По музейным правилам, если он разрешал постороннему человеку прийти в музей в неурочное время, он сам должен был этого человека сопровождать. А ехать вечером в музей ему не хотелось…

– Ну, Альберт Иванович, я вас очень, очень прошу! – мурлыкала Алена. – Я вам буду очень, очень признательна!

Она добавила в свой голос сексуальную хрипотцу и повторила:

– Я буду очень признательна! Моя признательность не будет иметь никаких границ!

В этом голосе Альберту Ивановичу послышалось обещание. Альберт снова вздохнул – на этот раз мечтательно.

Алена Птицына, научный консультант, присланный из Университета перед открытием в музее эпохальной выставки искусства Древнего Востока, поразила его в самое сердце.

Он ожидал увидеть засушенную научную мымру, а к ним в музей приехала яркая молодая красотка, которой место было не на научной кафедре, а на конкурсе красоты или на подиуме модного дефиле.

— Я сказала... — Вздрогнула, судорожно глотнула, всхлипнула и произнесла: — ...ему все равно не остановить нас — мы сбежим.



Тем не менее эта красотка была кандидатом наук и старшим научным сотрудником. И на ее счету числились десятки серьезных статей и научных работ.

Лежа с Шебой, Эллелу вертелся во сне, одежда под ним скрутилась, прихватив с собой белую пыль с пола пещеры, образовавшую шишки. Сквозь сон он чувствовал эти шишки и тело Шебы, пребывавшей в забытьи, но время от времени принимавшейся, как он, вертеться, — они были словно два каркаса, вращающихся на параллельных вертелах, соприкасающихся с шуршаньем, испытывающих голод и жажду, рожденных иссушенными органами, которые уже не чувствуют боли. Однако это состояние, на которое не действуют ни масса внезапно появляющегося света, ни краски, ни взаимосвязь явлений, составляющая бессмертное сознание Эллелу, не стирало существования лежащей рядом женщины с ее запахом, печалью и теплой кожей под одеждой, которая за время путешествия по Балаку выцвела, словно от стирки в чересчур горячей воде. В его сонном мозгу присутствовало сознание, что он должен быть благодарен ей за то, что она сопровождает его, хотя ему, как марксисту, следовало бы считать, что у нее не было иного выбора: либо сопровождать его, либо бродить нищей по улицам. Но что это, если не нищенское существование — этот путь по кремнию под звездами, а теперь смерть в пещере, усеянной презервативами и салфетками «Клинекс», равно как и другими свидетельствами помойки любви? Во сне Эллелу выросла арка жалости и горестной благодарности к этому созданию, появившемуся из его ребра, к его напарнице, и криптой накрыла тело Шебы, ее податливые губы, ее иссиня-черный лоб, гладкий и округлый, словно кафельный купол. Тут в нос ему ударил запах водки, а губами он почувствовал воду.

Альберт Иванович, интересный ухоженный господин средних лет, любил женщин. Но на работе его окружали или интеллигентные старушенции, всю жизнь проведшие среди допотопных экспонатов, или бледные, бесцветные, худосочные мымры, у которых впереди были такие же безрадостные перспективы.

— Проснись, черножопый! — мне в ухо прокричал тарги, и моей первой мыслью, когда я очнулся, было, что это, наверное, русские, которые украли голову короля, ибо только они могли быть настолько антропологически тупоумными в своей любвеобильной изолированной культуре и безбрежных территориях и не знали, что туареги — исконные враги Ванджиджи: они порабощали приречное королевство, когда были сильны, и отступали в пустыню, когда слабели.

На их фоне Алена Птицына выглядела особенно привлекательной… Правда вела она себя сдержанно, держалась с ним строго, а что еще было делать, когда эта старая галоша Розалия тащилась за ними по пятам, вперивши свои очки им в спину и ни на минуту не отвлекаясь.

Туареги считали нас рабами, а мы их — дьяволами, дьяволами пустыни, которые воют, как харматтан, и закрывают материей рот, потому что у них нет челюстей и их мерзкие, жестокие крики вырываются прямо из дырки в горле. У туарегов, пришедших мне на помощь, были замотаны рот и нос, — видны были лишь светлые волчьи глаза и слышен приглушенный голос.

Но теперь все будет по-другому…

— Эта черная девка — ничего живчик, а?

Альберт Иванович представил, что окажется с Аленой один на один в залах своего музея, в их романтической полутьме, и сердце его взволнованно забилось…

— Спокойно, у них у всех сифилис.

– Я вас очень, очень прошу! – повторила Птицына, еще добавив в свой голос сексуальности.

– Хорошо… – сдался Альберт Иванович, – я сейчас приеду.

И он отправился в музей.

Они обменивались этими замечаниями так, будто у меня нет ушей. Один из них был в очках в стальной оправе, и, когда его товарищи увидели, что я проснулся, он обратился ко мне на арабском, принятом в Ираке, и, попав в затруднение со словарем, перешел на сентиментальный французский.

Однако на полпути с ним произошел неприятный инцидент.

Он ехал по Загородному проспекту, когда его машину неожиданно подрезал какой-то неказистый «Опель».

— Поднимайтесь, господин президент! — воскликнул он, справившись с языками. — Вы почти подошли к концу вашего путешествия! Дорога стала легче! Да здравствует Куш! Vive le peuple et la fraternité socialiste et islamique! Écrasez l\'infâme capitaliste, monopolisé et trés, trés décadent![50]

Альберт Иванович резко затормозил, но было слишком поздно, и он врезался в эту чужую машину.

Несколько туарегов с бесстрастными незавешенными лицами и синими запястьями и щиколотками мыли Шебе ноги и расчесывали волосы. Хотя моя дорогая девочка слабо улыбнулась мне, веки ее свежеподсурмленных глаз то и дело невольно закрывались.

Раздался отвратительный скрежет.

Это правда: дорога вверх стала легче. Ближе к вершине она была менее крутой, и там, где тропа могла показаться непроходимой, была проложена полоса асфальта, достаточно широкая, чтобы по ней могла проехать тележка для игроков в гольф, а со стороны пропасти сделано заграждение из выкрашенной в зеленый цвет трубы. Желтые надписи предупреждали: «СЫПЛЮТСЯ КАМНИ» и «ПРОХОД СЕРНОБЫКОВ», другие уведомляли о приближении к ПЕЩЕРЕ ОРАКУЛА, ГОВОРЯЩЕЙ ГОЛОВЕ и по-русски к МАВЗОЛЕЮ ЭДУМУ ЧЕТВЕРТОГО. Мой старый бурый багажный верблюд, которому дали баррель украинского проса (а может быть, небрасского сорго?), чуть не танцуя, шел на своих тощих ногах, неся роскошное маленькое тело Шебы, которой потихоньку кто-то дал несколько орешков колы, и она их жевала, погружаясь в экстаз. Я чувствовал себя как человек, еще не вполне оправившийся после очень глубокого сна: физически я спешил, чувствуя, как от ожидания усиленно бьется сердце, а духовно бродил в тумане, пытаясь найти причину смутного сознания вины от чего-то недоделанного, чего-то грозящего бедой. Дорогу, наспех проложенную по розовым скалам и пропастям, пересекал недавно проложенный фуникулер. Место пересечения, помеченное крестиком, вызвало у меня в памяти что-то неприятное, о чем я все время старался забыть.

«Опель» остановился, из него выскочил лохматый тип и с ходу накинулся на Альберта Ивановича:



– Ты что, первый день за рулем? Права купил? Глаза залил? Смотреть надо, куда едешь!

– Слушай, ты сам виноват! – попытался отбиться Альберт. – Это ты меня подрезал!

— Ты рехнулся, — решительно, убежденно сказал Оскар Икс, точно произнося заученную речь. — Посланец называет таких, как ты, черным человеком с головой белого. Человече, ты чего-то грустишь. Ты зловредный, и ты грустный. Я умываю руки: снимаю с себя ответственность за тебя. И хочу выбросить тебя из головы. Ана ля аарифука[51]. Народ ислама на тысячу процентов против того, что ты затеял. Смешение рас — это преступление против чистоты. Слово Господне недвусмысленно объявляет: лучше пусть черный мужчина спарится с ленивой, вымазанной в дерьме свиньей или с самкой крокодила, чем позволит белой дьяволице завладеть его черным пенисом.

– Ты сзади ехал и дистанцию не держал, значит, по-любому ты виноват! – возражал хозяин «Опеля».

В образах этого приговора Феликс усмотрел наспех сделанную подсечку, издевку. Но не увидел на лице Оскара издевки или сострадания. Ты перестаешь узнавать людей, когда они заходят за завесу веры. Он сказал:

Альберт Иванович вышел, осмотрел повреждения и предложил обменяться телефонами и разойтись по-хорошему.

— Ты же знаешь Кэнди. Ты любишь ее.

– Нет, так не пойдет, будем ждать ГИБДД! – настаивал лохматый. – Пускай они все своими глазами увидят! – Он достал телефон и начал набирать номер.

— Я терплю ее, — сказал Оскар. — Но я никогда не любил ее. Она отпрыск тех, кто нас порабощает, кто плюет на нас, когда пожелает. Эта женщина плюет и на тебя, а у тебя не хватает смекалки вытереть свое проклятое лицо. — Он глотнул овальтина, и на губах у него осталась пена.

Тут в кармане у Альберта Ивановича зазвонил его собственный телефон.

Малыш Барри попытался прийти на помощь Феликсу.

Альберт Иванович поднес телефон к уху и услышал сексуальный голос очаровательной Алены:

— Ее вырастили слишком чистенькой, — сказал он. — Ей надо немного опуститься, но она не хочет вымазаться в настоящей грязи. И вот она в темноте рассказывает себе сказку. Она представляет себе тебя одновременно сутенером и клиентом. Так эти благополучные девчонки из высших слоев общества доставляют себе удовольствие, и ты тут ни при чем. Принимая это на свой счет, ты глубоко ошибаешься. Я не говорю, что белые и черные не могут жить вместе, они вынуждены жить вместе. То, что черные должны держаться своего народа, о чем без конца твердит Элиа Пул, — это же чистый бред. Но в данном случае, имея в виду тебя и маленькую мисс Каннинхэм, я говорю: это будет полнейший бред. Ты не знаешь Америки, а она не знает Африки.

– Альберт Иванович, вы скоро? Я уже у входа в музей! Только меня этот ваш противный охранник не пропускает, говорит, без вас не имеет права…

— Возможно, мы знаем друг друга.

– Алена, извините, но я тут попал в аварию…

– Ох… что же делать? Вы там надолго застряли?

— Вы знаете друг друга в темноте, — сказал Барри. — А что вы увидите на свету? Ее мамочка — тряпка для мытья посуды, а ее папочка — деревенщина, который поджарит тебя, если найдет нужную кнопку. Поцелуй ее и простись — ты окажешь этим услугу и ей, и себе. Я не говорю о черных или коричневых, — я просто говорю с тобой. Если бы вы с ней были оба зеленого цвета, я бы все равно сомневался в объединении вас как людей.

– Боюсь, что надолго…

— Слепым к цвету быть нельзя, — вставил Репа Шварц. — Такого не существует.

– Как же быть?

— Вы все говорите с парнем так, будто у него есть выбор, — возмутилась Эсмеральда. — Если у него и был выбор, теперь выбора у него нет. Ему его навязали. Он увяз выше головы и уже не может сказать «нет».

– Дайте мне охранника…

— Садись на самолет в Тимбукту — вот и будет «нет», — сказал Репа.

Алена тут же передала телефон отставнику, и Альберт Иванович сказал тому:

Феликс чувствовал себя загнанным в угол, затолкнутым туда в деловитой американской манере. Его возмущала их попытка заставить его раскрыться и вмешаться в его судьбу, в планы, которые он выращивал; не мог же он объяснить им, что все те истины, которые они выдвигали, были осторожно учтены в его плане, включены в его хитроумно построенный бюджет, так что в конечном счете все будет сбалансировано. Кэнди, правда, навязалась ему и увлекла его, но мы способны заставить себя выйти за свои пределы лишь чуть-чуть, а в остальном вынуждены вести игру с силами, которые пытаются на нас воздействовать. Феликс в упор посмотрел на Оскара и сказал:

– Николай Степанович, пропустите ее!

— Я читал Книгу книг, как рекомендовал Посланец. «Женщины — это твои поля, ну и иди в свои поля, если тебе хочется».

– Под вашу ответственность! – отвечал бдительный охранник.

Оскар поморгал и ответил цитатой:

– Под мою, под мою…

— «Не сочетайся браком с язычницами, если они не твоей веры. Верующая рабыня лучше идолопоклонницы, хоть она и может пленить тебя».

На этом разговор прекратился.

Гаишники все не ехали, и вдруг водитель «Опеля» резко изменил настроение.

— Господь сохрани нас, — произнесла Эсмеральда.

– Ладно, – сказал он Альберту. – Обменяемся телефонами, потом разберемся…

В двери закусочной показалась Кэнди — даже издали, сквозь дым и звон посуды, будущий Эллелу заметил, что она плакала. Новые неприятности с родителями, или с Крейвеном, или с какими-нибудь другими белыми лекторами. Она, стесняясь, подошла к их черному столу, чувствуя, что и тут ее недолюбливают. Тем не менее в честь весны она надела желтый свитер и белую плиссированную юбку. Феликса, словно приливной волной при появлении луны, приподняло со стула.

– Давно бы так!

Разозлившись, Оскар Икс вскочил с места.

Альберт Иванович тут же позвонил на вахту музея, но охранник сказал ему, что консультантка уже ушла.

— Не желаю я больше заражаться, — объявил он так, чтобы все слышали, — общаясь с клоунами-полукровками и лакеями обреченной расы дьяволов. — А Феликсу повторил, четко выговаривая слова, точно отрепетировав: — Ляанату Аллаху алейка[52].

Так что ехать в музей не имело смысла, и разочарованный Альберт Иванович вернулся домой.

И вот сейчас охранник в упор смотрел на него и повторял:

И ушел, забрав с собой Второй храм и Третий храм, веселые совместные поездки, Братство. Словно волна горячего воздуха ударила в лицо Феликса от его проклятия, — впервые он это почувствовал в детстве, узнав, что у него не было отца. И этой горячей волной был Аллах. Аллах — это суть вещей, невозможность их изменить. Друзья наши все для нас умирают, некоторые еще прежде, чем мы родились.

– Вы мне лично по телефону сказали, ее пропустить!

– Сказал… – с тяжелым вздохом согласился Альберт Иванович. А что ему оставалось?

Давайте на минуту отступим на тонкую почву психоисторической гипотезы. У нашего молодого героя (не такого уж молодого в глазах его шумных советников: к 1958 году он подходил к двадцати шести годам) была жажда абсорбции, которая побуждала принимать то, что должно было бы его отталкивать: он увез из Соединенных Штатов не только испуганную Кэнди Каннинхэм в голубом льняном костюме, но и Народ ислама, воспринятый им как некий вариант бежевого идеализма, состоящего из смешения суровости, ксенофобии, порядочности и изоляционизма. Подобно тому как иммигранты, поселившиеся в Новом Свете, сохраняют в местах своих этнических поселений народные танцы и кухонные рецепты, которые уже давно отошли в прошлое на родине, Эллелу придерживался иссохшего стилизованного варианта веры, от которой отошел в середине шестидесятых Оскар Икс, когда скандалы, связанные с сексуальным блудом Посланца (от него забеременели не одна, а две секретарши!), привели к кровавому исходу — на 166-й улице Западной стороны Нью-Йорка был убит его шеф-министр раскольник Малкольм. Так что Народ ислама был просто еще одной преступной шайкой. Разочаровавшийся Оскар поступил стажером в чикагскую полицию и с ненаигранным энтузиазмом помогал топить длинноволосых демонстрантов во время съезда демократов в 1968 году, а в это время его отринутый брат разжигал революцию, которая сбросила Эдуму IV и принесла в Нуар, переименованный в Куш, исламский социализм.

Оставалось ему, конечно, найти эту самую Алену и выяснить ее версию событий.



Он набрал тот номер, с которого она звонила накануне, но равнодушный механический голос ответил ему, что данный номер не обслуживается.

У Альберта засосало под ложечкой.

Теперь дорога была уже везде заасфальтированной, на ней валялись порванные бумажные билеты и обертки от фруктового мороженого. Вокруг нас кружили голуби — они трепетали и важно вышагивали, но не отлетали, объевшись раздавленным жареным картофелем и просыпавшейся кукурузой. Первыми, кого мы увидели, были китайцы — небольшая группка официальных визитеров в голубовато-серых пижамах со множеством карманов и в очках массового производства с проволочной оправой (и наверняка с одинаковой диоптрией), покоившихся на их толстых щеках в то время, как они, оторвав взгляд от путеводителей, смотрели с улыбкой, прищурясь, на что-то наверху, что было еще не видно нам. Мы вышли на них из-за поворота, и, словно увидев еще одно специально припасенное для них местное чудо — запыленного переодетого президента и его одуревшую от наркотиков, восхитительную компанию, шедшую пешком и ехавшую на верблюдах, китайцы в едином порыве покорно повернулись и, поморгав, перенесли все свое внимание на нас. Судя по всему, они были потрясены, когда усталый верблюд направился прямо на них, презрительно выпятив нижнюю губу, и заставил их расступиться и сгруппироваться по краям дороги. Они принялись обмениваться шутками на своем забавном птичьем языке.

Однако он снова взял себя в руки и позвонил на кафедру Университета, где работала Алена Птицына, и спросил, может ли он с ней поговорить.

– А Алена Викторовна сегодня не пришла на работу, – ответила ему секретарша.

Как эти конфуцианцы попали сюда? Ответ на этот вопрос ждал нас за следующим поворотом дороги, за которым обнаружилась стоянка, очищенная от взорванных пластов, и на ней — шесть или семь больших туристических автобусов, одни — полосатые, как зебры, другие — пятнистые, как жирафы. На их боках значилось название занджского туристического агентства, того самого, которое в других направлениях показывает изумленным чужестранцам сквозь дымчато-голубые стекла окон, погружающих нашу Африку в вечный полумрак, океаны стад на танзанийских лугах, высеченные в скалах соборы Лалибелы, неисчерпаемые соляные копи низины Данакиль и прочие суровые чудеса этого континента, самой впечатляющей чертой которого является отсутствие Человека. Для таких автобусов граница с Занджем была недалеко, и предприниматели явно не встречали тут препятствий. Надо мне создать их.

– Не пришла… – как эхо, повторил Альберт, и неприятные ощущения под ложечкой многократно усилились.

— Закрою границу, — сообщил я Шебе. — Это же бестактно.

И тут охранник сообщил ему, что прибыли люди из полиции.

— А по-моему, это к лучшему, — протянула она из своей отключки. — Можно еще лимонаду?

– Ага…

Это были два человека – один средних лет, лысоватый и плотный, другой – молодой, курносый, с оттопыренными розовыми ушами.

Мы были постоянными покупателями в киоске с прохладительными напитками, в котором хозяйничал изгнанный из племени джерма, продававший шипучее питье всех цветов.

Этот лопоухий носился по залам музея, как молоденький фокстерьер, и заглядывал во все углы.

– Он твой дядя?

— Вся утлая экология Балака, — сказал я ей, — истощена.

Старший же сразу прошел в кабинет Альберта Ивановича и молча уставился на него строгим пристальным взглядом.

– К несчастью для меня.

— Там еще много осталось, — заметила она.

Наконец, когда молчание стало невыносимым, он произнес:

– Ого! – Она посмотрела на него прищурившись. – Господи Боже. Йестин Томас, вот ведь имечко из прошлого. А знаешь, теперь, когда ты об этом сказал, я вижу, что ты на него похож.

— Достаточно одного микроба, чтобы убить гиганта, — пояснил я ей. — Я за это шкуру спущу со старика Комомо.

– Что именно у вас пропало?

– Да ни хера подобного! – Гет все еще наслаждался новизной ощущений от использования ругательств в присутствии чьей-то мамы. Он, как ему показалось, очень по-мужски отхлебнул из банки с пивом.

– Монета.

– Когда-то Йестин был очень красивым парнем.

– Всего одна монета? – в голосе полицейского прозвучало удивление – мол, из-за такой мелочи нас вызвали!

– Господи, мам, ну ты никак без этого не можешь, да?

– Она очень редкая… да что я говорю – она уникальная. Другой такой не существует.

– И дорогая?

В дверях появился Тал. Он стоял там в футболке с Jesus and Mary Chain и паре потертых старых «ранглеров», и Гет просто поверить не мог в то, что раньше не осознавал его крутизны.

Вамфумель Комомо — пожизненный президент Занджа: рост — шесть и шесть десятых фута, вес — триста семьдесят фунтов. Он носил (и до сих пор носит, но для моего спокойствия оставим это описание в прошлом времени) ослепительные одеяния, каждый рукав которых был такого сложного рисунка, что швеи лишались зрения, и корону из позолоченного черепа оскаленного гепарда. Самое скверное: он любил флиртовать. Этому научили его англичане. Они флиртовали с ним: захватили в плен, когда он возглавлял партизан, посадили в тюрьму, объявили о казни, а потом, когда стали вздыматься волны свободы и они вынуждены были убраться восвояси, Комомо вдруг сделали президентом в обмен на обещание не сгонять белых поселенцев с плодородных земель и с небольшого морского побережья. В территорию Занджа был включен жалкий порт на Красном море, — так ребенок, глядя в сторону, протягивает пальчик и дотрагивается до мокрой краски. Основная территория Занджа была столь же неплодоносной, нерентабельной и величественной, как Куш. Но старик Комомо с его живописными регалиями в виде шкур диких кошек, декоративными оторочками и военными медалями менее значительных европейских стран без устали флиртовал с международным сообществом: пригласил американцев построить ему завод по опреснению воды, а затем выгнал их; пригласил русских обучать его воздушные силы, а потом прогнал и их; он доил даже австралийцев и постсукарновских индонезийцев, прося о помощи в виде строительства шоссе, завода по переработке фосфатов или трансляционной антенны в милю высотой. Теперь его любимцами были китайцы, тянувшие ему железную дорогу из его паршивого маленького порта в дурацкую новую столицу Занджомо, которую он распорядился построить в глубине страны в прославление Комомо; планировка улиц в ней была заимствована у барона Османа, правительственные здания скопированы с фотографий забытых всемирных ярмарок, а главным украшением должен был служить бронзовый сталагмит с изображением хитрого лица Комомо в подражание «Бальзаку» Родена, который скорее всего лишь на неделю переживет свою модель, так как к тому времени зять и соперник старого любителя пристраивать родственников уже расплавит этот монумент на пули. На древней одежде Комомо не было ни складочки, не украшенной за счет приватных доходов, которые он взимал с корпораций тубабов так же беспечно, как его предки, вожди каннибалов, взимали дань с арабских работорговцев; флиртовал он и со всеми слоями населения своей страны, появляясь в страусовых перьях в степной деревне и в каске — в копях, где добывают магнезию, утихомиривая африканцев с помощью налога на лавочников-индусов, а поселения азиатов с помощью публичных чтений «Упанишадов»[53], уравновешивая свои осуждающие выступления против Яна Смита и по-прежнему привилегированного Клуба атлетов Занджа фотографиями, на которых он целуется с заезжим дьяволом или местным «землевладельцем» и «бизнесменом», громко, с тщательно взвешенными децибелами прославляя «чистоту племен наших великих африканских масс» и «полнейшую непредвзятость нашей конституции по части цвета кожи». Американской прессе нравился этот искусный клоун — на ее фотографиях он походил на негатив Санта-Клауса. А теперь Комомо затоплял мою чистую, нищую, но гордую страну автобусами, набитыми живностью в виде третьеразрядных чу-шмо, немецких фотографов-энтузиастов, английских старых дев, выискивающих, чем бы поживиться, болгар, любопытствующих датчан, итальянских археологов и помешанных на путешествиях американских студентов, которых родители, пропойцы и адюльтерщики, подбивают уехать из дома и дать капитализму спокойно умереть, — и все это ради того, чтобы посмотреть на мертвую голову в мертвом центре Дурного края.

– Очень дорогая!

На следующее утро, когда Марго подбросила их до городка, Гет стоял в носках для регби на ковре цвета синий электрик и оглядывал собственную комнату новыми глазами. Дешевые обои с опилками были выкрашены в идиотский цвет голубой липучки для плакатов. На кровати – покрывало с эмблемой футбольного клуба «Ливерпуль». Плесень на подоконнике и белых плинтусах, по поводу которой мама сказала: «Ничего, не растаешь». Он достал из кармана открытку и поставил на батарею – и почувствовал, что в его жизни произошло нечто значительное. Он был в восторге от Макса Бекмана и его крика.

Полицейский достал старомодный блокнот, что-то в нем записал и произнес единственное слово:

Иногда, когда Гет оглядывался назад на свою дружбу с Талом, у него возникало ощущение, будто он тогда заключил союз со всей семьей Йейтсов. Они кружили ему голову: блистательные и вседозволяющие, они были подобны экзотическим существам, сошедшим с телеэкрана. Казалось, им нравится, когда Гетин и Меган приходят в гости. Они совсем не были похожи на людей из высшего общества, какими их принято было представлять. Дэвид курил прямо у себя в мастерской, а Марго с энтузиазмом говорила о лейбористской партии. Если на них насесть, они называли себя средним классом, но даже этот эпитет сопровождался самокритичным закатыванием глаз.

– Нехорошо.

За следующим поворотом дороги я почувствовал жжение в руке от узды — так натянул ее мой нагруженный верблюд, вновь обретя жизнеспособность, — и увидел полихромовую, полиглотную группку, столпившуюся у входа, видимо, в пещеру. Она походила на витрину универмага, искусственную и плохо оформленную, опрысканную зелеными блестками. Говорят, что Бог спешил, создавая эти Балакские горы. Говорят также, что короли Куша, изгнанные из Мероэ христианскими ордами Ахума, возможно, направились сюда, возводя по пути города, едва отличимые от скал. Или же — третья вероятность — не отличающиеся тонкостью Советы, выбрав это место для того, чтобы поливать грязью неподкупного президента Куша, со свойственной им тяжеловесностью соорудили нечто напоминающее столь дорогие их сердцу бетонные конструкции с куполами и парапетами.

– Что именно нехорошо? – переспросил директор.

– Вы лично допустили к ценному музейному экспонату постороннего человека.



Лет до двадцати с лишним Гет полагал так: пускай Талиесин приобщил его к абстрактному внешнему миру, но зато он, в свою очередь, ввел Тала в мир настоящий, местный – тот, в котором сам прекрасно себя чувствовал. К концу учебного года Тал уже играл в двух группах, расстался с невинностью и перестал быть пустым местом для остальных учащихся. Только став старше, Гет сообразил, что социальный подъем Талиесина не имел к нему, Гету, ровным счетом никакого отношения: просто люди вроде Талиесина изначально подкованы процветать в любом мире, куда бы их ни занесла судьба.

«Вот гад! – директор недобрым словом вспомнил охранника. – Уже настучал!»

– Она не посторонний человек, – поспешил он возразить. – Она официальное лицо… научный консультант…

Один из курсов, которые доктор Фредерик Крейвен читал на факультете управления колледжа Маккарти, назывался «США и СССР: два заблудших ребенка просвещения». Другой — «От Платона до Паунда: тоталитаризм как прибежище великих умов». На его семинарах «Деятельность бюрократии во время политических кризисов» присутствовал сардонический душок, когда изучались оригинальные документы, такие, как судебные приговоры за мелкие преступления, штрафы за нарушения уличного движения во время Французской революции и доставка почты во время американской войны между штатами. «Слабая или сильная президентская власть от Филлмора до второго Гаррисона?» — тут была изложена парадоксальная точка зрения: в американской истории-де мало что изменилось бы, если бы вместо этих фигур были избраны их оппоненты, и что среднему человеку лучше жилось бы при Пирсе и Гранте, чем при Линкольне. Он читал также единственный курс, касавшийся Черного континента: «Живучесть идеала фараона в Суданских королевствах с 600 до 1600 годов». Феликс и Кэндейс вместе посещали этот курс — то, что они сидели на лекциях рядом, доставляло боль лектору. Ведь Кэнди была одной из «любимиц» Крейвена. Сообразно пагубной тенденции американских интеллектуалов он с возрастом становился все интереснее, и хотя его по-юношески стройная фигура раздалась, он не утратил юного вида; поджарый благодаря теннису и загорелый благодаря плаванию на яхте весь сентябрь по небесно-голубой загрязненной поверхности озера Тиммебаго, он со временем создал целый вертикальный гарем из выпускниц, от которых он избавлялся по окончании ими колледжа даже без прощального приданого. Кэнди, судя по всему, в какой-то перерыв или период истощения своей изнурительной связи с будущим Эллелу попала в число наложниц Крейвена и возобновила с ним отношения, когда молодой африканец — по понятным для всех, кроме нее, причинам — заколебался или вяло реагировал на ее призыв «определиться», что означало тайный побег, двоеженство и, как ему казалось, арест и тюрьму в Америке. Однажды теплым днем в середине царствования Дуайта Эйзенхауэра Крейвен пригласил черного студента в свой кабинет, уютную пещеру, уставленную по стенке серыми правительственными справочниками и пропахшую своеобразным сладким трубочным дымом, который, теша свое самолюбие, испускал Крейвен. Он предложил Феликсу расположиться на низком диване, служившем ему для обольщения, но молодой человек, державшийся с достоинством, сухо и настороженно, предпочел жесткий стул, все сиденье которого, кроме краев, занимали синие экзаменационные брошюры. Наступил конец семестра.

Когда Гет надирался с другими ребятами из соседних многоэтажек или когда они курили сигареты, закрывшись в чьей-нибудь «Фиесте», Фиона бесилась и напоминала Гету, что городок у них маленький и тут все его знают. Она в который раз рассказывала ему, что семья таких-то и таких-то нарики; что отец такого-то и такого-то сидит за то, что ударил двоюродного брата стеклянной бутылкой у входа в паб «Кабан»; а у такого-то парня уже трое детей от двух разных девушек и, кстати говоря, он хреновый отец всем троим. Гет знал, с кем лучше не иметь дела, и знал, с кем лучше не ссориться. Когда они с Талом летом после первого года колледжа употребляли разные вещества и Марго спросила за ужином, какой был эффект, Гет осознал, что некоторым людям просто выпадает удача перемещаться по миру каким-то иным способом. Некоторым людям выпадает удача скользить.

– Все равно, она в вашем коллективе не числится, значит, без сопровождения ее нельзя было допускать. Кстати, где она? Вы с ней уже связались?

— Хаким Феликс, — начал профессор, явно полагая, что такая форма обращения соответствует русскому отчеству, — позвольте мне начать с признания, что я слегка разочарован вашей экзаменационной работой. Вы оперировали заранее подобранными фактами, но, если позволите, вы, похоже, меньше чувствуете нутром африканские идеалы, чем некоторые белые ребята нашего курса из зажиточных семей. Мисс Каннинхэм, например, написала эссе о родстве, читая которое я чуть не прослезился.

– Нет… я ей звонил, и по личному телефону, и по месту работы… по личному она не отвечает, и на работу не вышла…

Студент передвинулся ближе к краю на перегруженном стуле.

– По личному, значит… – повторил полицейский с непередаваемым выражением.

— Африка большая. — Ничего лучшего он не мог придумать, чтобы оправдать свой курьезный провал. — А кроме того, французы не поощряли нас иметь свои идеалы, они стремились внедрить собственные.

– По личному – это ничего не значит… – поспешил оправдаться директор. – Это просто ее мобильный…

2016

— Ну, — быстро снизошел Крейвен, со смаком посасывая трубку и выпуская голубой столб сахаринового второго «я», — я далек от того, чтобы объявить африканца неафриканцем. Строго говоря, ничего неверного в вашей работе нет, просто есть у меня ощущение, что чего-то недостает.

– Все понятно! – перебил полицейский. – Можете не оправдываться! А мы ее сами найдем! Сообщите нам все ее личные данные…

— Возможно, в этом и заключается африканский ингредиент.

Альберт Иванович поспешно продиктовал все данные Алены Птицыной, которые знал.

Тип в комбинезоне, по-видимому, был журналистом.

Крейвен стиснул бледными, чересчур подвижными губами янтарный мундштук трубки. Он не получал удовольствия от чужих нешаблонных умозаключений.

В это время в кабинет директора заглянул второй полицейский – молодой и шустрый. Он что-то вполголоса сказал напарнику. Тот послушал его и что-то так же тихо ответил.

— Я пригласил вас, впрочем, не за тем, чтобы говорить об этом, а за тем, чтобы, право же, пожелать вам всего хорошего. Можете поделиться со мной своими планами, Феликс?

Альберт Иванович не жаловался на слух, но тут не расслышал ни слова.

– Тай Гвиддер – такой невероятный объект недвижимости, что они решили заказать о нем большую статью для журнала. Вот почему и я тоже тут, – весело объяснил он сразу после того, как назвал свое имя – Робби.

Молодой полицейский исчез.

— Я планирую вернуться к себе, сэр. Иммиграционные чиновники США не слишком были рады моему статусу здесь, хотя колледж был либерален ко мне и оказывал поддержку. В Нуаре в результате декларации Ги Молле loi-cadre[54], изданной два года назад, король Эдуму снова посажен на трон, — на трон, который, строго говоря, он никогда прежде не занимал, — и он объявил амнистию политическим преступникам при колониализме. И теперь, когда де Голль предложил территориям либо внутреннюю автономию с французской помощью, либо полную автономию без помощи, похоже, наступает новая эра и я смогу поступить на военную службу и без страха служить новому отечеству.



— Политики не бывает без страха, — сказал Крейвен, — как не бывает организации без принуждения. Тем не менее желаю вам всего хорошего. Могу я спросить: а вы не боитесь, что за эти четыре года утратили контакт с реальной жизнью вашего народа?

– Ах вон оно что, – пальцы Гета покрепче сжали в кармане ключи.

Два часа спустя старший из двух полицейских, тот самый плотный и лысоватый капитан по фамилии Севрюгин, который проводил первичный опрос Альберта Ивановича, сидел в своем кабинете и задумчиво разглядывал листок, на котором были нарисованы непонятные стрелки, кружки и зигзаги. В этих каракулях не было глубокого смысла, они просто помогали капитану сосредоточиться. Кроме того, придавали ему умный и целеустремленный вид.

— Как показывает ваш экзамен, — утратил. Не знаю. Я подозреваю, что Америка сотрется в моей памяти, как стираются даже самые яркие сны, в любом случае жизнь не стоит на месте, и мой народ находится в процессе трансформации. Возможно, я сумею помочь ему в этом.

Капитан выводил очередной зигзаг, когда дверь кабинета с шумом распахнулась, и в него ворвался молодой сотрудник – тот самый, курносый и лопоухий, похожий на жизнерадостного фокстерьера. По званию он был старший лейтенант, а по фамилии Сидоров.

Прия уже вынула камеру и бродила вокруг озера, фотографируя. При таком освещении нетрудно будет добиться красивых кадров.

— Возможно. — С трубкой началась еще более сложная игра: Крейвен стал вытряхивать из нее табак, и янтарный мундштук заплясал в одну, в другую сторону, потом Крейвен продул ее и быстро реанимировал это маленькое орудие наслаждения. — Только вот сотрется ли так быстро из вашей памяти Америка, если вы возьмете частицу ее с собой? Живую частицу. Вы знаете, кого я имею в виду.

Эта обыкновенная и распространенная фамилия, в сочетании с юношеской подвижностью и любознательностью Сидорова, отчего-то вызывала у всех его сослуживцев неуместную улыбку, а некоторые любители популярной оперной музыки даже напевали вполголоса, на мотив известной арии Фигаро:

– Вам есть что рассказать? Ну, про историю Тай Гвиддера?

— Знаю и полагаю, что вы беспокоитесь о моем политическом будущем. Прошу не тревожиться. У нового президента Сахаля, своего рода поэта, жена — minette[55] из Лиона. Могущественный Сулейман, как вам хорошо известно, сделал королевой Рокселану, свою супругу русской крови с более светлой кожей, чем даже прелестная блондинка миссис Крейвен, которой, я надеюсь, вы передадите мой прощальный привет.

«По-олицейский я Си-идоров!

Гет пожал плечами и решил не поправлять произношение Робби, а то еще тот подумает, будто ему не все равно.

— Передам, — произнес он против воли тоном, говорившим о нарушенных брачных обетах.

Сидоров! Я тут… Сидоров! Я там…

– Одно из первых приобретений Обри Далтона.

Сидоров тут, Сидоров там, Сидоров здесь, Сидоров вышел…»

— Различия в оттенках кожи, — мягко продолжал тянуть свое студент, — безусловно, не главное в мире, который, согласно моим профессорам — и прежде всего вам, — должен слиться в нечто единое, чтобы не подвергнуться ядерному уничтожению. Я приехал сюда наивным юношей, жаждущим познаний, и частью моей науки в Америке было то, что я влюбился, — да и как могло быть иначе? В этой стране вещают о любви с легкой руки Джонни Эпплсида.

– Это… Тот тип, владелец? Который умер?

Итак, растрепанный и запыхавшийся старлей Сидоров появился на пороге кабинета.

– Он был архитектором. Сразу после войны учился в Калифорнии. Его семье принадлежало много земель, и, когда Обри Далтон вернулся в конце пятидесятых в Великобританию, этот дом он построил просто для души. Я так понимаю, это было что-то вроде эксперимента, такой, типа, модернистский прикол. Прототип всего, что он собирался проектировать дальше. Вообще о нем мало что известно. Вы о нем не слышали?

— Как бы то ни было, — Крейвен изрек одно из своих любимых выражений, дававшее ему время обдумать определенное место в предстоящей лекции, — в данном варианте, будучи вынужденным сентиментальным экзогамистом, я, откровенно говоря, вижу мало хорошего. Женщина — избалованная, упрямая невропатка, слишком молоденькая, чтобы знать, чего она хочет. Вы старше ее, уже имеете определенный опыт, хотя порой то, что вы описываете, мне кажется, немного отзывает вымыслом. Почему вы не можете быть, например, американцем из, скажем, Детройта, перенявшим французский акцент и чопорность африканца? Это объяснило бы, почему в своей экзаменационной работе вы проявили так мало понимания — назовем это — сути проблемы.

Его старший товарищ выразительно взглянул на часы и проговорил неодобрительно:

Гет отвернулся от Робби и сделал вид, будто изучает что-то в кухонном шкафчике. Он вынул из кармана на петле для ремня «лезерман» и с щелчком открыл его, чтобы выглядеть поубедительнее.

– Где ты ходишь, Сидоров? Я тут, понимаешь, над делом напряженно думаю, можно сказать, всю голову сломал, а тебя черти неизвестно где носят!

— А может быть, понимания не хватает у педагога? Африка — это ведь не только деревянные барабаны и песчаные дюны, у нас есть города, у нас есть история, которую вы взялись нам преподавать. У нас есть языки — их куда больше, чем на любом другом континенте. Мы — тигель, содержимое которого не перекипит, если в него добавится еще одна женщина кавказской расы. Мне кажется, у вас сложилась в уме некая идея — представление о черных: вы смотрите на меня и видите эту идею, а идеи не спорят, идеи не жаждут чего-то другого, непохожего, идеи не увозят профессорский — как это называется у вас в комиксах? — «улов».

– Классный ножичек, – восхитился Робби. Гет никак не отреагировал, и тогда он добавил: – Ну да, видимо, именно поэтому дом и стоял здесь столько лет пустой. Типа, семейная история. Сентиментальные дела.

– Я извиняюсь, известно где. Я, товарищ капитан, собирал информацию о подозреваемой.

— Вы так говорите, будто вы ее похищаете. А впечатление, которое создалось у меня от разговора с вашими друзьями, mon bon Félix[56], такое, что похищают вас.

– Ну и как – много собрал? – В голосе старшего товарища звучала легкая насмешка.

– Точно.

— Если под моими друзьями вы подразумеваете Эсмеральду и Оскара, то у них своя точка зрения, свои причины для зависти и ехидства. Я, право, не понимаю, почему вы утруждаете себя запугиванием студента, вмешиваясь в его личную жизнь. Если у вас есть притязания на мисс Каннинхэм или альтернативное моему предложение к ней — валяйте, действуйте; если же нет — разрешите ей молча влиться в ряды ваших замечательных бывших студентов.

– Много! – Сидоров насмешки не уловил, он вообще к своей работе относился очень серьезно. – Только можно, я отдышусь?

— Ваше благополучие заботит меня не меньше, чем благополучие Кэнди.

– Ладно, не возражаю!

– Печально, что в журнале мне не платят за изучение человеческих историй, которые за всем этим стоят, за всякое такое душевное. Хотят, чтобы я просто написал про Обри Далтона, валлийского Ричарда Нойтра[12].

— Разрешите вас спросить: будь я швейцарцем, или шведом, или светлокожим тибетцем, вы бы тоже обо мне заботились? И даже если бы вас заботило мое благополучие, стали бы вы вызывать меня, как мальчишку-чистильщика, наложившего на обувь не того цвета крем?

Сидоров сел за свой стол, перевел дыхание, затем достал из внутреннего кармана пиджака телефон.

– Ты кому это звонить собрался?

— Меня обижает ваше искаженное толкование моих высказываний. Среди моих друзей — люди самой разной расовой принадлежности. Я активно поддерживал движение за гражданские права задолго до того, как это стало модно. Я член и основатель Комиссии по справедливому расселению. Вопрос не в том, что вы — черный, а она — белая. Вы ничему здесь не научились, если считаете, что это так.

Гетин выпрямился и с прищуром посмотрел на журналиста.

– Я никому… у меня в телефоне информация записана.

— Мое обучение здесь было странным, — сказал Феликс Крейвену, с ненавистью глядя на сухие, преждевременно поседевшие волосы тубаба, на его широкие мягкие губы, похожие на двух бескровных жирных червей, на самодовольное выражение вечно молодых глаз. Этот человек, подумал африканец, плавает по черным водам страданий мира, и будущий Эллелу заявил: — Ваши предупреждения насчет меня и Кэнди не являются полнейшей глупостью. Тем не менее я забираю ее с собой.

– Он не был валлийцем.

– Ах, в телефоне… ну, давай свою информацию!

— Почему, черт побери?

– Значит, так… Птицына Алена Викторовна, старший научный сотрудник кафедры… тут какое-то сложное название… Восточного факультета Университета.

– Ишь ты, старший научный!

1996

— По крайней мере по двум причинам. Потому что ей этого хочется и потому что вам — нет. Она просила спасти ее, вырвать из больной сладости ее жизни в этой болезненно богатой стране и переместить в менее поврежденную среду. И хотя вы все, черные и белые, откажете ей в этом, я ей это дам. Я дам ей свободу в духе ваших героев в напудренных париках, с нарумяненными лицами, ваших отцов-основателей. «Свобода или смерть», — провозглашаете вы из своей увитой плющом крепости, вашего так называемого «факультета управления». Я подхватываю этот лозунг, демонстрируя, что ваше обучение не прошло для меня даром. И я благодарен вам, профессор Крейвен. Желаю вам удачи в вашей «холодной войне», вашей битве против Спутника. Удачи вам в великолепной кампании по совращению несведущих девственниц и желаю, чтобы не пришлось вам глядеть в изголодавшиеся глаза преданной горемыки миссис Крейвен.

– Так точно, к тому же кандидат наук. Год рождения такой-то…

Бледное лицо Крейвена еще больше побелело, когда он понял сквозь сладкий дымок от трубки, что перед ним сидит демагог. Диктатор, вспоминая этот инцидент, один из целого ряда схваток, мешавших его отъезду с Кэнди из Америки, о которых лучше забыть, понял, что Крейвен (который в отместку за этот разговор сообщил ему в открытке, шедшей семь месяцев до тогдашнего Кайльевиля, что ему поставлено «Б» — за курс) немного напоминал мученически погибшего Гиббса.

– Надо же, немногим старше тебя, а уже кандидат и старший сотрудник! А что у нее с семейным положением?

Жара в то лето установилась примерно в конце июня – недели через две после того, как закончились выпускные экзамены, – и томно тянулась до самого конца августа. Для тех, кто шел учиться дальше, начались каникулы, а Гет устроился в супермаркет: четыре дня в неделю расставлял товары на полках и следил за обновлением запасов. Работа не самая приятная, но терпимо. Хуже всего были смены, в которые приходилось закрывать магазин, – из-за пункта со зловещим названием «Задача 23»: этот пункт выполнялся ежедневно и состоял в том, чтобы проверить каждый товар и тщательным образом переписать все продукты, у которых на следующий день истекает срок годности. В семь вечера, за час до закрытия, Гет начинал снижать цены на товары, у которых истекал срок, до какого-то прямо-таки безумного уровня дешевизны. Эти его «скидки», по крайней мере, позволяли немного поразвлечься. Приблизительно в четверть восьмого являлась пара женщин средних лет, чьим смыслом жизни были яблоки «роял гала» по цене пять пенсов за ящик. Еще была Макс Фактор, известная в городе как «проститутка», которая получила свое прозвище за страсть к толстым слоям жирного тонального крема цвета «слоновая кость». Потом приходила миссис Рис-Томос, чей муж был самым богатым человеком графства, магнатом в сфере сельскохозяйственной ирригации. Миссис Р-Т вплывала неспешной походкой и устраивалась перед стойкой с прессой – делала вид, будто листает журналы, а сама хищным взглядом следила за Гетом. Он знал, что это никуда не годится, но уже один только вид ее торжественно-застывшей завивки и чулков с сиреневым отливом вызывал в нем лютую ненависть, и ему доставляло удовольствие каждый раз прятать лучшие скоропортящиеся товары с исходящим сроком годности до тех пор, пока он не убедится, что она уже стоит на кассе. Удовольствие наблюдать, как Макс Фактор по дороге на стоянку триумфально проносит мимо миссис Рис-Томос корзинку тронутых желтизной брокколи и букет поникших гвоздик, было одной из главных наград за тяготы вечерней смены. Да и вообще он старался как можно чаще работать по утрам: первые смены – счастливые часы до того, как магазин откроется для посетителей, – остались в памяти как одна из главных радостей того лета. В этих часах были свобода и яркий свет.



– Муж у нее имеется, Звонарев Михаил Петрович, такого-то года рождения…

Международный аэропорт Куша с единственной взлетно-посадочной полосой к востоку от Аль-Абида переливался как мираж среди свистящего колючего кустарника. Жара стояла такая, что шины на колесах самолетов, когда они касались земли, часто лопались. Иногда сюда забредали зебу — до того, как от засухи стада превратились в скелеты, обтянутые кожей. Теперь правительство соорудило двухметровый алюминиевый забор для защиты аэропорта от визитеров из убогих рассадников болезней — лагерей беженцев-скотоводов из опустевшей саванны. Сверкающий забор, крылья «Боинга-727» компании «Эр Куш» и огромная, сверкающая, как металл, пластина безоблачного неба до боли резали глаза двум американцам, вышедшим из самолета и здоровавшимся с комитетом из трех персон, которые пришли их встречать. Это были: длиннолицый молодой человек из племени фула в феске; африканец пониже, поплотнее и постарше, щеголявший в итальянских туфлях, английском просторном костюме, с часами без циферблата и приятная, чуть полноватая женщина племени capa в шелковом полосатом костюме и с секретарскими полуочками, свешивавшимися с шеи на ее грудь на шнуре из звериных волос. Присутствуй при этой встрече заинтересованный наблюдатель (а не безразличные, похожие на привидения, механики в мешковатых серых комбинезонах, шагавшие как в тумане от голода, жары и паров самолетного топлива), он мог бы прийти к заключению, что перед ним встреча давно не видевшихся родных. По правде говоря, на это было похоже, судя по радостно встречавшим и жадно принимавшим приветствия, хотя первые были безоговорочно черными, а вторые — стопроцентными американцами. Их было двое: мужчина и женщина. Женщина была светловолосая — не восковая блондинка, как Кэнди, а с медным блеском, отливавшим мандариновой коркой; ее костюм персикового цвета был слишком жарким для этого климата, и еще прежде, чем она спустилась по сверкающим металлическим ступеням, лицо ее порозовело. Тени под глазами, усиленные вмятинами на переносице, говорили об усталости от путешествия, а возможно, и о недавно перенесенном горе.

– Вот как! Все-то она успела – и карьеру сделать, и замуж выйти… а дети у нее есть?

То лето было праздным, золотым. Оглядываясь на него сегодня, Гет представлял себе, как лежит на траве под каштаном в саду у Тала и ядовито-зеленые листья раскидываются веерами на тяжелых ветвях. Тал играл на гитаре песни The Velvet Underground и The Modern Lovers, а Меган пела, и иногда он снисходил до вещей, которые язвительно называл «софт-рок-радиоформатом» и которые сам любил: «Stairway to Heaven»[13] и «Wish You Were Here»[14]. На домашних вечеринках и в «Подвалах», где никому не было дела до их несовершеннолетнего возраста, они глушили пиво и выкуривали сигареты пачками, а девчонки визжали, когда включали «Common People»[15], потому что это была песня о них – стоящих плечом к плечу против богатых людей из Лондона, которые живут за счет папаши. Меган записала на кассету «A Girl Like You»[16] Эдвина Коллинза, когда ее передавали по радио, и Гет помнил, как голос ведущего в этом месте всегда обрывался следующей композицией, добытой таким же пиратским способом, и кассета крутилась себе дальше. Мег включала песню на полную громкость у себя в комнате и прохаживалась, виляя бедрами, по розово-коричневому ковру, как будто она героиня музыкального клипа. Мать Талиесина выращивала на краю газона фиолетовые маки и медовые васильки. Небо было неизменно голубым. Гет был неизменно либо немного пьян, либо в том невеселом состоянии, когда уже начинаешь трезветь и приходить в себя. Он любил вспоминать, как в три часа ночи в пьяном виде водил «Фиесту» Данни по стоянке регбийного клуба, а три часа спустя уже вдыхал аромат влажных свежих фруктов в большом холодильнике на работе.

– Вот чего нет, того нет.

В последний день июля родители Скотта Робертса отправились на автобусную экскурсию в Йоркшир-Дейлс. Уехали они в начале четвертого, а в четыре их двор был уже наполнен до отказа голодными длинноногими подростками. Вскоре после заката, пятном нектарина расплывшегося по небу, Гет и еще несколько человек пустились в экспедицию в супермаркет, чтобы затариться бухлом и замороженными пиццами. Парни говорили про девчонку классом младше, которую звали Эми.

Это была Анджелика Гиббс, которую я сделал вдовой. Несмотря на усталость, от нее исходила — как я представлял себе, хотя и не присутствовал на встрече, — эта американская свежесть, которая доставляла такое удовольствие моему взору в городке колледжа Маккарти, эта целеустремленность человека, упорно продвигающегося вперед, с поднятым подбородком, весело прорезающего тени под деревьями, эта свежесть, рожденная бесстрашием, которое, в свою очередь, порождено внутренней уверенностью, что он по справедливости награжден здоровьем и любовью. Она поморщилась от яркого солнца Куша, но от этого вечного света непрекращающегося полудня не увянет ее красота. Она обменялась рукопожатием с Эзаной, Кутундой и с исполняющим обязанности председателя Совета по туризму (таков был один из его титулов). Она была вежлива, скромна, утомлена и неуверенна. Иначе держался мужчина, с которым она прилетела, — маленький, полный, с тяжелыми веками, влажными живыми карими глазами, тоненькими усиками с нафабренными острыми концами и седеющей шевелюрой, разделенной пробором ровно посередине, как и усы. У него были короткие ноги и центр равновесия находился низко, так что, казалось, ничто не способно его опрокинуть, даже шумные объятия Микаэлиса Эзаны, а оба они громко шутили, как наконец соединившиеся духовные братья. Клипспрингер (а это был он) подогревал веселье своим смехотворным арабским и еще худшим capa. Кутунда хрипло похохатывала от появления этого волшебника, который до сих пор лишь металлическим голосом говорил с ней по телефону, держал, казалось, в своем кармане целые библиотеки и считал Землю круглой, как апельсин. Миссис Гиббс, чье моложавое лицо преждевременно приняло свойственное вдовам настороженное выражение, и молодой человек, исполняющий обязанности (среди прочего) министра внутренних дел, вели себя крайне сдержанно, но и они готовы были наделить энтузиазмом надежды эту встречу под солнцем, а тем временем гигантские турбины «Боинга-727» в последний раз взвыли и умолкли и менее престижные пассажиры — жалкие марокканские торговцы с саквояжами, черные вожди с томно-презрительным, как у рок-звезды, видом, бельгийские солдаты удачи с восковыми лицами алкоголиков, передвигающиеся втихую на юг, японские торговцы деталями для телесвязи, транснациональные агенты картелей, занимающихся углеводородом, разбухшие чиновники ООН, миссионеры Свидетелей Иеговы из Новой Зеландии и другая пыльца торгового и миссионерского отребья, всегда притягиваемого упорно остающимся без ответа вопросом, который ставит наш континент, — стали высовываться из самолета и, сощурившись, спускаться по лестнице на землю.

– Не, ребзя, Эми сухая, как тост. Я ее пощупал на вечеринке у Тома Уильямса. Отстой, а не телка.

– Значит, все же не все успела!

— С приездом в Народную Республику Куш, — произнес Эзана со своим оксфордским акцентом.

Гет ушел немного вперед, потому что терпеть не мог таких разговоров.

Капитан Севрюгин нарисовал на своем листке еще один аккуратный кружок и осведомился:

— Совсем как у нас к северу от Вегаса, — сказал Клипспрингер. — Мои носовые пазухи уже чувствуют себя лучше. В это время года Вашингтон похож на замерзшее болото. — Он это произнес, словно излагая справку. — Боже! — Он жадно вдохнул воздух. — Рай!

– Но умоляла мне отсосать, прикиньте. Ваще прямо рот такая разинула, только дай. Тело, кстати, у нее ниче, хотя сиськи ваще разного размера, одна совсем мелкая.

– Ты ее нашел?

Он пригладил свои и без того гладкие волосы и, осклабясь, уставился на алюминиевый забор, за которым дети ловили крыс для еды. В лагерях для беженцев помойки не существовали.

– А это как сказать…

Неприязнь Гета усугублялась чувством собственного превосходства. Он нравился девушкам. Ему не было надобности хвастаться перед парнями тем, скольких девчонок ему удалось раздеть.

– Что-то я тебя, Сидоров, не понимаю. Ты ее или нашел, или нет. С этим все должно быть однозначно.

Черный коллега Клипспрингера, словно танцуя ради спасения жизни, а так в известной мере и было, поскольку он устроил эту встречу с молчаливого согласия моих назначенцев, широким жестом пригласил гостей в черный правительственный «кадиллак», специально занятый для этой цели у кутил Сахеля. «Мерседес» сопровождал меня, а у старого правительственного «ситроена» перестали работать пневматические пружины и он дребезжал хуже дагомейского такси.

– Отец у нее, похоже, цыган. Небось это от него у нее мандавошки! – Веселый рев и всплески хохота. Гет закатил глаза.

– Я извиняюсь, не совсем.

— В моей стране, — сказал гостю Эзана, — раньше было два времени года: сухое и дождливое. Сейчас осталось одно.

– Или от Шейна. – У разговора появлялся более четкий фокус.

– Поясни.

— А где же бедность? — спросила Кутунду миссис Гиббс.

– Шейна Граффа? Который из валлийского класса? Он трахался с Эми? Я думал, он гей.

– Ее собственный телефон не отвечает. Домашний тоже не отвечает. На работе Птицына сегодня не появлялась.

Кутунда, не разобрав скороговорки, посмотрела на Эзану.

– Так и говори – не нашел!

– Делает вид, что нет, но он гомик вдоль и поперек. Только не признается, потому что лох деревенский. Их у нас в городе знаете сколько?! Втихую чего только не творят. Вон у Гета спросите, он наверняка знает. Он сам овцетрах[17].

— Нигде, — подсказал он ей на языке сара.

– Подождите… Дело в том, что на имя ее мужа, этого самого Михаила Звонарева, зарегистрирована автомашина «Тойота», регистрационный номер такой-то… – Сидоров сделал эффектную паузу.

– Да пошел ты, гондон. – Год назад подобный комментарий вызвал бы у Гета живую реакцию, но теперь ему было почти плевать. То, что «английские» пацаны зовут тех, кто говорит на валлийском, деревней, было для него так же привычно, как то, что «валлийцы» называют «англичан» Saeson[18]. В конце концов, все они родом из одного городка. Некоторые даже приходятся друг другу родственниками. Гет продолжал шагать как ни в чем не бывало.

Над этим дружеским единением возвышалось безмятежное продолговатое лицо и гладкая феска исполняющего обязанности координатора лесного и рыболовного хозяйств; сейчас он склонился над маленькими, розовыми, полными надежд и уставшими от перелета американцами и, демонстрируя свое знание вежливых оборотов английского языка, произнес любезнейшим тоном:

– Ну и что? Мало ли, на кого что зарегистрировано!

– А это не только среди валлийцев, – сказал Сти Эдвардс. Его так и распирало желание поделиться сплетней. Всегда был настоящей бабкой на лавочке. Он понизил голос для пущего драматизма. – Тал Йейтс.

— До свидания!

– Но вот что интересно. Я просмотрел вчерашние записи с камеры видеонаблюдения около музея, и на этих записях появилась та самая автомашина.

– Талиесин Йейтс? – переспросил кто-то. – Он не педик. У него в прошлом году было с Джеммой и Шан.

— Он имеет в виду «здравствуйте», — поправил его Эзана. — Очень способный администратор, великолепно знает Коран, но не научен вашему языку, который для большинства наших людей является экзотикой.

– Ну, все ясно. Значит, она приезжала в музей на машине мужа. Что не удивительно.

– Чувак, это еще ничего не значит. Некоторые из них вообще, типа, женятся. И слушайте, не хочу копаться в чужом дерьме, но я знаком с одним парнем из «Динас Бран», так он дружит с Талом по музыкальному лагерю на севере Уэльса или хер знает куда там они ездят.

Услышав слово «Коран», начальник Бюро по транспорту изменил приветствие на «аль-салам алейкум», и, услышав эти атласные звуки, Анджелика Гиббс затрепетала.

– Но это не все! Сегодня на двадцатом километре Мурманского шоссе обнаружена сильно обгоревшая машина. И это – та самая «Тойота», зарегистрированная на Михаила Звонарева…

– Сти, так себе аргументация, – вздохнул Гет.

– Ну, ясно – провернули дело и избавились от машины, которая засветилась на камерах…

– Ага, что бы это ни значило. А я вот слышал, что он сидит на этих… на интернет-форумах.

Милая дама, что вы делаете в этом квинтете, собравшемся, как мне подсказывает смутная память, чтобы объединиться против полковника Эллелу, отправившегося в такую даль, что число километров превышает количество следов человеческих ног на Луне, в поисках средства против бациллы проклятья, тяготеющего над его страной? «Можно ли того, кто следует наставлениям своего Господа, сравнить с тем, кто идет на поводу у своих аппетитов и кому бесчестные дела кажутся правильными?» Я «навожу прицел» на ваше лицо, дорогая миссис Гиббс, на вас — мать оставшихся без отца сыновей, на вас — марширующую по бесконечным проходам супермаркетов, потребительницу гаргантюанских количеств молока и бензина. Как вы можете ненавидеть меня — меня, выросшего без отца? Ведь я такой маленький. Лицо ваше расплылось; пудра забила поры; годы мягко оплели паутиной вашу красоту; разочарование исподволь притушило некогда голубые озера ваших белков, чувствительную черноту ваших зрачков; волосы у вас по-юному взлохмачены. Мне хочется спрятаться среди их красноватых корней от стыда за то, что я причинил вам горе, сместил ваши обширные планы, в один миг уничтожил все нити вашего тщательно построенного компромисса с обществом и экономикой. Ваше крупное лицо, вызванное издалека тайной смерти вашего вкрадчивого, жаждущего подняться по социальной лестнице мужа, на миг поворачивается — прежде чем исчезнуть в полутьме «кадиллака» — к на удивление пустому кушитскому небу; в эту минуту ваше лицо становится белым под воздействием разъяренного солнца и усталости, и я, ваш скрытый от взора враг, вижу ниже вашей приподнявшейся губы, на одном из ваших великолепных передних американских зубов, обнажившемся по ходу мысли и сверкающем на солнце, пятнышко не больше точки над i, пятнышко от помады, каплю крови.

– Не только! – и Сидоров снова сделал паузу.

– Да засуньте себе в жопу чего вы там слышали, – простонал Гет. – Тал не гей.



– Не тяни, Сидоров! – прикрикнул на него старший товарищ. – Ты не в школьном драмкружке!

Сти ухмыльнулся.

Когда мы оба шли среди удлиняющихся теней в час молитвы на закате вверх к куполообразной пещере, я вдруг услышал, к своему удивлению, голос Шебы:

– Есть не тянуть! В этой самой сгоревшей машине обнаружен женский труп. Тоже сильно обгоревший. Но на первый взгляд это труп Алены Птицыной.

– Тал наверняка с радостью посмотрел бы, как мы всё это себе в жопу засовываем.

— Мой господин, мой супруг, это так надо?

– На первый взгляд? – переспросил капитан. – Ты уже и взглянуть успел?

Остальные ребята закатились в истерическом хохоте.

— Милая Шеба, мы проделали путь на грани смерти, чтоб добраться сюда.

– Никак нет! Взглянуть я не успел, но поговорил по телефону с сотрудником ДПС, который нашел эту машину. Он – мой старый знакомый…

— Значит, так оно и есть, но, возможно, сам наш путь, его тяготы и то, что мы выжили, было необходимо моему господину, чтобы очистить свою жизнь и восстановить свою страну.

– Везде-то у тебя, Сидоров, знакомые! И что твой старый знакомый сообщил?

Когда они вернулись на вечеринку, там уже не ощущалось прежнего единения. Вечер был прохладным и грустным, народ переместился в дом. Сигаретный дым впитывался в телесного цвета занавески миссис Робертс и набор мягкой мебели того же оттенка. Неспешная и небрежная игра в карты, для которой требовался общий кувшин с неведомым пойлом и немыслимый уровень координации движений, захватила больше половины гостиной, а оставшаяся часть превратилась в жаркий и потный танцпол. Гет взял себе в холодильнике пиво, скрутил сигарету. У него складывалось впечатление, будто все медленно раскручиваются спиралью от единого центра, каковым являлся кувшин с пойлом: коричневатая липкая жидкость стала пульсирующим сердцем вечеринки – тем, что объединяло их всех. Он безмятежно бродил среди последовательности разрозненных сценок и чувствовал себя замечательно. Группы людей, которых он знал всю жизнь, окликали его, прикладывались к его самокрутке, тянули его к колонке потанцевать. Одна девчонка поставила Ди Энджело и захотела пообжиматься с Гетом. Он был только рад ей подчиниться.

— Если бы это было так, то пошел бы дождь.

– Описал труп, и прислал мне фотографию. И по описанию, и по фото получается, что это Алена Птицына. Можете взглянуть…

— Дождь в Балаке был бы пустым звуком по камню, — может, там, за горизонтом на юге, где саванна ждет, когда снова станет зеленой, дождь и идет.