инстинктивно она слегка наклонилась вперед и опустила локти, прикрывая грудь.

– А титьки у тебя очень клевые, – заметил автостопщик.

– Спасибо, – сказала Иссерли, чувствуя, как воздух начинает пульсировать от роящихся в нем колючих молекул.

– Такие за одну ночь не вырастут, – хихикнул пассажир.

– Нет, не вырастут, – согласилась Иссерли.

Ее настоящие молочные железы, расположенные с обеих сторон живота, были хирургически удалены в ходе первой операции, а затем, уже во время второй, на ее грудной клетке появились эти пухлые уродливые образования. Хирурги при работе руководствовались картинками из журнала, присланного Энселем.

– Долго пришлось ждать? – спросила Иссерли, надеясь сменить тему беседы.

– Довольно долго, – буркнул плешивый.

– И куда вам нужно ехать?

Иссерли надеялась, что в результате многочисленных повторений этот вопрос наконец проникнет в его мозг.

– В пути решу, – отрывисто бросил он.

– Боюсь, я могу подвезти вас не дальше Эвантона, – сказала она. – В любом случае хоть что-то.

– Ага, – фыркнул он. – Мне все равно.

И снова в наступившей тишине воздух беззвучно пульсировал от наполнявшего салон напряжения.

– И что же заставило вас отправиться сегодня в путь? – преувеличенно громко спросила Иссерли.

– Дела, конечно же.

– Не хотела бы показаться вам чересчур любопытной, – продолжала Иссерли. – Просто очень люблю поговорить.

– А я вот неразговорчив, – сказал плешивый с таким видом, словно это было какой-то унаследованной им по праву рождения привилегией, вроде состояния или титула. Иссерли почему-то не могла не подумать при этом об Амлисе.

– А ты, как я посмотрю, еще та штучка, верно? – спросил автостопщик.

– Я… кто? – удивилась Иссерли, не поняв вопроса.

– Ну, в смысле, секс у тебя на уме, – объяснил он без обиняков, снова покраснев при этом своей тыквенной головой. – Я таких за милю чую. Приключений ищешь, верно?

Иссерли неловко заерзала в кресле и бросила взгляд в зеркало заднего вида.

– Вообще-то я все время работаю, так что мне некогда об этом думать, – сказала она, стараясь не выдать голосом своей тревоги.

– Ерунда, – с чувством возразил плешивый. – Ты об этом прямо сейчас думаешь.

– Да нет, я сейчас думаю о проблемах… о проблемах по работе, – принялась объяснять Иссерли. Она надеялась, что он тогда спросит ее, что у нее за работа, и она скажет, что работает в полиции, только сегодня одета в штатское.

– Девушке с такой внешностью думать о работе вовсе не обязательно, – фыркнул плешивый.

До Эвантона было ехать восемь минут. Надо было ей сказать, что она направляется в Баллахрагган, до которого в два раза ближе, но тогда он, наверное, разозлился бы, что его заставили лезть в машину ради такой короткой поездки.

– Я думаю, немало парней мяли эти твои штуки? – внезапно предположил он, резко возвращая разговор к той самой точке, с которой его тщетно попытались увести в сторону.

– Не так уж и много, – заявила Иссерли. На самом деле верным ответом было бы: «Ни один».

– Не верю, – сказал плешивый, откидывая голову на подголовник и закрывая глаза.

– Но… но это правда, – вздохнула мрачно Иссерли. Если верить электронным часам, с начала их знакомства прошло всего пятьдесят секунд.

Однако вселенная, казалось, услышала наконец ее молитвы. Веки автостопщика смежились, глаза превратились в щелочки, и он, судя по всему, впал в дрему. Он уткнулся подбородком в подвернутый и засаленный воротник комбинезона. Минута пролетала за минутой, но ничто не нарушало тихого урчания мотора и монотонного течения серой ленты дороги перед глазами. До Эвантона оставалось не больше пары миль, когда плешивый заговорил вновь.

– Знаешь, с кем у меня проблемы? – голос его звучал несколько оживленнее, чем раньше.

– Нет, и с кем же? – с облегчением спросила Иссерли, чувствуя, как успокаиваются молекулы в воздухе салона и спадает напряжение.

– С чертовыми супермоделями, – сказал автостопщик.

Иссерли сначала подумала, что речь идет о дорогих автомобилях, затем она решила, что о мультипликационных персонажах, мелькавших по утрам на экране телевизора: стилизованных самках, летящих сквозь космос в перчатках по локоть и сапогах, снабженных встроенными реактивными двигателями. И только открыв было рот, она вспомнила истинное значение этого термина: ведь она видела в новостях пару-другую таких созданий.

– Они вам нравятся? – предположила Иссерли.

– Я их ненавижу.

– Они зарабатывают гораздо больше нас с вами, верно? – предположила Иссерли, даже сейчас не теряя надежды хоть немного разузнать о его жизни.

– И ни хера при этом не делают, – сказал он.

– Жизнь полна несправедливости, – поддакнула Иссерли.

Плешивый нахмурился и сжал губы, готовясь, очевидно, разразиться какой-то пылкой речью.

– Некоторые из них… – начал он, – ну вот, скажем, Кейт Мосс и эта черная, не помню имени… ну, вот никак в толк не возьму. Ну никак.

Он выговаривал слова так, словно нашел их лежащими на улице, как потерянные кем-то драгоценности, которые при нормальном ходе событий он никогда бы не смог позволить себе купить, но которые теперь будет с гордостью всем демонстрировать.

– Что вы не можете понять? – спросила Иссерли, совсем сбитая с толку.

– Куда они девают титьки – вот чего я не могу понять! – воскликнул он, сделав жест на уровне груди своей огромной ручищей. – У супермоделей титек нет совсем. Как им это удается?

– Я не имею ни малейшего представления, кто их там отбирает, – сделала Иссерли жалкую попытку уклониться от ответа, чувствуя, что атмосфера в салоне вновь начинает сгущаться.

– Я уверен, что этим занимаются педерасты! – прорычал он. – Им-то ведь нет никакого дела до титек, в этом все и дело, я уверен!

– Возможно, – согласилась Иссерли тихим, едва слышным шепотом. Она была напряжена, как пружина. Эвантон уже совсем близко, но она знала, что ей понадобится еще немало энергии для того, чтобы избавиться от этого типа.

– А из тебя вышла бы модель первый сорт, – сообщил плешивый, еще раз осмотрев Иссерли с ног до головы. – Напечатали бы не дальше, чем на третьей странице!

Иссерли вздохнула и изобразила на лице кривую усмешку.

– Может быть, меня не берут, потому что грудь слишком большая? – предположила она. – Не как у этих супермоделей.

Ее неуклюжее подражание манере речи плешивого прозвучало фальшиво и заискивающе – она явно потеряла контроль над ситуацией. Боже, что он, наверное, о ней думает!

– Да пошли они к чертовой матери, эти супермодели! – сказал он, словно пытаясь грубовато утешить ее. – Утебя тело гораздо лучше, чем у них. Они не настоящие, эти женщины. Наверное, стероиды принимают. Как русские легкоатлеты. От этого у них съеживаются титьки, вырастают усы и прорезается бас. Какой только чертовщины не творится в этом гребаном мире! Сплошной беспредел! И никто не может нажать на тормоз. Вот чего я никак в толк не возьму.

– Это очень странный мир, – согласилась Иссерли, а затем добавила: – Мы почти приехали.

– Куда приехали? – спросил плешивый подозрительно.

– В Эвантон, – напомнила Иссерли. – Дальше мне с вами не по пути.

– А я так не думаю, – отозвался плешивый тусклым невыразительным голосом, словно беседовал сам с собой. – Я уверен, что нам с тобой еще долго будет по пути.

Сердце у Иссерли в груди принялось бешено колотиться.

– Нет, – повторила она упрямо. – Дальше Эвантона я не поеду.

Автостопщик засунул руку в карман комбинезона и извлек оттуда большой серый нож для резки картона. Лезвие было уже выдвинуто.

– Езжай вперед, не останавливайся, – тихо сказал он.

Иссерли вцепилась в руль, стараясь сдерживать дыхание.

– Вы не сделаете этого, – сказала она.

И тут он наконец впервые засмеялся.

– Сверни налево перед следующим перекрестком, – велел он.

– Так будет лучше… для нас обоих… – говорила, задыхаясь, Иссерли, – …если мы просто остановимся… и я высажу вас.

Она уже положила указательный палец левой руки на рычажок, приводящий в действие иглы с икпатуа.

Но плешивый словно не слышал ее. Старая церковь с замурованными окнами мелькнула с левой стороны. За церковью начиналась длинная, посыпанная гравием тропинка, уходившая куда-то в заросли кустарника.

– А сейчас ты повернешь, – тем же тихим спокойным голосом посоветовал ей плешивый.

Иссерли посмотрела в зеркало заднего вида. Ближайшая машина находилась, возможно, ярдах в ста за ней. Если сейчас заставить себя слегка надавить на газ, а затем затормозить резче, чем она обычно себе позволяла, то к тому времени, когда эта машина догонит ее, она уже будет спокойно стоять на парковке с затемненными окнами.

Она нажала на рычажок.

– Поворачивай налево, я сказал! – рявкнул плешивый. – Налево!

Иссерли почувствовала, как паника охватывает все ее существо, словно газовое облако. В ужасе она перепутала скорости и услышала, как в коробке передач что-то отвратительно заскрежетало. В тот же самый миг ей удалось бросить взгляд на пассажирское кресло. Только теперь до нее дошло, что комбинезон на заднице у плешивого изготовлен из материала, толстого, как коровья шкура, да к тому же еще покрыт сверху дополнительным слоем какой-то желтой ткани, похожей на парусину. Иглам с икпатуа просто не удалось пробить эту преграду.

Иссерли почувствовала внезапный болезненный укол где-то в боку. Это был кончик выдвижного ножа, который, прорезав тонкую ткань ее маечки, вонзился прямо в плоть.

– Да! Да! – испуганно прошипела Иссерли, включив поворотный сигнал и свернув на указанную дорогу. Гравий хрустел под колесами и барабанил по днищу «тойоты». Руки Иссерли вцепились в руль, не в силах расслабиться после внезапного поворота, при каждом вздохе она чувствовала острие ножа, уткнувшееся в ее бок. – Хорошо, хорошо! – кричала она.

Тогда плешивый убрал нож и перехватил руль. Его хватка была мягкой, но крепкой, и со стороны это выглядело так, словно он учил Иссерли вождению. Его рука была вдвое больше руки Иссерли.

– Пожалуйста… подумайте хорошенько… – прохрипела Иссерли.

Он ничего не ответил, но убрал руку с руля, очевидно, уверенный теперь в том, что Иссерли будет выполнять все его приказы. «Тойота» медленно пробиралась через заросшее низким кустарником и заваленное полусгнившими снопами соломы бескрайнее поле. Впереди виднелась небольшая кучка типовых фермерских домиков, представлявших собой в настоящее время каркасы из погнувшихся металлоконструкций, покрытых местами растрескавшимся цементом. Шоссе А-9 уже почти совсем исчезло из зеркала заднего вида, превратившись в узкую серую полоску, похожую на текущую вдалеке реку.

– Поверни направо рядом со штабелем старых покрышек, – скомандовал плешивый. – И притормози.

Иссерли повиновалась. «Тойота» остановилась возле сплошной стены высотой в три и длиной в десять метров. Кроме этой стены, от дома больше ничего не уцелело.

– Вот здесь, – подтвердил плешивый.

Иссерли наконец совладала со своим дыханием. Она пыталась сосредоточиться и начать обдумывать выход из ситуации. Только рассудок мог спасти ее, поскольку бегать она все равно была не в состоянии. И это она, та Иссерли, которая когда-то носилась резво, как овечка! Нет, сейчас она бежать не сможет.

– У меня имеются высокопоставленные друзья, – сказала она.

Плешивый снова рассмеялся: смех его, короткий и сухой, больше походил на кашель.

– Вылезай из машины, – приказал он.

Открыв дверцы, они вышли из машины и ступили на каменистую почву. Плешивый обошел машину, подошел к Иссерли и закрыл дверцу с ее стороны и прижал Иссерли к борту. Продолжая сжимать в одной руке выдвижной нож, он ухватился другой за черную хлопчатобумажную маечку Иссерли и задрал ее наверх, обнажив грудь. Он был так силен, что чуть не оторвал Иссерли от земли, когда майка, скрутившаяся жгутом, застряла под мышками. Иссерли не оставалось ничего другого, как поспешно поднять руки, чтобы позволить плешивому снять с нее одежду.

– Мы можем… превосходно провести время, – предложила Иссерли, сжав грудь в слегка трясущихся от страха руках. – Если вы мне позволите.

На раскрасневшемся лице плешивого невозможно было уловить никакой эмоции. Он отошел от Иссерли на пару шагов, а затем протянул к ней свободную от ножа руку и стал по очереди трогать ее груди зажимая соски большим и указательным пальцами и катая их между ними, словно это были катышки теста.

– Тебе нравится, верно? – спросил он.

– Ммм, – простонала Иссерли.

На самом деле ее груди были абсолютно лишены чувствительности, зато ею в избытке обладал ее позвоночник, который в настоящее время был прижат к выгнутой поверхности автомобиля. От страха и боли на плечах у нее выступил холодный, жгучий пот.

Он мял ее груди бесконечно долго. Пар от дыхания Иссерли и плешивого смешивался в морозном воздухе. Высоко над их головами выглянуло из облаков бледное солнце, отразившись в лысине. Быстро остывающий под воздействием холодной погоды металл двигателя «тойоты» негромко потрескивал.

Наконец, плешивый отступился от сосков и сделал еще один шаг назад.

– Становись на колени, – приказал он.

Пока Иссерли поспешно выполняла этот приказ, плешивый ловко расстегнул свободной рукой застежки на комбинезоне, продемонстрировав под грязной черно-оранжевой шкурой неожиданно белую фуфайку. Расстегнутый до самого паха комбинезон разошелся в стороны. Плешивый извлек свои гениталии, продемонстрировав большую волосатую мошонку. Он еще немного отступил назад, так, что его пенис очутился прямо перед лицом Иссерли.

Приложив нож к шее Иссерли сзади, он слегка уколол ее в затылок лезвием.

– Только чтобы без зубов, поняла? – сказал он.

Его пенис, налитый кровью, гораздо более толстый и бледный, чем человеческий, заканчивался пурпурной асимметричной головкой. На кончике головки виднелось маленькое отверстие, напомнившее Иссерли заплывший глаз мертвой кошки.

– Поняла, – ответила она.

После того, как Иссерли подержала пахнущую мочой плоть у себя во рту около минуты, лезвие ножа стало давить на ее шею гораздо слабее, а вскоре его заменили короткие сильные пальцы.

– Довольно, – простонал плешивый, ухватив ее рукой за волосы.

Сделав шаг назад, он извлек член изо рта Иссерли, а затем внезапно схватил ее за локоть и рванул вверх. Растерявшаяся Иссерли не успела напрячь мускулы, чтобы придать руке характерную для водселей форму, и поэтому она согнулась под разными углами сразу в нескольких суставах, тем самым однозначно выдавая свою человеческую природу. Но плешивый словно ничего не заметил. Именно это обстоятельство вызвало у Иссерли приступ тошнотворного страха, несравнимый со всеми предыдущими.

Как только Иссерли встала на ноги, плешивый толкнул ее в сторону, так, что она оказалась напротив капота «тойоты».

– Повернись, – приказал он.

Иссерли повиновалась, и тогда он вцепился в ее зеленые велюровые брючки и одним рывком сорвал их с нее до самых коленей.

– Боже, – проворчал он у нее за спиной. – Ты что, в аварии побывала?

– Да, – прошептала она. – Простите.

На какой-то краткий миг Иссерли показалось, что сейчас он откажется от своей затеи, но затем она ощутила его руки у себя на спине и почувствовала как они толкают ее вперед, вынуждая лечь животом\' на капот.

В отчаянии она искала в памяти подходящее слово, слово, которое могло бы остановить плешивого. Она знала это слово, но никогда не произносила его вслух, только видела написанным – действительно, сегодня утром его нацарапал соломой на земле тот самый водсель.

– Ужальтесь! – неуверенно воззвала она.

Обе его руки держали ее за поясницу, рукоятка ножа упиралась в спину, а член плешивого тыкался между ляжек, пытаясь отыскать отверстие.

– Пожалуйста, – снова начала Иссерли, которой в голову пришла одна идея. – Давайте я вам сама покажу. Так будет лучше, честное слово.

Распластавшись на крышке капота, прижавшись щекой и грудью к гладкому металлу, она взялась обеими руками за ягодицы и развела их в стороны. Она отлично знала, что ее гениталии навсегда погребены в массе уродливых рубцов, оставшихся после ампутации хвоста, но сами эти шрамы отдаленно напоминали отверстие полового органа водсельских самок.

– Я ничего не вижу, – проворчал плешивый.

– Подойди поближе, – велела Иссерли, с трудом повернув голову, чтобы видеть, как его сверкающая лысина склоняется над ее ягодицами. – Это там, ты увидишь.

А затем, навалившись всем весом на капот «тойоты», Иссерли стремительно вывернула руки назад и вверх. Она ударила, зная, куда метит, и не промахнулась. Указательные пальцы на каждой руке глубоко, по самые костяшки, погрузились в глазницы плешивого, проникнув в горячее, вязкое содержимое его черепа.

Задыхаясь от напряжения, она вытащила пальцы, и руки ее тут же со стуком ударились о капот. Она изловчилась встать на ноги прежде, чем у плешивого подкосились ноги и он рухнул на колени. С брюками, обмотавшимися вокруг щиколоток, Иссерли в панике отпрыгнула в сторону как раз вовремя, чтобы уступить дорогу падающему телу плешивого, который с мясистым шлепком врезался лицом прямо в бампер «тойоты».

– А-а-а-а-а-а-а-а-а! – орала Иссерли от отвращения, истерически вытирая кровавые пальцы о голые бедра. – А-а-а-а-а-а-а-а-а!

Она натянула брюки и споткнулась о свою майку, валявшуюся на земле, схватила ее и, продолжая орать, принялась торопливо натягивать на себя эту грязную, мокрую тряпку. Царапая прилипшим песком и камешками локти и руки, она поспешно раскатала дрожащими руками рукава.

Впрыгнув в машину, она включила зажигание. Двигатель ожил, и Иссерли газанула, вдавив педаль в пол до предела. Затем она задним ходом отъехала от тела плешивого, со скрежетом переключила скорости, и двигатель тут же заглох.

Иссерли собралась завести его снова и уехать, но не смогла устоять перед желанием обтереть пальцы еще раз при помощи тряпки, которой обычно очищала ветровое стекло. И тут она заметила, что у нее отсутствует кусок одного ногтя. В гневе она стукнула кулаками по рулевому колесу. Затем вышла из машины и направилась к телу плешивого, чтобы извлечь из него то, что ни при каких обстоятельствах не должно было лопасть в руки судмедэкспертов.

Это заняло у Иссерли некоторое время, поскольку ей пришлось соорудить некое подобие необходимых инструментов из веток кустарника.

Закончив, она села в машину и поехала в сторону шоссе.

Автомобили на дороге недовольно загудели, когда она попыталась втиснуться в их ряды, выворачивая с гравийной дорожки.

Оказалось, что у нее включен дальний свет.

Ей пришлось выключить его, чтобы быть допущенной в их мирные ряды.

9

Иссерли направилась прямиком в Тарбат-Несс, где она знала один пирс, к которому вела короткая спускающаяся вниз под опасным углом дорога, обозначенная указателем. На указателе стилизованная машина падала в стилизованные волны.

Иссерли очень аккуратно остановила «тойоту» у самого края пирса, поставила ее на ручной тормоз с видом человека, старающегося не упустить ничего важного. Затем облокотилась на руль, уткнулась лицом в руки и попыталась понять, что чувствует. Но она не чувствовала ровным счетом ничего.

На море стоял абсолютный штиль, и поверхность воды блестела как сталь. Иссерли долго смотрела, не мигая, на воду сквозь ветровое стекло. Здесь водились тюлени: об этом Иссерли тоже сообщил установленный неподалеку указатель. Она смотрела на море, может быть, часа два кряду, стараясь не пропустить ни малейшего движения. Стемнело, поверхность моря из стальной стала похожей на тонированное стекло. Если тюлени тут и водились, ни один из них так и не решился показаться на поверхности.

В положенное время начался прилив и облизнул соленым языком пирс. Иссерли не знала, насколько высоко поднимется вода и не унесет ли она «тойоту» в открытое море. Если ее утянет в воду, то она, скоpee всего, утонет. Раньше она очень неплохо плавала но это было еще тогда, когда ее тело имело совсем другие формы.

Она попыталась заставить себя завести машину _и отъехать в более безопасное место, но так и не смогла. Ей просто не приходило в голову никакое другое место. Когда она была еще в состоянии принимать решения, то решила поехать именно сюда, но теперь не знала, что делать. Она останется здесь. Пусть море или поглотит ее, или позволит жить дальше. Да и какое это имеет значение?

Чем дольше Иссерли оставалась на пирсе, тем сильнее становилось ощущение, что она приехала сюда мгновение назад. Солнце двигалось по небосклону, словно обманчивый свет далеких фар, который так и не становится ближе. Волны Северного моря тихо постукивали в днище «тойоты». Иссерли продолжала неотрывно смотреть в ветровое стекло. Какая-то важная мысль постоянно ускользала от нее». Она будет ждать здесь вечно, если это необходимо, пока не вспомнит.

Большое облако в темнеющем небе постоянно меняло форму. Хотя у земли ветра не было, там, наверху, какие-то мощные силы, очевидно, трудились над этим облаком, причем достигнутый результат постоянно их не удовлетворял, и они брались за работу снова. Вначале облако походило на карту какого-то континента, затем приняло форму корабля, затем стало ужасно похоже на кита. Но к наступлению темноты оно расплылось, рассеялось и превратилось в какую-то абстрактную скульптуру, лишенную всякого смысла.

Наконец стало совсем темно, а Иссерли так и не могла решить, что же ей делать дальше. Машину слегка покачивало толчками волн, но ей казалось, что время все еще не наступило.

Ночь пролетела быстро – ведь она длится всего каких-то несколько тысяч секунд. Иссерли не смыкала глаз. Она сидела за рулем и смотрела на ночь. Иногда море, отчаявшись запугать ее, отступало и оставляло «тойоту» в покое.

На рассвете Иссерли несколько раз протерла глаза, затем сняла очки и посмотрела на них, но проблема была не в ней и не в очках, а в ветровом стекле, которое за ночь покрылось инеем. Тело же Иссерли было таким жарким и потным, словно она проспала всю ночь напролет. Но она не спала. Это было невозможно. Она ни на миг не могла покинуть свой пост.

Включив стеклоочистители, Иссерли надеялась вновь обрести обзор. Но этого не произошло. Тогда она попыталась завести мотор. Двигатель слегка кашлянул и затрясся, но затем заглох.

– Сама напросилась, – произнесла Иссерли вслух дрожащим от гнева голосом.

Нужно было что-то предпринимать.

Часом позже стекло оттаяло само, и тогда Иссерли почувствовала боль в боку. Она коснулась бока кончиками пальцев: ткань ее майки в этом месте покрывало нечто, бывшее, скорее всего, свернувшейся кровью. Иссерли в раздражении отодрала ткань от кожи. Вчера ей почему-то показалось, что она вышла из схватки без единой царапины.

Она попыталась пошевелить бедрами или приподнять лодыжки. Ничего не произошло. Ниже поясницы тело ее было словно мертвым. И по этому поводу тоже необходимо было срочно что-то предпринимать.

Иссерли опустила стекло в дверце со своей стороны на пару сантиметров и выглянула в щель. Прилив сменился отливом, оставив на берегу похожие на желе морские водоросли, полуразложившийся мусор и продолговатые камни, густо облепленные теми самыми маленькими моллюсками, которые собирают водсели. Рожки. Да, да – именно так они называются. Рожки.

Вдалеке показались две фигуры, которые двигались по берегу в направлении Иссерли. Иссерли смотрела, как они приближаются, желая в душе, чтобы они повернули назад. Но, как она ни концентрировала силу воли, ей не удалось передать свое желание на расстоянии, и две фигуры продолжали приближаться.

На расстоянии пятидесяти метров или около того Иссерли различила, что это самка водселя с собакой неизвестного пола. Самка водселя была маленькой и хрупкой, одетой в короткую дубленку и зеленую юбку. Ее ноги, тонкие, как прутики, были затянуты в черные колготки и обуты в зеленые резиновые сапожки. Длинные и густые волосы ниспадали ей на лицо. Прыгая со скалы на скалу, водселиха звала собаку голосом, абсолютно не похожим на голоса водселей-самцов.

На собаку была надета попонка из красной клетчатой ткани. Животное все время поскальзывалось, с трудом сохраняя равновесие на скользких камнях. Псина часто оглядывалась и искала взглядом хозяйку. Наконец, когда водселиха с собакой подошли к Иссерли так близко, что та была вынуждена наконец надеть очки, они внезапно остановились. Водселиха помахала Иссерли рукой. Затем она повернулась и пошла обратно, а собака потрусила за ней следом.

Иссерли облегченно вздохнула и снова стала наблюдать за облаками и морем.

Когда «тойота», судя по всему, достаточно обсохла на солнце, Иссерли попыталась снова завести ее. Мотор покорно заурчал, но Иссерли сразу же вновь заглушила его. Она может уехать отсюда в любую минуту, как только почувствует, что пора.

Повернув голову в сторону пассажирского сиденья, она какое-то время разглядывала его изношенную обивку, а затем нажала на рычажок. Две серебристые иголки высунулись наружу, выпрыснув в воздух две тонкие струйки жидкости.

Иссерли откинулась на спинку кресла, закрыла глаза и тихо заплакала.

10

Заметив автостопщика, Иссерли всегда сначала проезжала мимо него, чтобы оценить добычу и дать себе время на обдумывание ситуации. Так она поступала всегда. Так она поступила и сейчас. Она заметила автостопщика. И проехала мимо.

Ей требовались особи с развитой мускулатурой. Маленькие, худосочные экземпляры не представляли для нее интереса. Этот оказался как раз маленьким и худосочным. Он не представлял для Иссерли интереса. И она поехала дальше.

Вставало солнце. Физический мир в настоящий момент не существовал для Иссерли, если не считать серой ленты асфальта, разворачивавшейся под колесами «тойоты». Природа отвлекала ее от работы. А Иссерли не хотела отвлекаться.

Шоссе А-9 казалось пустынным, но это только на первый взгляд. В любой миг могло случиться все что угодно. Вот почему Иссерли не сводила глаз с дороги, Где-то со стороны пассажирского сиденья, над передним колесом, вновь раздалось постукивание. Она слышала это постукивание и раньше. Одно время оно, казалось, исчезло, но на самом деле просто притаилось где-то в корпусе машины. Это начинало надоедать Иссерли, Закончив работу и вернувшись на ферму, она найдет причину этого постукивания ремонтирует машину.

* * *

Через два с половиной часа ей снова попался автостопщик. Иссерли вначале всегда проезжала мимо, чтобы дать себе время на обдумывание ситуации. И она снова проехала мимо.

Автостоп щи к держал в руке большую картонную табличку, на которой было написано «ПЕРТ. ПОЖАЛУЙСТА». Этот автостопщик лысым не был. И не носил комбинезон. Его тело было скорее плечистым, чем крупным: V-образный торс на длинных ногах. Не слишком ли тощие у него ноги? Выцветшие джинсы плескались на ветру вокруг них. Судя по всему, сегодня выдался очень ветреный день.

Иссерли вернулась назад и вновь попыталась оценить свою находку. Руки у автостопщика были хороши. Плечи просто великолепны. И грудь тоже казалась прекрасно развитой, несмотря на тонкую талию.

Совершив еще один разворот, она проехала мимо автостопщика в третий раз. У него были курчавые, непокорные рыжие волосы и толстый вязаный свитер из разноцветной шерсти. Все водсели в таких свитерах, попадавшиеся до сих пор Иссерли, оказывались безработными изгоями общества. Иссерли иногда даже казалось, что носить подобную одежду в качестве знака отличия их заставлял какой-нибудь административный орган.

Так что и этот водсель, стоявший сейчас перед ней, скорее всего отщепенец. А ноги – что ж, ноги нарастут в процессе откорма.

Она притормозила и свернула на обочину. Автостопщик, широко улыбаясь, побежал к машине.

* * *

Иссерли открыла дверцу с пассажирской стороны, намереваясь спросить что-нибудь вроде «Вас подвезти?».

Но внезапно до нее дошла вся абсурдность подобного вопроса. Разумеется, подвезти. Зачем бы тогда он держал в руках большую картонную табличку, на которой было написано «ПЕРТ. ПОЖАЛУЙСТА»? Все было и так ясно, и без лишних слов в данной ситуации вполне можно было обойтись.

Молча Иссерли смотрела, как автостопщик застегивает на себе ремень.

– Я очень… большое вам спасибо! – сказал он со смущенной улыбкой на лице, приглаживая руками свою пышную шевелюру, которая тут же упала обратно ему на лоб. – Я уже начал слегка замерзать.

Иссерли молча кивнула и попыталась выдавить из себя ответную улыбку. Она была не вполне уверена, вышло у нее что-нибудь или нет. Ей показалось, что координация движений лицевых мышц с движениями губ удавалась ей сегодня хуже обычного.

Автостопщик смущенно пролепетал:

– Я могу положить мою табличку к себе в ноги, да? Это не будет мешать вам переключать скорости?

Иссерли вновь кивнула головой и газанула. Собственная неразговорчивость начинала тревожить ее саму: казалось, что у нее что-то не в порядке в горле и она полностью утратила власть над своим речевым аппаратом. Сердце ее бешено колотилось, хотя ничего еще не произошло и острой необходимости принимать решение пока не существовало.

Собравшись начать беседу, Иссерли открыла рот, но тут же поняла, что это было большой ошибкой с ее стороны. Она чувствовала, что звук, зарождавшийся в ее горле, вряд ли покажется водселю вразумительным, поэтому тут же закрыла рот.

Автостопщик нервно теребил подбородок. У него была мягкая рыжая бородка, такая редкая, что издали Иссерли ее не разглядела. Он снова улыбнулся и покраснел до ушей.

Иссерли сделала глубокий, нервный вздох, включила сигнал поворота и тронулась в путь.

Она заведет беседу, как только почувствует, что к ней вернулся дар речи.

* * *

Автостопщик вертел в руках свою табличку, слегка наклонившись вперед и пытаясь время от времени поймать взгляд Иссерли. Но та постоянно отводила глаза в сторону. В замешательстве он откинулся на спинку сиденья, потер холодные руки, чтобы согреть их, а затем спрятал в мохнатые рукава своего джемпера.

Он пытался придумать, что бы такое сказать, чтобы она почувствовала себя непринужденно. И вообще, зачем она остановилась и взяла его, если настолько не желает с ним разговаривать? Наверное, у нее на это были какие-то свои причины. Он должен догадаться, какие именно. Судя по выражению, которое он успел заметить у этой женщины на лице перед тем, как она отвернулась, она умирает от усталости, так что, возможно, она просто боялась, что заснет за рулем, и решила, что присутствие пассажира поможет ей взбодриться. В этом случае она, скорее всего, ждет, что он будет развлекать ее болтовней.

Это его не сильно порадовало: в болтовне он был не особенно силен. Долгие философские монологи удавались ему гораздо лучше; например, разговоры которые они вели с Кэти поздней ночью, покурив травы. Жаль, что он не может предложить этой женщине косяк: затянувшись, она явно бы немного расслабилась.

Вместо этого можно было бы, например, побеседовать о погоде. Не так, как обычно говорят об этом все, а попытаться рассказать ей, как он на самом деле чувствует себя в такие дни, когда небо похоже… похоже на снежное море. Когда вся эта застывшая вода, весь этот мелкоизмельченный лед висит у тебя над головой в количестве, которого хватит на то, чтобы погрести под ним целую страну, но не падает вниз, а парит легкими облаками в небе. Чудо, да и только!

Он снова посмотрел на женщину за рулем. Она вела машину, словно робот; спина ее была такой прямой, будто кто-то вставил в нее стальной стержень. У него сложилось впечатление, что ее совершенно не волнуют красоты природы. Вряд ли на этой почве у них может завязаться беседа.

– Привет, меня зовут Уильям, – сказал он наконец. Возможно, это следовало сделать гораздо раньше. Но ведь все равно рано или поздно ему пришлось бы нарушить затянувшееся молчание. А то она промолчит так всю дорогу до Перта. И если она проедет все сто двадцать миль, так и не обменявшись с ним ни словом, к концу пути у него точно съедет крыша.

Возможно, он сказал эту фразу с какой-то идиотской американской интонацией – как ему помнилось, примерно таким образом официанты обычно представляются клиентам. Возможно, следовало начать беседу как-нибудь более естественно, например: «Кстати, меня зовут Уильям». Словно он вспомнил в середине непринужденной беседы, что забыл представиться. Только, к сожалению, никакой непринужденной беседы и в помине не было.

Да, в этой женщине несомненно есть нечто странное, но что именно?

Уильям размышлял об этом в течение целой минуты, пытаясь позабыть о собственной неловкости и вместо этого сосредоточиться на незнакомке. Он посмотрел на нее так, как посмотрела бы Кэти, окажись она на его месте. Кэти обладала бесспорным умением разбираться в людях с первого взгляда.

После отчаянных попыток достучаться до женской интуитивной составляющей психики, Уильям быстро пришел к заключению, что у этой женщины большие проблемы. С ней стряслась какая-то беда, и она явно еще не совсем отошла от шока.

А может, он, как обычно, все драматизирует? Дэйв, приятель Кэти, всегда выглядел так, словно еще не отошел от шока. Он выглядел так на протяжении всех лет, что Уильям его знал. Возможно, он таким родился. И тем не менее эта женщина явно излучала какие-то странные вибрации. Гораздо более странные, чем Дэйв. И она явно была в плохой физической форме.

Тусклые волосы, сбившиеся в колтуны со следами чего-то, похожего на солидол, торчали во все стороны под самыми разными углами. Было совершенно очевидно, что она давненько не смотрела на себя в зеркало. От нее пахло, вернее – если быть уж совсем категоричным, – воняло прокисшим потом и морской водой.

Ее одежда была заляпана засохшей грязью. Вероятно, она упала или стала жертвой какого-то происшествия. Имеет ли он право поинтересоваться ее самочувствием? Она может обидеться, если он что-нибудь скажет по поводу ее внешнего вида. Она может даже решить» что это – сексуальное домогательство. В наше время мужчине не так-то просто проявить человеческое участие по отношению к незнакомой женщине. Вместо этого полагается быть с ними вежливо-учтивым, что вовсе не одно и то же; в таком стиле он общался с работницами центра трудоустройства. Но вот говорить незнакомой женщине, что у нее красивые сережки или волосы – или, например, что она вся в грязи с головы до ног, – этого совсем не полагается.

Вероятно, это неизбежные издержки цивилизации. Два животных или двое дикарей никогда бы не стали волноваться по таким мелочам. Если бы один из них испачкался, то второй принялся бы вылизывать его, или расчесывать, или как-то иначе помогать ему. И никто бы не увидел в этих действиях никакой сексуальной подоплеки.

А может быть, в нем просто говорит ханжа? Он ведь относится к этой женщине в первую очередь как к женщине, верно? Она – женского пола, он – мужского. Это реальность, в конце концов. И, если смотреть правде в лицо, одета она более чем легкомысленно для такой погоды. Он не видел такого декольте, пожалуй, с тех самых пор, как выпал первый снег. Ее груди были подозрительно тугими и торчали неестественно прямо, несмотря на свою величину. Скорее всего, подкачала их силиконом. Если так, то жаль. Это же огромный риск для здоровья – если силикон вытечет из оболочки, то может начаться рак. Зачем? Любая женщина и так прекрасна сама по себе. Маленькие груди приятно держать в руке, они такие теплые и уютные. Именно это он всегда говорил Кэти, когда она впадала в уныние, после того как им в почтовый ящик бросали очередной каталог нижнего белья.

Но, возможно, эта женщина просто носит один из этих дьявольских лифчиков, которые поднимают грудь. Ни один мужчина никогда не научится до конца разбираться во всех этих хитростях. Он внимательно изучил ее сбоку от талии до подмышек, пытаясь различить какие-нибудь признаки стального корсета или иной адской машины того же рода. Но ничего не увидел, если не считать небольшой дырки на майке, похожей на отверстие от шипа на колючей проволоке или на ветке кустарника. Ткань вокруг отверстия была испачкана какой-то засохшей гадостью. Кровь? Ему так хотелось бы знать это точно. Жаль, что он не врач – врачу позволительно задавать такие вопросы. Может, притвориться врачом? Он знал о медицине довольно много после того, как пережил беременности Кэти, ее мотоциклетную аварию, инсульт отца и наркоманию Сьюзи.

«Извините, но я доктор, – мог бы начать он, – и я случайно заметил…» Но он ненавидел ложь. «Плетем слова, как кружева, выдумывая ложь, легко запутаться в сетях, когда впервые врешь»,[5] – не так ли сказал Шекспир? А Шекспир был вовсе не дурак.

Чем дольше он смотрел на эту девушку, тем больше странностей в ней замечал. Ее зеленые велюровые брючки явно претендовали на ретро-шик в духе семидесятых – если не обращать внимания на грязные коленки, разумеется, – но при этом она явно не обладала ногами танцовщицы из ночного клуба. Короткие ноги, едва достающие до педалей, слегка подрагивавшие под тонкой тканью, могли принадлежать скорее больному тяжелой формой церебрального паралича. Он внимательно осмотрел промежуток между сиденьями, тайно надеясь увидеть складное кресло на колесиках. Но там лежала только поношенная куртка с капюшоном – одежда, в которой он легко мог себе представить эту женщину. Ботинки на ее ногах отдаленно напоминали «Док Мартине», но были гораздо более громоздкими и походили на те деревянные колодки, на которых ковылял Борис Карлов во «Франкенштейне».

Но самым странным в этой девушке была ее кожа. За исключением груди, где она была гладкой и бледной, все остальные видимые участки имели одну и ту же странную фактуру – они походили на спину недавно охолощенного кота, на которой только что начала отрастать шерсть. И повсюду шрамы: вдоль края ладоней, вдоль ключиц и в особенности на лице. Он не видел толком ее лица, которое было скрыто спутанной гривой волос, но успел разглядеть его, когда садился в машину, и еще тогда заметил шрамы на подбородке, шее, носу и под глазами. И к тому же – эти толстенные линзы на глазах. Наверняка она носит очки с самым большим минусом, какой только известен окулистам, потому что через эти очки ее глаза кажутся размером с блюдечки.

Он давно зарекся судить людей по внешности. Главное то, что у человека внутри. Но когда у женщины столь необычная внешность, это не может не оставить глубокого отпечатка и на ее душе. История ее жизни, какой бы она ни была, возможно, трагична, возможно, героична, но в любом случае – неординарна.

О, как его подмывало расспросить ее!

Будет грустно, если он так никогда и не узнает правды. Ему придется всю жизнь теряться в догадках. Он это знал. С ним такое уже случалось. Однажды, лет восемь назад, когда у него у самого была машина, он подвозил какого-то мужчину, и тот вдруг прямо при нем начал плакать навзрыд. Уильям не спросил у мужчины, что с ним случилось; ему было всего двадцать лет, он изображал из себя крутого парня, и подобные вопросы роняли его достоинство. Когда они прибыли в пункт назначения, мужчина перестал плакать, поблагодарил Уильяма и вышел из машины. С тех пор по крайней мере раз в неделю Уильям вспоминал этого человека и размышлял, почему тот плакал.

«С вами все в порядке?» Такой вопрос был бы вполне уместен и приличен – в этом он не сомневался. Если она оборвет его, это будет не так обидно. Но возможно, что и не осечет, и тогда завяжется беседа.

Уильям облизал губы, готовясь нарушить молчание. Его сердце начало учащенно биться, он стал дышать быстрее. То, что она совсем не смотрела в его сторону, тоже не помогало делу. Он попытался прочистить горло, как это обычно делают герои кинокартин, но затем опять покраснел до ушей, осознав, каким идиотом при этом выглядит. У него что-то екало в груди или, может, в легких – гулко, словно басовый барабан.

Ситуация становилась попросту нелепой. Она не могла не слышать, как тяжело он дышит. Не дай бог, ей взбредет в голову, что он собирается на нее наброситься или что-нибудь в этом роде.

Уильям набрал в легкие побольше воздуха и решил не спрашивать эту женщину ни о чем, по крайней мере до тех пор, пока не найдется достойного повода. Может быть, позже такой все же появится.

Если бы ему только удалось тем или иным образом рассказать ей о Кэти, это бы наверняка ее сильно успокоило. Узнай она, что он – семейный человек с двумя детьми, она бы поняла, что он не станет пытаться ее насиловать или склонять к сожительству. Но как же ему завести разговор на эту тему, если она молчит как рыба? Не может же он брякнуть с бухты-барахты: «Да, кстати, у меня есть любимая подруга»? Он будет выглядеть полным идиотом. Нет – хуже, чем идиотом: законченным психом или припадочным.

Вот до чего ложь довела этот мир. Вся ложь, сказанная людьми с начала времен, вся ложь, которая еще будет сказана. Это цена, которую нам всем приходится платить за то, что доверия между людьми больше не существует. И именно поэтому два разумных существа не могут приблизиться друг к другу без задней мысли, как это делают звери, даже с самыми невинными намерениями. Цивилизация, будь она неладна!

Уильям надеялся, что ему удастся запомнить все эти свои мысли, чтобы обсудить их с Кэти по возвращении домой. Похоже, думал он, ему удалось сделать очень важное открытие.

Впрочем, возможно, если он начнет слишком много рассказывать Кэти об этой женщине, которая его подвезла, та поймет его неправильно. Например, когда он однажды стал рассказывать ей о своей бывшей подруге Мелиссе и о пешем походе по Каталонии, который они проделали вместе, все кончилось очень плохо, хотя сейчас Кэти, можно сказать, уже практически простила его за тот вечер.

Господи, ну почему эта девушка так упорно не хочет с ним разговаривать?

* * *

Иссерли в отчаянии смотрела на асфальтовую ленту шоссе. Она все еще не могла разговаривать, а ее пассажир, судя по всему, просто не хотел. Как всегда, инициативу приходилось проявлять ей. Как всегда.

Большой зеленый дорожный знак сообщил, что до Перта остается сто десять миль. Необходимо срочно сказать ему, докуда она может его подвезти. Но она и сама не имела ни малейшего представления докуда. Она посмотрела в зеркало заднего вида. Дорога была пуста, хотя разглядеть хоть что-то в сером свете, сочившемся сквозь снежные тучи, было почти невозможно. Все, что ей оставалось, – это вести машину дальше, вцепившись руками в руль и сдерживая крик страдания, застрявший в глотке.

Даже если бы ей удалось завязать разговор, от одной мысли о том, сколько сил придется приложить, чтобы поддерживать беседу, у нее перехватывало дыхание. Судя по всем признакам, ее пассажир был типичным образчиком самца водселя – глупым, необщительным, но изворотливым, как хорек. Она начнет с ним говорить, а в ответ услышит только невнятное мычание, односложные ответы на ее изобретательные вопросы, а при первой же возможности он снова замкнется в себе и замолчит. Она будет играть в свою игру, он – в свою, и это может продолжаться часами.

Иссерли внезапно обнаружила, что она просто больше не может заниматься всем этим.

Не отрывая взгляда от унылого шоссе, расстилавшегося перед ней, она поняла, что ее унижает вся бессмысленность этих предосторожностей, все эти утомительные хождения вокруг да около, словно сидящее рядом существо – это некая драгоценная жемчужина, которую она должна аккуратно извлечь из раковины. От нее требовалось сверхчеловеческое терпение – и все ради чего? Ради водселя – такого же, как миллиарды других водселей, топчущих поверхность этой планеты. Ради нескольких упаковок разделанного мяса.

Почему она должна тратить столько усилий ради того, чтобы день за днем разыгрывать одну и ту же сцену? Неужели ей придется провести за этим занятием весь остаток жизни? Бесконечно устраивать эти представления, из кожи вон лезть только для того, чтобы в большинстве случаев возвращаться с пустыми руками и на следующий день начинать все сначала?

Она больше не могла выносить это.

Иссерли вновь посмотрела в зеркало заднего вида, а затем скосила глаза вбок. Ее глаза встретились с глазами автостопщика; автостопщик покраснел, тяжело дыша, и лицо его расплылось в идиотской улыбке. Сама инородность его животной внешности подействовала на Иссерли как пощечина. Она ощутила нечто, похожее на тошноту, вроде той, которая возникает после большой потери крови, и почувствовала удушающую ненависть.

– Хасуссе, – прошипела она сквозь сжатые зубы и привела в действие иглы с икпатуа.

Водсель начал валиться на нее, но она вернула его на место толчком ладони. Тогда он повалился в противоположную сторону, ударившись головой о стекло. Иссерли включила сигнал поворота и съехала с дороги на придорожную стоянку.

Остановив машину, но не выключив мотора, она нажала на кнопку, чтобы затемнить стекла. Впервые она проделывала это в полном сознании и памяти. Обычно, когда приходил этот момент, она парила где-то в космосе, но сегодня она чувствовала под собой сиденье «тойоты» и видела свои руки, прикасавшиеся к приборному щитку. Окна машины начали приобретать цвет темного янтаря, внешний мир сначала помутнел, а затем полностью исчез, и тут в салоне включилось освещение. Откинув голову на подголовник, Иссерли сняла очки и прислушалась к отдаленному шуму машин, пробивавшемуся сквозь урчание двигателя.

Ее дыхание было, как она с удивлением заметила, абсолютно нормальным. Сердце, которое, насколько ей помнилось, слегка колотилось, когда она подсадила водселя, стучало теперь абсолютно ровно.

В чем бы ни заключалась проблема, которую Иссерли испытывала в прошлом, когда теряла власть над своими физическими реакциями, видно было, что теперь она от нее полностью избавилась.

Она наклонилась к ящику для перчаток и открыла его. Две слезинки скатились из ее глаз и упали на затянутые в джинсы колени автостопщика. Она нахмурила лоб, не в силах объяснить себе причину, вызвавшую их появление.

* * *

Иссерли возвращалась на ферму Аблах, мучительно размышляя над тем, что произошло.

Разумеется, все дело во вчерашней истории… или она случилась позавчера?… Иссерли была не вполне уверена, сколько именно времени провела в машине на пирсе… но в любом случае дело именно в той истории… пожалуй, она выбила ее из колеи, с этим трудно поспорить. Но теперь все в прошлом. «Что было, то сплыло» – как выражаются вод… как кто-то выражается.

Она уже ехала мимо заброшенного сталелитейного завода, и значит, была почти дома, а рядом с ней лежал крупный, мясистый водсель, как это уже не раз случалось в прошлом. Жизнь продолжалась, работа спорилась. Прошлое исчезало у нее за спиной, превращаясь в еле различимую точку в зеркале заднего вида, а будущее, сверкая фарами, мчалось прямо в лоб «тойоте», требуя от нее безраздельного внимания. Она увидела указатель на Аблах и включила сигнал поворота.

* * *

Миновав Кроличий Холм, она внезапно поняла, что чувствует себя просто ужасно. Но она решила, не теряя лишнего времени, взять себя в руки и тут же придумала, что ей нужно сделать для того, чтобы почувствовать себя гораздо лучше. Она ощущала внутри себя чужеродное тело. Очень небольшое чужеродное тело – ничего такого, из-за чего стоило бы беспокоиться всерьез. И все же – чужеродное.

Чтобы окончательно прийти в себя, чтобы стать нормальной, нужно было от него избавиться.

И, ей показалось, она знала, как это сделать.

* * *

Остановив машину перед входом в коровник, Иссерли несколько раз нажала на клаксон, в нетерпении ожидая, когда наружу выбегут мужчины.

Дверь откатилась в сторону, и в ней, как обычно, появились Энсель и пара его дружков, имена которых она никогда не пыталась запомнить. Энсель, как обычно, кинулся к машине, торопясь заглянуть в окно с пассажирской стороны, чтобы увидеть, что Иссерли привезла на этот раз. Иссерли приготовилась выслушивать обычные пошлые комплименты касательно качества доставленной добычи.

– С тобой все в порядке? – спросил вместо этого Энсель через стекло. Он смотрел прямо на Иссерли, полностью игнорируя обмякшее тело водселя в плохо подогнанном светлом парике и кое-как надетой куртке. – У тебя… эээ… вся одежда в грязи.

– Я ее постираю, – ледяным тоном ответила Иссерли.

– Разумеется, разумеется, – сразу пошел на попятную Энсель, испуганный ее тоном. Он открыл дверцу, и тело водселя, прислоненное к ней, вывалилось наружу, словно мешок с картошкой.

Энсель испуганно отпрыгнул в сторону, затем смущенно фыркнул и попытался обернуть промашку в свою пользу.

– Ух какой… отличный экземпляр, верно? – покосился он на Иссерли. – Один из лучших за все время.

Иссерли не снизошла до ответа. Она распахнула дверцу со своей стороны и вышла из машины. Энсель, который уже занялся вместе со своими напарниками перетаскиванием водселя, встретил ее появление изумленным взглядом.

– Что-то не так? – прохрипел он, пытаясь закинуть свою ношу на край тележки. Рукав шерстяного свитера, надетого на водселя, растягивался так легко, что хвататься за него было совершенно бесполезно.