— Мы теперь находимся в нашей сталинской эре. Мы ударим железным кулаком при малейших признаках отклонения от генеральной линии партии и начнем с самих баасистов.

На прагматическом уровне сфабрикованный заговор позволил новому президенту одновременно достичь нескольких целей. Саддам разжег в своих подданных ксенофобическую ярость против «злодейских сил империализма и сионизма», и ему действительно удалось сплотить вокруг себя широкие массы иракцев. Он недвусмысленно предупредил возможных «заговорщиков» и ненадежные слои иракского общества, особенно курдов и шиитов, что не потерпит никаких «предательских действий» или контактов с «иностранными элементами». Впутав Сирию в мнимый «заговор», ему удалось прекратить бесперспективные переговоры об иракско-сирийском объединении и таким образом публично унизить своего заклятого врага Хафеза Асада. Сирийский министр иностранных дел Абдель Халим Хаддам разъезжал между Дамаском и Багдадом с посланиями от Асада, доказывающими непричастность Сирии к заговору и подчеркивая, что «заговор не в интересах Сирии». Но, как выразился лондонский еженедельник «Обсервер», Хусейн выиграл очередной раунд.

Наконец, что не менее важно, ему удалось полностью вовлечь всю партию Баас, а особенно СРК, в свою политику. Не только он судил и казнил «заговорщиков». Это был коллективный акт, совершенный на глазах всей нации. Никто не мог уйти от ответственности. Эта ответственность была особенно заметна в случае с Наимом Хаддадом. Он был шиитом, и его положение во главе особого суда должно было удостоверять, что казнь двух самых выдающихся шиитов в администрации Баас, Машхади и Хамдани, во время возрастающего беспокойства шиитов, не будет истолкована в контексте борьбы между сообществами. В то же время ключевая позиция Хаддада в суде определенно настроила против него многих в его сообществе, увеличив, таким образом, его зависимость от своего повелителя.

И хотя в своей речи 8 августа Саддам яростно отрицал сообщения западной прессы относительно повсеместных арестов в Ираке, вскоре стало очевидно, что чистки коснулись отнюдь не только 55 подсудимых, столь продуманно выделенных Саддамом, но продолжались еще долго после рокового июля. Они были нацелены сколько столько на устранение непосредственных угроз, но гарантировали полное подчинение партии ее новому хозяину. В соответствии с этим сотни членов партии и армейских офицеров были вычищены, а многие казнены, включая генерал-майора Валида Махмуда Сейрата, командующего одним из трех иракских корпусов. В августе 1979 года заместитель генерального секретаря Национального управления Баас Муниф аль-Раззаз был арестован, и весной 1980 года, вслед за слухами еще об одном мнимом «заговоре», сообщили о дальнейших казнях. Как и в случае с аль-Самарраи, Саддам воспользовался случаем, чтобы свести старые счеты. В апреле 1980 года старый друг Саддама, который превратился в жертву, Абдель Керим аль-Шейхли, отстраненный от должности еще в 1971 году, был застрелен в Багдаде. Другой баасист в отставке, Саад Абдель Баки аль-Хадити, лишенный членства в СРК и РУ в 1974 году, был убит в Багдаде через два месяца. Саддам укреплял свою президентскую власть тотальным террором, и эту политику он проводит до сегодняшнего дня. Никакое инакомыслие не было незначительным или ничтожным в глазах Саддама. Оно приравнивалось к мятежу, требующему возмездия и полного искоренения. В Ираке могла быть только одна власть, а именно — власть Саддама.

Чистки сопровождались организационными изменениями, направленными на дальнейшее укрепление рычагов управления. В тот день, когда Хусейн пришел к власти, он сразу же слил несколько министерств, заменил восемь министров и создал пост первого заместителя премьера и пять постов заместителей премьера. Важнейшую новую нишу занял Таха Ясин Рамадан, а остальные были отданы двоюродному брату Саддама и министру обороны Аднану Хейраллаху Тульфаху и четырем близким доверенным лицам — Наиму Хаддаду, Тарику Азизу, Саадуну Гайдану и злополучному Аднану Хусейну аль-Хамдани. Другой родственник Саддама, Саадун Шакир, стал министром внутренних дел, сменив Из-зата Ибрагима аль-Дури, вновь назначенного заместителем председателя СРК. Чтобы продвинуть проправительственных элементов внутри курдского сообщества, Саддам назначил нескольких, курдских деятелей на высшие партийные посты.

Изменив структуру кабинета, Саддам предпринял шаги, чтобы увеличить свою власть за счет основного органа в стране — Совета революционного командования. Он никогда полностью не доверял СРК, хотя понимал, что его путь к посту президента оказался успешным во многом благодаря авторитету этого органа. На протяжении 1970-х годов он обеспечил себе надежное большинство в СРК, и первым его шагом после того, как он стал президентом, было очистить его от людей с тенденцией к независимости мышления. Он достиг этой цели и даже более того. Помимо устранения последнего возможного бастиона инакомыслия, чистки в июле 1979 года так запугали оставшихся членов СРК, что довели их до состояния полнейшего раболепия. Но даже это не удовлетворило Саддама, и он решил укрепить официальные и фактические полномочия президента за счет полномочий СРК. С этой целью он активизировал кабинет, который раньше был практически бездействующим органом. Он начал проводить регулярные заседания по обсуждению государственных дел, председательствуя на них в своей должности премьер-министра. Для Саддама кабинет оказался полезным исполнительным инструментом, который был абсолютно лишен возможности осуществлять независимый курс. Другим способом, который Саддам использовал, чтобы обойти СРК, было то, что Совет все больше полагался на указания президента, определяемые как «директивы», «инструкции» и «указы» для управления страной. В марте 1980 года Хусейн с этой целью ввел в действие Закон о Национальном Собрании, передавший широкие полномочия президенту за счет СРК.

Решение пробудить государственный законодательный орган после двух десятилетий глубокой спячки, в которую он впал после свержения монархии в 1958 году, очевидно, было принято вскоре после прихода Саддама к власти. Возрождая закон, принятый СРК в 1970 году об учреждении Национального Собрания, в декабре 1979 года законопроект о Собрании был распространен и, в конце концов, в марте 1980 года утвержден. Согласно этому закону, собрание из 250 членов должно было выбираться тайным голосованием каждые четыре года всеми иракскими гражданами старше 18 лет. Однако чтобы стать кандидатом, надо было соответствовать многочисленным требованиям, которые фактически делали невозможными избрание небаасиста. Потенциальный кандидат не только должен был быть уроженцем Ирака, живущим в стране не менее двадцати пяти лет и рожденным от иракского отца, он не только не должен был быть женат на иностранке или принадлежать к семье, чья собственность или земля были экспроприированы по различным государственным законам, но, что самое важное, он должен был «верить в принципы Июльской революции». Были обнародованы особые предвыборные комитеты, дабы обеспечить строгое соблюдение этих требований. И чтобы исключить всяческие крамольные мысли в день выборов, Саддам выразил предельно ясно, чего он ожидает от иракского народа:

— Мы должны быть уверены, что тринадцать с половиной миллионов иракцев пойдут единым путем. Тот, кто выберет извилистую тропу, встретит меч.

Выборы проводились 20 июля 1980 года. Неудивительно, что не нашлось желающих идти по «извилистой тропе». В орган из 250 человек были избраны семнадцать так называемых независимых представителей. Сам Хусейн лаконично охарактеризовал итоги выборов как свидетельство, что весь иракский народ поддерживает кандидатов именно Баас, а никакой-либо другой политической партии. Среди избранных были четверо членов СРК и четверо министров. Наим Хаддад стал председателем Собрания.

Чтобы как можно шире осветить этот первый акт «демократизации» Ирака за двадцать лет, несколько иностранных журналистов прилетело в Ирак, и они были отвезены властями в разные части страны. В «Нью-Йорк тайме» появился следующий взгляд на процесс:

«Здесь в Неджефе, городе у берегов Евфрата, святого для мусульман-шиитов, губернатор Мизбан Хидер приветствовал посетителей в кабинете с восемью телефонами и шестью портретами президента Хусейна. Заметив, что он не сомневается в том, что подавляющее большинство иракцев выразит благодарность „руководству партии и революции“, он сказал:

— Они продемонстрируют, что любят Саддама Хусейна и преданы ему. Саддам Хусейн — надежда арабской нации и всего Ирака».

Эти слова местного чиновника выявили причину, лежащую в основе возрождения Национального Собрания. Это было не просто еще одно бюрократическое учреждение, помогающее Саддаму прочнее овладеть браздами правления и придать видимость демократии его личной власти. Это было орудие, учрежденное в рамках беспрецедентной кампании культа личности, с помощью которой Хусейн преподносился как воплощение и иракского государства, и арабской независимости. Он слишком хорошо знал, что одного страха недостаточно для обеспечения абсолютной власти; что если он намерен оставаться у руля достаточно долго, а у него никогда не было другого намерения, тогда нужно породить у иракского народа безмерную любовь к нему до такой степени, чтобы они отождествляли себя с ним. Он должен был стать как бы олицетворением Ирака, стать воплощением иракского народа, голосом народной массы.

Подпитка культа личности Саддама включала широкомасштабные материальные подачки и показательные демонстрации доброй воли, нацеленные на изображение его как щедрого благодетеля нации. Было объявлено о повышении зарплаты для широкого круга работников, особенно существенно увеличилось жалованье военных. Президент дал торжественное обещание ускорить экономическое развитие страны. Была объявлена всеобщая амнистия за исключением узников, осужденных за участие в заговорах против режима, шпионаж, экономический саботаж и контрабанду наркотиков. Была установлена прямая телефонная связь с президентским дворцом с целью чтобы граждане как бы могли звонить своему верховному руководителю и говорить с ним.

Иракский народ был со всех сторон «окружен» своим всемогущим отцом-руководителем, которому была создана репутация вождя строгого, но справедливого. Он был поистине вездесущ. Его именем назывались многочисленные места. История его жизни была изложена в особом издании багдадской газеты «Аль-Джумхуррия», в Багдаде показывали фильм о нем и организовали соответствующую выставку. Иракцы узнали, что Саддам — преданный семьянин и любящий отец своих двух сыновей, Удэя и Кусэя, и трех дочерей, Рагды, Раны и Хале, отец, который не стеснялся пришить пуговицу для своей дочери на глазах своих помощников и телохранителей. Они также узнали, что он любит возиться в своем саду, ловить рыбу, пасти овец и предпочитает горький черный кофе чаю, так как еще с тюремных дней ему не давали чая, и он привык пить кофе.

Многие иракцы удивлялись, когда их молодой и энергичный президент появлялся перед ними на заводах, в больницах, мечетях и на фермах. Саддам использовал эти неожиданные визиты, чтобы создать впечатление, что он всегда рядом и может оказаться в любое время в любом месте. Время от времени он старался скрыть, кто он такой, надевая широкополую шляпу или хлопчатобумажный головной убор, якобы для того, чтобы получить правдивые ответы от ничего не подозревающей аудитории. В регулярных телепрограммах, показывающих такие встречи, Саддам часто представал сидящим в обычном иракском доме, интересующимся, что хозяева думают о нем и его политике. Хозяева, притворяясь, что не узнают своего президента, портреты которого украшали каждый угол, всячески хвалили его великие достижения. Когда Саддам понимал, что тема исчерпана, он переставал маскироваться к показному восторгу и мнимому удивлению своих хозяев. В этот момент лицо Саддама озаряла широкая и искренняя улыбка. Он завоевал любовь и восхищение своих подданных.

Глядя на эти телевизионные сцены, нельзя не вспомнить аббасидского халифа восьмого века, Гаруна аль-Рашида, который имел обыкновение бродить по Багдаду инкогнито, чтобы получить представление о настроениях в столице из первых рук. Однако стремление Саддама к национальным символам, которые могли бы укрепить его личную абсолютную власть, простиралось намного дальше целей культурного процветания периода Аббасидов. Древний Ирак, или Месопотамия, как он назывался, в этом отношении предлагал все, что можно пожелать. Это была колыбель цивилизации: земля, где возник монотеизм, где были разработаны основные принципы математики и астрономии и был создан вавилонский свод законов Хаммурапи. Это была земля великих царств, завоеваний и величия. В свою очередь, каждая из двух месопотамских империй, Вавилон и Ассирия, были агрессивными державами, поработившими гигантские территории Ближнего Востока. Многие правители этих империй были бесстрашными воинами и искусными политиками, способными пробудить национальную гордость и достойными почитания. Ассирийский царь Салманасар III (858–824 гг. до н. э.), например, провел 31 год из 34 лет своего правления в завоевательных войнах, посылая своих солдат в самые дальние уголки Ближнего Востока, от Персидского залива на юго-востоке до Палестины и Таврских гор на западе. Саргон II (722–705 гг. до н. э.), основатель правящей династии, властвовавшей в Ассирии почти столетие и расширившей империю до самых отдаленных пределов, провел большую часть своего царствования, подавляя внутренние беспорядки, и, в конце концов, погиб на войне. Один из предшественников Саргона, Тиглатпаласар III (744–727 гг. до н. э.) разработал оригинальный метод подавления таких беспорядков — массовые депортации мятежного населения. Более тысячелетия спустя его методы были повторены Саддамом по отношению к курдскому меньшинству.

Особенно привлекательными для Саддама месопотамские правители были не только благодаря их выдающемуся положению в регионе, но из-за их военных успехов в Палестине. Сенахериб, преемник Саргона (704–681 гг. до н. э.) отправился с походом в Палестину, и хотя ему не удалось взять Иерусалим, он покорил несколько важных городов в Иудее и получил крупную дань от еврейского царя Езекии. Чего не удалось Сенахерибу, было осуществлено спустя столетие вавилонским царем Навуходоносором: в 587 году до н. э., после еврейского восстания в Палестине он покончил с Иудейским царством, разрушил Иерусалим, включая еврейский храм, и выслал тысячи евреев в Вавилон. Саддам часто пересказывал это историческое событие и не раз без обиняков признавал, что очень хотел бы последовать примеру великого вавилонского царя.

Такое желание нисколько не удивительно. Казалось, славное месопотамское прошлое подсказывает идеальное разрешение сегодняшних проблем Ирака. Внушая всем иракцам — арабам и курдам, суннитам и шиитам, — что все они наследники великих месопотамских цивилизаций, Саддам надеялся создать объединительную идею, которая перекрыла бы все их разногласия. Как только было бы создано такое унифицированное общество, его можно было бы связать со славным прошлым благодаря личности Саддама Хусейна, естественного наследника великих месопотамских владык.

Поэтому с самых первых лет пребывания у власти Саддам неустанно стремился сформировать новую и специфически иракскую самобытность из разрозненных элементов культуры страны. Не отделяя Ирак от арабского мира, Саддам подчеркивал его уникальное месопотамское наследие в попытке создать «нового человека Ирака». Эта политика исподволь зарождалась в начале 70-х гг. и окрепла к концу десятилетия. Была запущена интенсивная культурная пропаганда, подчеркивающая уникальность иракского народа. Различные периоды месопотамской истории были «арабизированы» и изображены как часть иракского наследия. Самым заметным усилием возродить давно забытое прошлое было начало в 1978 году реконструкции Вавилона, включая триумфальную арку и гигантский зиккурат, правда, вполовину их первоначального размера.

Уже в 1974 году Хусейн хвалился успехами партии в преобразовании иракского национального самосознания.

— Человек Ирака — теперь новый человек, — сказал он в интервью арабским и иностранным журналистам. — Может быть, не каждый человек в Ираке «хомо сапиенс» будущего, но он определенно новый человек, который во всех отношениях является наследником древнего человека. Это наше достижение и источник нашей уверенности, что будущее принадлежит нам, а не какой-то злонамеренной личности в Ираке или на арабской родине.

Через шесть лет, в двенадцатую годовщину «Июльской революции», была недвусмысленно установлена прямая связь между личностью Саддама и базилевсами Месопотамии.

«Ирак неоднократно был трамплином для новой цивилизации на Ближнем Востоке, — гласило официально заявление иракского правительства, опубликованное в лондонской „Таймс“, — и сейчас справедливо задается вопрос, с таким руководителем, с такими богатыми нефтяными ресурсами и с таким напористым народом как иракцы возродит ли Ирак свою былую славу и будет ли имя Саддама Хусейна стоять в одном ряду с именами Хаммурапи, Ассурбанипала, аль-Мансура и Гаруна аль-Рашида? Впрочем, все они, в сущности, не достигли и половины того, что он уже сделал у руля Баасистской арабской социалистической партии, хотя ему всего лишь 44 года».

Это претенциозное заявление было верным в одном отношении. Обосновавшись в президентском дворце, Саддам управлял страной, внушая подданным невероятный страх и благоговение — сочетание, столь характерное для правителей древнего Ирака. Хотя его стремление к величественности достигло невообразимых размеров только на последних этапах ирано-иракской войны, оно было заметно с первых дней его президентства. И хотя он силился изобразить себя в глазах соотечественников олицетворением абсолютной скромности, Саддам быстро привык к мелким привилегиям, сопровождающим его новое положение. В его гардеробе насчитывалось не менее 200 дорогих костюмов и племенных одеяний на каждый случай. На датской судоверфи была для него заказана роскошная яхта. Один из посетителей описал президентскую помпу: «За ним неотступно следовал раболепный лакей с огромной коробкой. Каждые несколько минут Саддам, не оборачиваясь, доставал гигантскую гаванскую сигару, зажигал ее, несколько раз выпускал дым, гасил ее и тут же тянулся за новой».

Другой личный гость Саддама в то время, западный хирург, прилетевший в Багдад, чтобы оперировать его (очевидно, иракские хирурги не горели желанием брать на себя такую рискованную задачу), был потрясен более страшной стороной характера Саддама — его невероятной подозрительностью и тем страхом, который он внушал своей клике. В длинном разговоре между ними после операции Саддам расслабился и держался просто. Он не старался выглядеть перед гостем неким совершенством и большую часть времени даже не смотрел ему в глаза, глядя куда-то в сторону, а то и потупясь. Он очень внимательно слушал все объяснения, как человек, признающий высший профессиональный авторитет. И все же, невзирая на этот прием, на хирурга пахнуло холодком. Он не знал политической истории Саддама — в то время президент Ирака был еще практически неизвестен за пределами Ближнего Востока — и он не был против него предубежден. Однако его встревожил уклончивый взгляд Саддама, глубокая напряженность и беспокойство присутствующих.

В определенный момент во время разговора Саддам пожаловался на частые головные боли и спросил, можно ли как-нибудь от этого избавиться. Хирург ответил, что в принципе это возможно, но нужно знать причины этого недуга. Он спросил Саддама, знает ли он, при каких обстоятельствах возникает у него мигрень. На лице личного врача Саддама, который тогда выполнял функции переводчика, тут же появилось такое выражение, что хирург понял, что лучше было об этом не спрашивать. Покрывшись потом, врач перевел вопрос своему хозяину и тревожно стал ждать ответа. Тем не менее, Саддам не выказал никакого раздражения.

— Конечно, у меня есть очень веские причины для беспокойства, — ответил он и принялся пространно повествовать о запутанной сети заговоров, преследующих его. «Клинический случай паранойи», — подумал хирург.

Одним из тех, кто еще мог чувствовать себя в безопасности около Саддама бурным летом 1979 года, был его двоюродный брат Аднан Хейраллах Тульфах. Когда, после взятия власти, Саддам пытался усилить свое влияние на армию и создал новый пост заместителя верховного главнокомандующего, на эту влиятельную должность был назначен Аднан, совмещая ее с постом министра обороны. Себе же Хусейн в конце 1979 года присвоил самое высокое воинское звание — маршал. Он еще более усилил иракскую военную мощь, набиравшую темпы уже с конца 1977 года. Между приходом Саддама к власти и вторжением в Иран в сентябре 1980 года иракские наземные силы увеличились приблизительно на 800 танков, 650 бронетранспортеров и около 100 артиллерийских орудий, в большинстве самоходных. Это оборудование дало возможность армии увеличить свой боевой порядок с 10 до 12 дивизий. Иракские воздушные силы за тот же период заметно не увеличились, если не считать дополнительных сорока вертолетов, но модернизация ускорялась.

Расширение обычных вооружений Ирака было только частью впечатляющего роста армии Саддама. Уже в середине 1970-х годов Саддам стал на путь скрытого стремления к приобретению нестандартных видов оружия — химического, биологического и, что самое важное, ядерного. Последнее занимало совершенно особое место в его планах. Для Саддама ядерное оружие всегда значило гораздо больше, чем «великий уравнитель», это было оружие, способное уничтожить военное превосходство Израиля. Оно буквально стало манией Хусейна. Символ технологической мощи Ирака, предпосылка для региональной гегемонии, триумфальное достижение самозванного Навуходоносора, оно представлялось ему окончательной гарантией абсолютной безопасности.

— Для арабского народа необходимость научных достижений равнозначна необходимости жить, — сказал он в 1975 году, — так как никакой народ не может вести достойное существование… без уважения к науке и признания ее выдающейся роли.

Когда один арабский журналист спросил старшего сына Саддама Удэя, когда ему было только 16 лет, кем он хочет быть, тот без колебаний ответил: «Ученым-ядерщиком».

Хотя Удэй так и не стал ученым-ядерщиком, его отец довел Ирак до грани реальных ядерных перспектив. В основном Хусейн возлагал надежды относительно наращивания ядерного потенциала на Францию. Советский Союз, тогда его основной союзник, хоть и снабдил Ирак исследовательским реактором еще в конце 60-х годов, был слишком осторожен, чтобы можно было на него положиться в таком амбициозном и рискованном проекте.

Франко-иракские отношения оживились осенью 1974 года, когда французский премьер Жак Ширак нанес официальный визит в Багдад. Саддам ответил на следующий год посещением Парижа, а летом 1977 принял в Багдаде другого французского премьера, Раймона Барра. В 1976 году Саддам купил во Франции исследовательский реактор «Осирак» и переименовал его в «Таммуз» в честь месяца баасистской революции. Мощность реактора составляла приблизительно 70 мегаватт, и предполагалось, что он начнет действовать в конце 1981 года. По первоначальному соглашению, Франция должна была поставить Ираку 72 килограмма высокообогащенного урана, который мог напрямую использоваться для разработки ядерного оружия. Поскольку сделка вызвала волну международной озабоченности, французы вскоре предложили другое топливо, непригодное для военных целей. Саддам был в бешенстве. Ираку обещали определенное топливо, возмущался он, и мы не согласимся ни на что другое. Любая замена не позволит полноценно провести те исследования, которые планировались на «Осираке». Частично его настойчивость была вознаграждена. В конце концов, французы согласились поставить Ираку высокообогащенный уран, но только треть от первоначально обещанного количества.

Саддам постоянно отрицал какое-либо намерение произвести атомное оружие, утверждая, что его ядерная программа направлена исключительно на мирные цели. Высмеивая многочисленные сообщения о ядерных планах Ирака как сионистскую пропаганду, он утверждал:

— Эти арабы, как уверяют сионисты, не умеют ничего, кроме как ездить на верблюдах, горевать о руинах их домов и ночевать в шатрах. Два года назад сионисты и их приспешники выступили с заявлением, что Ирак вот-вот произведет атомную бомбу. Но как может народ, который только и умеет; что ездить на верблюдах, сделать атомную бомбу?

В гневных и язвительных комментариях Саддама явственно звучала гордость страны третьего мира на пороге сверхсовременной технологической модернизации.

На Западе многие серьезно сомневались в опровержениях Саддама. Ведущие эксперты по распространению ядерного оружия указывали, что реактор «Осирак» необычайно мощен и способен произвести из урана плутоний, необходимый для атомной бомбы. Они напоминали, что у иракцев было небольшое перерабатывающее устройство в Тувайте и, кроме того, три радиологически защищенные хранилища, полученные из Италии, а стало быть, они вполне могли бы получать плутоний путем облучения урана. И в самом деле, существовали свидетельства, что Ирак получил итальянское оборудование для очистки окиси урана. В 1980 году, когда «Осирак» был готов вступить в действие, Багдад лихорадочно скупал большие партии природного урана у ряда стран, включая Италию, Бразилию и Португалию. Один эксперт коротко изложил сомнения относительно действительной цели «Осирака». Такой реактор, утверждал он, «был прежде всего предназначен для стран, занятых местным производством энергетических ядерных реакторов. У Ирака нет такой программы; „Осирак“ не производит электроэнергию. С его огромными нефтяными запасами, у Ирака нет экономической или энергетической необходимости строить атомную электростанцию». Таким образом, реактор, бесспорно, предназначается для военных целей.

Эти сомнения, очевидно, разделялись израильтянами, извечными врагами Саддама, на чье уничтожение он так надеялся. Чем ближе Саддам подходил к своей заветной цели, тем чаще происходили таинственные неожиданности, направленные на задержку иракской ядерной программы. В апреле 1979 года стержень исследовательского ядерного реактора и другие его части, приготовленные для транспортировки в Ирак, внезапно взорвались во Франции, что на несколько месяцев задержало их поставку. В июне 1980 года египтянин, ученый-ядерщик по имени Яхья аль-Мешад, игравший ключевую роль в иракской ядерной программе, был убит в парижском отеле. Через два месяца офисы итальянской компании, связанной с иракской ядерной программой, были серьезно повреждены взрывом бомбы. Хотя не было доказательств участия в этих случаях какой-либо стороны, по общему мнению, все это было осуществлено израильской секретной службой Моссад.

Тем не менее, Саддам из-за этих серьезных задержек не приостанавливал своей ядерной программы.

— Тот, кто нам пытается помешать, должен знать, что народ, который сегодня встречает противодействие, через пять лет кардинально изменится, — заявил он, продолжая следовать плану ввода в эксплуатацию реактора «Осирак».

В середине 1980-х годов Франция поставила первую партию обогащенного уранового топлива.

Через три месяца, 30 сентября 1980 года, Иран, на который Ирак напал за неделю до этого, предпринял бомбардировку реактора «Осирак». Бомбардировка не удалась, но 7 июня 1981 года «Осирак» разбомбили израильские воздушные силы — незадолго до того, как он должен был начать работать. Реактор был полностью разрушен, хотя делящееся вещество, которое хранилось в глубоком подземном канале, повреждено не было.

Саддам был в ярости и утверждал, что существует тайный ирано-израильский сговор.

— Если бы вы не встретили столь доблестно персидского врага, — сказал он иракскому народу в своем ежегодном обращении по случаю годовщины прихода Баас к власти, — то наши сионистские супостаты не налетели бы на Ирак в июне, ведь их налет — это результат их страха перед нами. Однако, — пообещал он, — мы не отступимся перед лицом сионистской агрессии и не станем уклоняться от войны, на тропу которой мы вступили.

Он выполнял свое обещание в 1980-х гг., восстанавливая ядерную программу с иностранной, преимущественно французской и, в меньшей степени, немецкой помощью. Этот процесс был в значительной степени ускорен в 1988 году во время ирано-иракской войны, а два года спустя, во время войны в Заливе, он был решительно повернут вспять, так как самолеты союзников, скорее всего, полностью разрушили ядерные установки Ирака.

Разработка двух других компонентов иракских спецвооружений, химического и, в меньшей степени, биологического, прошла с незначительными осложнениями. Поскольку потери от применения химических средств значительно уступают по масштабам урону от ядерного оружия, а их изготовление требует гораздо менее передовой технологии, иракская химическая программа всерьез не встревожила потенциальных врагов, противников Ирака, таких как Израиль и Иран, и он продолжал осуществлять эту программу почти беспрепятственно. Как говорят, иракский проект создания химического и биологического оружия начал проводиться в жизнь еще в 1974 году, когда комитет из трех человек во главе с Саддамом Хусейном был образован для этой цели. Комитет, другими членами которого были Аднан Хейраллах Тульфах и Аднан Хусейн аль-Хамдани (которому суждено было быть казненным в 1979 году), вскоре вошел в контакт с бейрутской фирмой под названием «Арабские проекты и развитие» (АПР), которой владели палестинские строительные магнаты. По совету фирмы и при ее содействии Саддам начал нанимать арабских ученых и специалистов по всему миру. С 1974 по 1977 гг. он переманил в Ирак щедрой оплатой более 4 000 соответствующих разработчиков и практиков и поручил им создание химических и биологических заводов.

Поскольку арабских научных сил оказалось недостаточно и Ирак не мог отказаться от посторонней помощи, то в конце 1980 года Саддам решил заручиться поддержкой иностранных компаний для реализации своих химических и биологических программ. В Европу и в Соединенные Штаты были посланы вербовочные бригады, снова под видом коммерческих представителей АПР, в поисках технологических программ и ресурсов. Очень скоро Ирак установил контакты с американской компанией, которая снабдила его чертежами для строительства первого иракского завода химического оружия. Планы носили название «карта производственных процессов для завода по производству пестицидов», но даже новичок сразу понял бы, что, по крайней мере, два химических вещества, запланированных к производству, аматон и паратеон, могли использоваться для производства нервно-паралитического газа. Хотя американская компания, в конце концов, не получила необходимой лицензии на вывоз оборудования для строительства химического завода, Саддаму удалось получить основной элемент для своего проекта — планы предприятия. Усилия Ирака в Европе были ненамного успешнее. Несколько компаний в Великобритании, Западной Германии и Италии получили предложение помочь Ираку в сборке химического завода, но тут у Саддама ничего не вышло. По крайней мере, в одном случае, у крупной британской химической корпорации иракские агенты возбудили серьезные подозрения, которые, в свою очередь, заставили компанию известить министерство иностранных дел о характере иракских намерений. Хотя британские власти никаких действий не предприняли, Хусейна этот инцидент остановил, и он решил, что Ирак построит завод самостоятельно. Впоследствии Багдад стал покупать требуемые компоненты по частям, якобы для строительства завода пестицидов.

Накануне своего прихода к власти, истратив почти 60 000 000 долларов, Саддам закончил строительство первого завода химического оружия около северо-западного города Акашат. В течение следующего десятилетия он привлек к расширению производства нетрадиционных видов оружия множество иностранных компаний, особенно немецких, что позволило Ираку производить значительные количества химического оружия, включая несколько видов нервно-паралитического газа. Биологическая промышленность тоже значительно расширилась и теперь производила бактерии сибирской язвы, брюшного тифа и холеры.

Громадный рост иракского военного потенциала сопровождался неустанными усилиями представить иракского президента как государственного деятеля международного масштаба высочайшего уровня. Основным каналом для достижения этой цели была заявленная Ираком политика неприсоединения, которая набрала значительные обороты после прихода Саддама к власти. Осенью 1979 года он впервые предстал в качестве президента на Шестой встрече глав государств неприсоединившихся стран в Гаване, где было решено, что Ирак станет местом следующей встречи, назначенной на 1982 год. Саддам буквально впал в экстаз. В своих собственных глазах он становился «ведущим арабским руководителем в деятельности неприсоединившихся стран».

В соответствии с провозглашаемой им политикой, Хусейн силился продемонстрировать, что Багдад достаточно дистанцирован от Москвы. Термин «стратегический союз», который Саддам так охотно использовал в начале 70-х гг., чтобы охарактеризовать состояние советско-иракских отношений, исчез из его лексикона; он был заменен гораздо более обтекаемым определением — «дружеские отношения». Все же даже эта формулировка преувеличивала природу отношений между двумя странами после прихода к власти Саддама. Москва ему была больше не нужна. С его точки зрения, Советский Союз уже сыграл свою роль. Обеспечив необходимую военную и политическую поддержку, он дал багдадскому диктатору возможность национализировать нефтяную промышленность, а кроме того, справиться и с удручающими внутренними проблемами, и с давлением со стороны Ирана. Когда иранская угроза после Алжирского соглашения отступила, а с внутренними проблемами почти удалось справиться, Советский Союз мало что мог предложить Саддаму. Даже основная его поддержка — военная помощь — не была больше исключительной, так как западные страны, особенно Франция, постоянно щедро пополняли иракский арсенал.

Поэтому, когда десятилетие подходило к концу, советско-иракские отношения переживали один из самых напряженных моментов. Первый крупный инцидент между двумя странами произошел уже в 1975 году, когда Советам не понравилось, что Хусейн заключил Алжирское соглашение, предварительно не проконсультировавшись с ними. В следующие годы Советы будут сталкиваться с Ираком из-за его непримиримого отрицания права Израиля на существование и из-за все большего сближения с Западом. В 1976 году Саддам приказал советскому посольству, расположенному рядом с президентским дворцом, переехать в новое помещение. Когда Советы отказались, в посольстве отключили воду и электричество. Через два года Ирак пригрозил, что разорвет дипломатические отношения с Советским Союзом, если он будет и дальше поддерживать марксистский режим в Эфиопии в его борьбе против «братских» эритрейских повстанцев, которые давно уже хотели отделиться от Эфиопии. К тому времени Хусейн упорно преследовал иракских коммунистов и открыто выступал против «экспансионистских» намерений Москвы.

— Советский Союз, — сказал он в интервью летом 1978 года, — не успокоится, пока весь мир не станет коммунистическим.

Скверные отношения между Советским Союзом и Ираком стали еще более явными после реакции Ирака на советское вторжение в Афганистан в декабре 1979 года. Тогда как другой союзник Москвы на Ближнем Востоке, Сирия, лезла из кожи вон, чтобы поддержать советское вторжение, Ирак, не колеблясь, громогласно осудил эту акцию. В то время, когда сирийский президент Хафез Асад, принимая советского министра иностранных дел Андрея Громыко в Дамаске, публично одобрил советскую позицию, Саддам участвовал во всеисламском собрании в Исламабаде, которое потребовало немедленного и безоговорочного вывода всех советских войск из Афганистана. Москва отплатила Саддаму в том же году, когда, после вторжения в Иран в сентябре 1980 года (еще один шаг, предпринятый без предварительной консультации с Москвой) она объявила о своем нейтралитете и приостановила все поставки оружия в Ирак.

В своих отношениях с Западом Саддам выбрал прагматический путь, тщательно отделяя «друзей» от «империалистов» в соответствии со своими постоянно меняющимися потребностями. Как он признал в интервью египетскому журналисту в январе 1977 года: «Мы считаем кое-кого друзьями, если наши действия или интересы совпадают, и мы обращаемся с другими как с врагами, если наши действия или интересы расходятся». В соответствии с этим, позиция его разнилась от открыто теплого отношения к Франции, сотрудничество с которой процветало, до яростных атак на Соединенные Штаты, которые он часто называл «врагом арабской нации номер один», и до демонстративной холодности к Великобритании.

И все-таки даже восприятие Саддамом Америки как врага номер один ни в коем случае не было стопроцентным.

— Разрыв наших дипломатических отношений с Соединенными Штатами, — сказал он, — это дело политического принципа. Он будет продолжаться, пока Америка настаивает на той же политике, которая побудила нас к разрыву дипломатических отношений после Шестидневной войны.

В то же время: «Мы можем без комплексов или особых угрызений совести иметь дело с любой компанией в мире на основе сохранения нашего суверенитета и законных обоюдных выгод… Иногда мы сотрудничаем с ними по стратегическим мотивам, как с социалистическими странами. Иногда мы имеем с ними дело, руководствуясь временным взаимным интересом, как с некоторыми западными и американскими компаниями».

Он говорил то, что думал. Отсутствие дипломатических отношений не мешало развитию тесных торговых контактов. С середины 70-х годов и далее иракский гражданский импорт из Соединенных Штатов значительно вырос и, в конце концов, превысил импорт из Советского Союза. К началу 1980-х гг. представительство американских интересов в Бельгийском посольстве в Багдаде, насчитывавшее 15 американских дипломатов, значительно возросло. В Иракской столице действовали приблизительно 200 американских бизнесменов. В 1977 году американский экспорт в Ирак достиг 211 миллионов долларов, через два года он превысил 450 миллионов. В 1978 году около 700 иракцев учились в Соединенных Штатах, а к 1980 году это число утроилось. Поэтому было не столь уж удивительно, когда в феврале 1979 года Саддам дал понять, что готов установить прямые дипломатические отношения с Соединенными Штатами, если это поможет арабскому миру.

Довольно интересно, что восприятие Саддамом Великобритании в некоторых отношениях было более отрицательным, чем его взгляд на Соединенные Штаты. С одной стороны, потенциальная политическая и экономическая полезность Великобритании для замыслов Саддама была заметно ниже. С другой стороны, в Ираке не забыли британской колониальной власти. Еще в большую ярость приходил Саддам оттого, что англичане охотно разрешали иракским политическим эмигрантам, прежде всего коммунистам, публично выражать свое недовольство его режимом. Так же раздражала его британская критика французской ядерной сделки с Багдадом и то, как они поступали с иракскими дипломатами, замешанными в террористических актах. Например, в июле 1978 года, после убийства высланного иракского премьера Найифа в Лондоне, британское правительство объявило одиннадцать иракских официальных лиц «персонами нон грата» и приказало им покинуть страну. Ирак ответил тем же самым. В сентябре британский подданный был арестован в Багдаде, будто бы за экономический шпионаж и попытку дать взятку, и иракцам было запрещено выезжать в Соединенное Королевство. Была издана специальная директива, инструктирующая министерства и государственные организации не подписывать контрактов с британскими компаниями без особого разрешения властей. Через год, в мае 1979 года, британский бизнесмен был приговорен к пожизненному заключению по обвинению в «экономическом шпионаже». Это была типичная для Саддама тактика, требующая, чтобы и волки были сыты, и овцы целы: получать от Запада то, что ему нужно, но близко его не подпускать, чтобы не подорвать свою репутацию убежденного националиста. И только в июле 1979 года отношения начали теплеть: после визита английского министра иностранных дел лорда Каррингтона в Багдад Ирак снял эмбарго на торговлю с Великобританией.

Взрыв активности Саддама на международной арене затронул и Ближний Восток, где он вернулся к своей старой теме арабского национализма. Он выступил в защиту арабского дела 8 февраля 1980 года. Обращаясь к восторженной толпе на праздновании семнадцатой годовщины прихода к власти Баас, Хусейн зачитал Национальную Хартию, состоящую из восьми пунктов — тщательно разработанную программу формирования политики ради единства арабских государств. Хартия подчеркивала политику неприсоединения со стороны Ирака и, играя на чувствительной струне панарабского коллективного сознания, призывала к прекращению любого иностранного присутствия в странах арабского мира. Осуждая присутствие супердержав в регионе, он подчеркивал, что интересы арабов «могут быть защищены и осуществлены только арабами и никем другим». Затем Хартия призывала к запрещению, в соответствии с Хартией Лиги арабских стран 1945 года, применения силы между арабскими государствами: «Разногласия, которые могут возникнуть между арабскими государствами, должны решаться мирным путем, в соответствии с принципами совместных национальных действий и высших арабских интересов». Примечательно, что запрет на применение силы распространялся на страны и народы, «соседние с арабской родиной», за исключением Израиля («Естественно, — говорилось в Хартии, — сионистское новообразование сюда не включается, но порождение сионистов считается не государством, а уродливым образованием, незаконно занимающим арабскую территорию»). Хартия также подтверждала приверженность арабов международному праву, регулирующему территориальные воды, воздушное пространство и сушу «любой страны, не находящейся в состоянии войны с любым арабским государством». Хартия прокламировала необходимость тесного арабского сотрудничества в экономической, политической и военной областях, чтобы способствовать интеграции арабской нации и отражать агрессию против нее: «Арабские государства станут на путь коллективной солидарности в случае любой агрессии или насилия со стороны какой-либо иностранной державы против суверенитета любого арабского государства». Последнее положение особенно откровенно отражало основную цель Национальной Хартии. Это была решительная заявка на арабское главенство со стороны уверенного и сильного лидера. Но за всей этой показной удалью маячила серьезная, растущая день ото дня обеспокоенность Саддама конфронтацией Ирака с его крупным восточным соседом — Ираном. Упор на запрет применения силы против соседних стран должен был показать Тегерану, что у Саддама нет против него враждебных намерений. Подчеркивая обязательство арабов соблюдать международное законодательство относительно территориальных вод, он указывал, что хочет придерживаться Алжирского соглашения 1975 года насчет правил навигации в Шатт-эль-Араб. Самое главное, укрепление арабского мира в единый фронт против «любой агрессии и насилия со стороны какой-либо иностранной державы против суверенитета любого арабского государства» имело целью убедить неистово враждебного аятоллу Хомейни, что Ирак не изолирован. Аятолла презирал Саддама и его светский баасистский режим и надеялся экспортировать Иранскую революцию в Ирак с его шестидесятипроцентным шиитским населением. Саддам Хусейн хотел показать, что Ирак является «восточным флангом арабского мира» и за ним стоит поддержка всей арабской нации.

Нетрудно понять желание Хусейна произвести впечатление на Тегеран. Иранская угроза снова становилась реальностью, а Хусейн был достаточно опытен, чтобы понять все возможные последствия худшего развития событий для своего политического будущего. Пятью годами ранее ему удалось дорогой ценой купить иранскую лояльность. На этот раз, однако, он понимал, что подобных уступок будет недостаточно, чтобы утихомирить Иран. Муллы интересовались не территорией и даже не утверждением превосходства Ирана над Ираком. Они подняли ставки гораздо выше того, на что Саддам мог бы согласиться: они открыто требовали его головы.

Глава седьмая. Иран — беспокойный сосед

17 сентября 1980 года Саддам Хусейн выступил перед вновь восстановленным Национальным собранием. Лицо его было напряженным и торжественным. Он говорил медленно, время от времени жестикулируя, чтобы подчеркнуть важность сказанного. Всем слушателям было ясно, что это не обычная президентская речь.

— Частые и вопиющие нарушения Ираном суверенитета Ирака, — сказал он, — делают недействительным Алжирское соглашение 1975 года. Юридически и политически договор неделим. Теперь, когда нарушен его дух, у Ирака нет альтернативы кроме как восстановить юридический статус Ц1атт-эль-Араб, каким он был до 1975 года.

— Эта река, — продолжал он под гром аплодисментов, — должна восстановиться в своей иракско-арабской ипостаси, как это было на протяжении истории, о чем говорит уже само название, со всеми правами пользования, вытекающими из нашего полного обладания этой рекой.

Последствия речи Хусейна не заставили себя ждать: 22 сентября, пытаясь повторить блестящий ход израильтян в Шестидневной войне, иракские воздушные силы разбомбили десять аэродромов в Иране, пытаясь уничтожить иранские самолеты на земле. Через день иракские войска пересекли иранскую границу, начав то, что впоследствии оказалось одним из самых долгих, кровавых и дорогостоящих вооруженных конфликтов после второй мировой войны, а для Ирака — самым болезненным событием за всю его современную историю.

На что именно надеялся Хусейн, когда он принимал такое серьезное решение, очевидно, никогда не станет ясно. Самое распространенное объяснение расценивает вторжение в Иран как доказательство личной агрессивности Саддама Хусейна и его безудержных геополитических амбиций. Если принять это объяснение, то притязания Саддама простирались от оккупации иранских территорий (Шатт-эль-Араб и Хузистан) до желания нанести решающее поражение Иранской революции, и далее — до желания утвердить первенство Ирака в арабском мире и в Персидском заливе. При таком подходе, победив Иран, Саддам Хусейн мог надеяться стать самым влиятельным лидером среди глав неприсоединившихся стран.

Саддам Хусейн феноменально честолюбив. Всего лишь за восемь месяцев до вторжения в Иран он хвалился, что «Ирак столь же велик, как Китай, как Советский Союз и как Соединенные Штаты». Совершенно ясно, что Алжирское соглашение, установившее суверенитет Ирана над половиной Шатт-эль-Араба и признавшее главенство его над Ираком, было для Саддама невыносимо. И все же, несмотря на унижение, сопровождавшее заключение Соглашения 1975 года, начало войны в сентябре 1980 года было более чем неудачным для молодого и энергичного президента. Благодаря мировому нефтяному буму 1979–1980 гг. иракская экономика переживала беспрецедентный расцвет. Доходы от экспорта нефти поднялись от 1 миллиарда долларов в 1972 году до 21 миллиарда в 1979 и 26 миллиардов в 1980. В месяцы, предшествующие войне, эти доходы достигали годового уровня в 33 миллиарда долларов, давая Саддаму возможность выполнить свои самые честолюбивые программы экономического развития. Бесчисленные здания росли по всей стране. В 1982 году Багдад готовился к встрече глав неприсоединившихся стран. Повышался жизненный уровень многих слоев иракского общества. Война могла только поставить под удар все эти достижения и, следовательно, поколебать положение Саддама внутри страны.

Но даже если бы эти веские аргументы против войны не существовали, объяснения, основанные на факторе честолюбия, представляют лишь одну сторону той решимости, которая побудила Хусейна вторгнуться в Иран. Другой стороной почти наверняка был комплекс незащищенности, гнетущий страх, вызванный ненадежностью собственного режима и растущей уязвимостью Ирака перед военной мощью Ирана. При тогдашнем положении Ирака Иран являл грозную геополитическую опасность. Гораздо большая страна по территории и населению, с главными стратегическими центрами, расположенными глубоко внутри страны, и с длинной береговой линией в Заливе, Иран был гораздо сильнее своего более мелкого соседа. Признавая основное превосходство Ирана, Ирак и не думал соревноваться с могучим соседом за превосходство в Заливе. Вместо этого он обратил всю свою энергию в сторону арабского мира (о чем свидетельствует Национальная Хартия Саддама из восьми пунктов, обнародованная в феврале 1980 года), а это было менее рискованной и более перспективной ареной. Заключив Алжирское соглашение, Саддам фактически признал новый региональный порядок, основанный на гегемонии Ирана в Заливе, дабы отвести угрозу целостности Ирака и политическому положению самого Саддама. В конце 70-х годов ничто, казалось бы, не предвещало, что он намерен нарушить мир с Ираном, не говоря уж о его желании начать открытую войну.

На этом фоне Хусейн с большим беспокойством наблюдал в конце 70-х годов революционную бурю в Иране, грозившую подорвать статус, установленный Алжирским соглашением. Правда, ослабленный и разобщенный Иран вроде бы был для Ирака менее опасен. И все же, как это часто бывает, революционные волнения выплескиваются за границы государства и захватывают соседние страны. А возможность свержения хорошо укрепленной диктатуры народным восстанием не очень-то грела душу Саддама Хусейна. И все же, поскольку Ирак никак не мог повлиять на исключительно важные события в соседней стране, осторожный Хусейн решил приветствовать новый революционный режим в Тегеране. Он не только не попытался воспользоваться гражданской войной в Иране для пересмотра Алжирского соглашения, но мгновенно признал пришедших к власти новых людей в Тегеране и продемонстрировал свою готовность придерживаться «статуса-кво» в отношениях между двумя государствами: «Режим, который не поддерживает наших врагов и не вмешивается в наши дела, режим, международная политика которого соответствует интересам обоих народов, наверняка заслуживает уважения и понимания с нашей стороны». Это радушное заявление было подтверждено официальным меморандумом иранскому премьер-министру Мехди Базаргану, подчеркивающим желание Ирака установить «прочнейшие братские отношения на основе уважения и невмешательства во внутренние дела» и выражающим сочувствие и поддержку борьбе иранского народа за «прогресс и свободу».

Положительное отношение Саддама к революционному иранскому режиму продолжалось весной и летом 1979 года. Когда Иран решил выйти из Организации центрального договора (СЕНТО) — организации военного и экономического сотрудничества, образованной в 1959 году Великобританией, Ираном, Пакистаном и Турцией и отменившей Багдадский пакт, — Ирак предложил свое посредничество, если Иран решит примкнуть к движению неприсоединения. Когда в июне 1979 года иракские самолеты в ходе операций против курдов ошибочно сбросили бомбы на иранскую сторону границы, Багдад тут же отправил Ирану официальные извинения. В то время президент Бакр отзывался об Иране как о братской нации, связанной с арабским народом Ирака «прочными узами ислама, истории и благородных традиций», и хвалил революционный режим в Тегеране за политику, подчеркивающую эти «глубокие исторические связи». В июле 1979 новый президент Ирака Саддам Хусейн подтвердил свою заинтересованность в установлении с Ираном тесных контактов, «основанных на взаимном уважении и невмешательстве во внутренние дела». Неприветливая реакция Ирана не охладила Саддама Хусейна: в августе 1979 он пригласил Базаргана посетить Багдад.

Тегеран, однако, не ответил взаимностью на добрую волю Хусейна. Наоборот, с первых дней своего пребывания у власти революционный режим пытался свергнуть режим Саддама. Даже при том, что воинственный пыл Ирана был направлен и против других государств в Заливе, несколько обстоятельств делали Ирак первоочередной целью для «экспорта» иранской Исламской революции. Примерно 60 процентов всего населения Ирака составляли шииты, и революционный режим в Тегеране мог надеяться, что это сообщество, всегда считавшее себя угнетенным и обделенным правами, последует примеру Ирана, свергнувшего монархию шаха Пехлеви, и восстанет против собственных суннитских «угнетателей». Эти ожидания еще больше подпитывались светским, «еретическим» характером Баас, которая была непреклонно настроена против самого понятия исламского политического порядка, и местонахождением самых святых шиитских мест — Кербелы, Неджефа, Кезимеина — сочетание, которое могло служить потенциально мощным оружием в руках исламского режима.

А главное, муллы в Тегеране столкнулись с той же самой геостратегической дилеммой, которая стояла перед шахом десять лет назад: Ирак как основное потенциальное препятствие на пути стремления Ирана к региональной гегемонии. Так же, как дорога шаха к лидерству настоятельно требовала обуздания Ирака, так и муллы считали, что замена существующего положения в Персидском заливе исламским порядком должна начаться с удаления главной помехи на пути к этой цели — светского режима Баас и его самовластного главаря. Как сказал воинствующий член иранского руководства Худжат аль-Ислам Садек Халхали:

— Мы вступили на истинно исламский путь, и нашей целью является победа над Саддамом Хусейном, ибо мы считаем его главным препятствием к распространению подлинного ислама в регионе.

В июне 1979 года революционный режим начал публично подстрекать население Ирака к восстанию и свержению «саддамовского режима». Через несколько месяцев Тегеран расширил свою кампанию, возобновив поддержку иракских курдов (которая прекратилась в 1975 году), обеспечив помощь подпольным шиитским движениям в Ираке и начав осуществлять террористические акты, направленные против видных деятелей Ирака. Эти действия достигли своего пика 1 апреля 1980 года, когда сорвалось покушение на заместителя премьера Тарика Азиза в тот момент, когда он произносил речь в университете Мустансиррия в Багдаде. Через две недели иракский министр информации и культуры Латиф Нуссейф аль-Джасем также едва избежал покушения. Было подсчитано, что только в апреле, по меньшей мере, 20 иракских официальных лиц погибли от бомб подпольных шиитских боевиков.

Акты давления со стороны Ирана тем более приводили Саддама в замешательство, что они совпали с огромной волной шиитских мятежей. К концу десятилетия стало очевидно, что шиитская проблема сменила курдскую и стала главной внутренней опасностью, гораздо более серьезной для режима Саддама, чем предыдущая. Какой бы острой ни была курдская проблема, она никогда не угрожала Баас настолько, насколько ей могло угрожать шиитское движение. Хотя курды всегда служили проводниками иностранного вмешательства во внутренние дела Ирака и даже угрожали распадом Ирака и крахом режима Баас, они оставались неарабским меньшинством. Их национальные устремления всегда вызывали враждебность у большинства иракцев, и поэтому всегда можно было сплотить массы в поддержку режима, отвергавшего попытки курдов «отнять у арабской нации часть ее земель». Наоборот, шиитское сообщество всегда было неразрывной частью арабской нации и самым большим религиозным сообществом в Ираке. Следовательно, если бы они бросили открытый вызов законности Баас, это было бы сильнейшим ударом по режиму. На идеологическом уровне отделение шиитов выбивало почву из-под ног Баас, ибо как она могла нести знамя панарабизма, если ей не удавалось сохранить единство в собственной стране? На практическом уровне бунт подавляющего большинства иракского народа неизбежно привел бы к тяжким последствиям для стабильности режима.

Начало шиизма восходит к политическому противостоянию после кончины пророка Мухаммеда в июне 632 года н. э. Сразу же после смерти Мухаммеда его двоюродный брат и зять Али Ибн-Али-Талиб заявил права на наследие как самый близкий родственник. Его желание не осуществилось, и Мухаммеду наследовал его тесть и один из его старых друзей, Абу Бекр, в качестве первого халифа, главы сообщества и государства. А когда Али, в конце концов, унаследовал халифат в 656 году, его главенство постоянно оспаривалось, серьезнее всего — правителем Сирии по имени Муавия ибн-Абу Суфьян.

В качестве главы дома Омейядов, выдающейся семьи, находящейся в родстве с потомками пророка Хашимитами, Муавия хотел отомстить за убийство предшественника Али и тоже Омейяда, халифа Османа-ибн-Аффана. Вражда между Муавией и Али проходила через разные стадии, некоторые из них отличались неистовостью. Когда Али готовился к решающей битве со своим соперником, он был убит в январе 661 года в главном городе Ирака Куфе. Муавия захватил халифат и основал династию Омейядов со столицей в Дамаске.

Через несколько десятилетий жители Куфы подговорили второго сына Али, Хусейна, выступить против династии Омейядов. Поддавшись искушению, он выполнил их желание, но понял, что его земляки не поддержат это дерзкое предприятие. Он бежал от наступающего войска Омейядов и укрылся в городе Кербеле, приблизительно в 60 милях к юго-западу от Багдада, где вскоре оказался в осаде. Командующий экспедиционными войсками Омейядов предложил ему сдаться, но Хусейн, считая, что, как внук Пророка, он неуязвим, отказался. Он был убит в последовавшей битве 10 октября 680 года, и голову его отослали в Дамаск.

Смерть Хусейна стала критическим водоразделом в истории шиизма. Она скрепила небольшую группу последователей Али, «Шиат Али» («партию» или «фракцию» Али) в значительное и прочное религиозное движение. Могила Хусейна в Кербеле стала одной из самых известных святынь для паломничества всех шиитов, особенно иранцев. День его мученичества (Ашура, десятый день арабского месяца мухаррам, когда он был убит) торжественно отмечается каждый год.

Хотя шииты намного превосходят все остальные религиозные общины в Ираке, им не только не удалось сыграть ключевую роль, соответствующую хотя бы их количеству (60 процентов населения), но они в качестве подневольного класса долго находились под властью небольшого суннитского меньшинства (20 процентов населения). Так, например, при монархии арабы-сунниты занимали 44 процента всех правительственных постов и 60 процентов высших постов, по сравнению с 32 и 21 процентом мест соответственно занимаемых шиитами. За десятилетие после свержения монархии сунниты занимали 80 процентов высших постов, а шииты всего 16.

Подневольное положение шиитов в современном Ираке имеет длительную историю, начиная с оттоманской эпохи. Тогда шииты были отстранены от власти и преследовались властями в преимущественно суннитской Оттоманской империи. Оно было еще усилено бурной враждебной реакцией шиитов в связи с восшествием на иракский трон короля Фейсала I: они не без оснований страшились продолжения господства суннитов во вновь образованном государстве Ирак. Географическое расположение тоже оказало неблагоприятное влияние на шиитское сообщество. В отличие от курдов, обитающих в горах, вдали от резиденций государственной власти, шииты вследствие своего обитания в центре страны более уязвимы и более бессильны перед контролем властей. Наконец, у шиитов нет общего руководства, а их сообщество ослаблено глубокими разногласиями. Самый большой раскол наблюдается между горожанами и сельским населением, но важные разногласия также существуют внутри как городских, так и сельских сообществ.

Глубоко укорененный комплекс дискриминации у шиитов значительно усилился при баасистском режиме. Выспренний баасистский лозунг — «Единая арабская нация с ее извечной миссией» — никогда не мешал шиитам замечать, что Ираком правит все более узкая социальная группа — «суннитский треугольник» и «тикритская клика». Это раздражение от правления меньшинства большинством усиливалось экономическими и социальными неполадками ввиду саддамовской политики всеобщей урбанизации в 70-е годы, когда многие шииты были превращены в горожан. Обнаружив, что их сельскую бедность сменило жалкое прозябание в пригородах, новые бесправные городские шииты стали благодатной почвой для растущего недовольства. Провозглашаемый партией Баас антиклерикализм еще больше разжигал возмущение, поскольку нарушал традиционный мусульманский миропорядок и вызывал антагонизм шиитских влиятельных религиозных деятелей, многовековое положение которых оказалось под тяжким прессом жесткого партийного контроля.

Организованная шиитская оппозиция режиму стала проявляться уже в конце 1960-х годов, когда была образована подпольная шиитская партия. Вдохновленная учением выдающегося иракского аятоллы Мухаммеда Бакира аль-Садра, она была не просто реформистским движением, но скорее революционной партией, проповедующей замену современного светского государства исламским социально-политическим устройством. Эта перспектива совсем не улыбалась Саддаму, который боялся, что распространение религиозного фундаментализма подорвет стабильность баасистского режима. Следовательно, нельзя было допустить, чтобы подобные доктрины укрепились в массах. Их следовало незамедлительно искоренить. Поэтому в службе безопасности был создан специальный отдел для борьбы с шиитской оппозицией, и к середине 70-х гг. западная пресса сообщила, что шиитские религиозные деятели были тайно казнены, дабы ликвидировать организованную оппозицию режиму.

Тем не менее, эти суровые меры не предотвратили нового кипения шиитского котла. В феврале 1977 года во время церемоний Ашура в память о мученичестве Хусейна ибн-Али в святых городах Кербеле и Неджефе произошли бурные демонстрации, руководимые шиитским духовенством. Несколько дней тысячи шиитских паломников вступали в стычки с силами безопасности, посланными для восстановления порядка. Когда яростная конфронтация утихла, тысячи шиитов были арестованы, не уточненное количество шиитов было убито или изувечено.

Реакция Саддама оказалась скорой и безжалостной. В конце месяца был создан специальный суд для процесса над участниками беспорядков. Восемь религиозных предводителей были приговорены к смерти и пятнадцать — к пожизненному заключению. Через несколько месяцев Саддам произнес речь, в которой он яростно заклеймил попытки подорвать стойкую светскую позицию партии в угоду растущим исламским настроениям.

— Что нам следует сделать, — доказывал он, — так это жестко противостоять попыткам придать религии официальный статус в государстве и обществе, а также всеми средствами противиться религиозному мятежу. Давайте вернемся к корням ислама, прославляя их, но не будем смешивать религию с политикой.

— Баас на стороне веры, — говорил он, — но она никогда не примирится с использованием религии в качестве завесы для подрывной деятельности против нашего строя.

Подчеркивая решимость Саддама предотвратить «придание религии официального статуса в государстве и в обществе», в марте 1978 года государство поставило под строгий контроль доходы шиитов. Поскольку до тех пор пожертвования шиитам были не подотчетными государственному контролю, это нанесло удар в самое сердце шиитского сообщества. Хусейн лишил духовенство главного средства общественной и политической власти, успешно сведя их к положению рядовых государственных чиновников. У них больше не было возможности распоряжаться финансовыми ресурсами по своей воле. Теперь государство собирало, распределяло и регулировало расходы шиитов и контролировало материальное содержание всех их святынь. То, что Саддам выбрал кнут в своих отношениях с шиитами, ударило и по нему. Приход к власти фундаменталистского режима в Тегеране сыграл ключевую роль в возрождении антиправительственных настроений среди иракских шиитов в 1979 и 1980 годах. Все же одинаково верно и то, что большая доля ответственности за подстрекательство шиитов к сопротивлению ложится и на самого Саддама. Благодаря своему равнодушию к тому, что его планы развития ухудшали социально-экономическое положение шиитов, непоколебимой антиклерикальности и репрессий против шиитского духовенства, он ухитрился возбудить безграничную враждебность к режиму самого многочисленного сообщества в Ираке задолго до Иранской революции. Поэтому неудивительно, что полуофициальные биографы Хусейна лезут из кожи вон, чтобы снять с него ответственность за выдворение из Ирака в октябре 1978 года иранского духовного вождя аятоллы Хомейни. Этот шаг вызвал серьезное недовольство шиитов. Один из биографов доказывает, что Хомейни был выслан из Ирака вовсе не по просьбе шаха. Напротив, ему предоставлялась полноценная возможность оставаться до тех пор, пока он соблюдал просьбу властей воздерживаться от враждебных действий против Ирана, однако же он решил уехать по собственной воле: «Шесть лет Ирак поддерживал иранские оппозиционные группы; Хомейни разрешалось использовать Ирак как центр своей деятельности и с ним обращались с наивысшим уважением.

После Алжирского соглашения между Ираком и Ираном Ирак приостановил деятельность иранских оппозиционных группировок. Но Хомейни продолжал свою борьбу и умножил свою активность в 1978 году, вызвав жалобы шаха. Власти Ирака не хотели ухудшения отношений с Ираном, поэтому они послали члена Совета революционного командования и попросили Хомейни относиться с уважением к позиции Ирана. Хомейни отказался проявить гибкость и сказал представителю Ирака:

— Я буду продолжать борьбу против шахского режима, и если власти Ирака против, я уеду из Ирака.

Через несколько дней имам Хомейни покинул Ирак и направился в Кувейт, но кувейтские власти отказались его впустить. Он связался с иракскими властями с границы и попросил разрешения вернуться на несколько дней, пока он не найдет себе другое пристанище. Иракские власти немедленно согласились. В тот самый момент, когда имам Хомейни находился в пограничной зоне, иранское посольство попросило от имени шаха, чтобы имаму Хомейни не было разрешено вернуться в Ирак; иракские власти отказались выполнить просьбу Ирана. И тогда имам Хомейни уехал из Ирака во Францию».

Это описание хода событий, которые привели к отъезду Хомейни из Ирака, далеко от реальности. Хорошо известно, что престарелый аятолла оставил Ирак не по своей воле, он был выдворен Саддамом по просьбе иранского шаха. Поэтому, как только Хомейни прибыл в Тегеран и заменил свергнутого монарха, шиитское сообщество в Ираке охватила волна великого энтузиазма, и в результате партия Дава, которая открыто признавала Хомейни своим духовным вождем, усилила борьбу против саддамовского режима.

В феврале 1979 года в ответ на повсеместные демонстрации в защиту Хомейни, Саддам послал войска, включая танки, в Кербелу и Неджеф. В июне 1979 года в двух священных городах снова возникли беспорядки после того, как аятолла аль-Садр, который тем временем стал символом иракской шиитской оппозиции, не получил разрешения возглавить процессию в Иран, чтобы поздравить аятоллу Хомейни. Сообщали, что в южных городах и даже в самом Багдаде был введен комендантский час. Против партии Дава и ее вождей началась жестокая кампания. Принадлежность к партии каралась смертью. Подверглись заключению множество подозреваемых членов организации, включая самого Садра, которого поместили под домашний арест в Неджефе и запретили ему общение с внешним миром.

Однако на этот раз Саддам намеревался предложить шиитам наряду с кнутом и пряник. Он все больше и больше принимал во внимание и глубину отчуждения шиитов, и потенциально разрушительные последствия такого отчуждения для своего режима. Болезненные события, приведшие к Алжирскому соглашению, все еще были живы в его памяти. Он понимал, что если вмешательство Ирана в курдские дела в начале 70-х годов поставило режим Баас на колени, то возмущение в самом крупном сообществе Ирака против его стихийного руководителя могло привести только к катастрофическим последствиям.

К своему великому удивлению, шииты услышали, как до сих пор непреклонный Саддам прославляет их патрона имама Али ибн-Али Талиба и заявляет, что он его истинный последователь в поисках «небесных ценностей». В знак своей приверженности таким «ценностям» Саддам в начале 1979 года запретил азартные игры и направил щедрые средства на религиозные цели. Одетый в традиционный шиитский костюм, аббайя, он осуществил многочисленные посещения, с показом по телевидению, шиитских поселений, раздавая шиитам деньги и телевизоры. Чтобы покончить с остающимися сомнениями относительно искренности его внезапного преображения, он представил окончательное «доказательство» — генеалогическую таблицу, связывающую его с центром шиизма. Во время широко разрекламированного визита в священный город Неджеф в октябре 1979 года было объявлено, что Саддам — прямой потомок халифа Али, а следовательно, и пророка Мухаммеда.

— Мы имеем право заявить, и при этом не фальсифицируя историю, — взволнованно произнес он, — что мы внуки имама Хусейна.

Вербовка святейших фигур ислама во имя политических целей отразила крайнюю степень и беспринципного прагматизма Хусейна, и его тревоги. Он рассчитал, что националистические и светские идеи Баас мало пригодны для сдерживания все возрастающего иранского давления на его режим. Хомейни хотел свергнуть его, разжигая религиозные чувства шиитов, а следовательно, ему надо было противопоставить те же средства. Если предложенная игра называется религией, надо ей обучиться. На протяжении всего последующего десятилетия, когда он боролся не на жизнь, а на смерть в восьмилетней войне против Ирана, ему приходилось широко использовать религиозный символизм, отодвинув в сторону идеологию и фразеологию Баас. Какова бы ни была суть идеологии, ее ценность определялась лишь ее эффективностью для одной цели — политического выживания Хусейна.

Новая тактика Саддама проводилась в жизнь без передышки, в которой он в 1979 и 1980 годах так нуждался. Иранцы и подпольные организации иракских шиитов, поддерживаемые ими, оставались равнодушными к его показному благочестию, продолжая свою неистовую борьбу против его режима. Это, в свою очередь, заставляло Саддама сопровождать свои усилия по умиротворению шиитов жестокой репрессивной тактикой, которая привела его в президентский дворец. Он обрушился на подпольные организации шиитов, ответил на иранскую пропагандистскую кампанию серией словесных атак на аятоллу Хомейни, которого он назвал «шахом в тюрбане», и поддерживал сепаратистских элементов в Иране, таких как курды и хузистанские арабы. Он также ускорил рост иракских вооруженных сил и попытался сплотить арабские государства вокруг своего режима, провозгласив в феврале 1980 года Национальную Хартию, которая пыталась превратить арабскую нацию в единый фронт, направленный против «внешней агрессии». Глубоко потрясенный неприкрытым намерением Ирана поразить его режим в самую сердцевину, особенно после неудавшегося покушения на жизнь Азиза, Саддам воспринял иранскую угрозу гораздо более серьезно и ответил драконовскими мерами против шиитской оппозиции. Не прошло и двух недель после неудачной попытки устранить Азиза, как самый видный шиитский религиозный деятель Ирака, аятолла Мухаммед Бакир аль-Садр, находившийся под домашним арестом несколько месяцев, был казнен вместе со своей сестрой. А вслед за своим почитаемым пастырем были расстреляны сотни шиитских политзаключенных, преимущественно члены партии Дава. Эта эпидемия убийств не миновала и вооруженные силы, где были казнены несколько десятков офицеров, некоторые из них лишь потому, что не смогли справиться с возрастающей волной иранского терроризма в стране, другие же пали жертвами стандартного обвинения в заговоре против режима. Хусейну удалось изолировать южную часть Ирака, не допуская иностранных, особенно иранских, паломников к священным шиитским местам. О степени его беспокойства свидетельствует тот факт, что из страны было выслано около ста тысяч иракских шиитов.

Эти контрмеры не произвели никакого впечатления на революционный режим в Иране. В ответ на угрозу Саддама Хусейна отомстить за покушение на жизнь Азиза, аятолла Хомейни 9 июня 1980 года призвал иракских шиитов свергнуть «правительство Саддама». Министр иностранных дел Ирана, Садег Готбзаде, сообщил в тот же самый день, что его правительство приняло решение уничтожить баасистский режим в Ираке. Та же тема была снова затронута через два дня иранским президентом Абул Хасаном Банисадром, который также предупредил, что если обстановка на границе ухудшится, Иран начнет войну. Иранский министр обороны открыто обрисовал некоторые перспективы вероятной иракско-иранской войны.

— Если иранская армия войдет в Ирак, — сказал он, — иракские шииты встретят ее с распростертыми объятиями.

К тому времени ирано-иракская конфронтация уже вступила в новую фазу, со стычками вдоль общей границы. В августе они превратились в тяжелые бои с участием танков и артиллерии и с воздушными ударами.

Подрывная деятельность Ирана вообще и длительные, все более ожесточенные приграничные стычки в частности привели Саддама Хусейна к заключению, что у него нет другой альтернативы, кроме как обуздать иранскую угрозу с помощью полномасштабной войны. Столкнувшись второй раз за десять лет с решимостью Ирана нарушить статус-кво в регионе по своему собственному проекту и сохранив горькие воспоминания о вооруженном конфликте с Ираном в начале 1970-х годов, Хусейн всерьез сомневался, сможет ли его режим выдержать еще одну длительную, изнуряющую конфронтацию с Ираном. К этим соображениям прибавлялась уникальная природа нового теократического режима в Иране. Шах, при всей своей военной мощи и честолюбивых планах, представлялся Хусейну разумным, хоть и малоприятным человеком. Конечно, его цели были противоположны национальным интересам Ирака, и достижение оных неизбежно происходило за счет Ирака. Однако, шах не пытался убрать баасистский режим, и его вмешательство во внутренние дела Ирака было ограниченным и предназначалось исключительно для демонстрации военного превосходства Ирана перед Ираком. Как только стремления шаха к гегемонии в Заливе были признаны, можно было заключить сделку (пусть и невыгодную для Ирака) и более или менее рассчитывать, что обе стороны будут соблюдать ее условия.

Напротив, революционный режим в Тегеране был соперником совершенно иного типа — действующим неразумно, с бескомпромиссной идеологией в качестве мотива. Он преследовал цели, совершенно неприемлемые для Хусейна и сбрасывающие его со счетов. Духовным лицам не нужна была лишняя территория, не говоря уже о расчленении Ирака. Их экспансионизм был духовным, и, в отличие от шаха, они были непреклонны в решении свергнуть Хусейна и светский режим баасистов. Все больше и больше убеждаясь в действительных целях иранского режима, Хусейн понял, что не сможет примириться с превосходством Ирана, которое он молча признал в 1975 году. Теперь такое превосходство могло, в конце концов, привести к его краху, а скорее всего, к его физическому уничтожению. Поэтому он пришел к выводу, что единственный способ сдержать иранскую угрозу — это воспользоваться временной слабостью Ирана после революции и поднять ставки с обеих сторон, прибегнув к открытой, поддерживаемой всей мощью государства военной силе. 7 сентября 1980 года Ирак обвинил Иран в обстреле иракских приграничных городов с территорий, по Алжирскому соглашению принадлежащих Ирану, и потребовал немедленной эвакуации иранских сил из этих районов. Вскоре после этого Ирак двинулся «освобождать» эти спорные районы и 10 сентября объявил, что эта миссия выполнена. Через неделю Хусейн формально аннулировал Алжирское соглашение. Теперь война была практически неизбежна.

Решение Хусейна воевать было принято как бы нехотя и без всякого энтузиазма. Похоже, он решился на эту войну вовсе не для осуществления заранее обдуманного «великого плана», а был втянут в нее своим неизбывным страхом за собственное политическое выживание. Война не была его скоропалительным выбором, но крайней мерой, к которой он прибегнул только после всех других попыток отклонить давление Ирана. Это был упреждающий шаг, рассчитанный на использование временной оказии, средством избежать иранской угрозы его режиму, безжалостный и рассчитанный акт использования иракского народа в качестве живого щита, чтобы защитить его политическое будущее. Если Саддам, помимо сдерживания иранской угрозы, лелеял еще какие-то планы, а это не исключено, то они отнюдь не были причиной для начала войны, они были делом второстепенным.

Хусейн вторгся в Иран из страха, а не из алчности: уже весной 1980 года он публично упоминал об угрозе распада Ирака на три мелких государства — суннитское, шиитское и курдское. При взгляде назад оказалось, что эти опасения были сильно преувеличены, так как большинство иракских шиитов презрительно игнорировали воинствующий вид ислама, навязываемый Хомейни. Однако, если принять во внимание волнения среди шиитов в конце 1970-х гг., мощное давление Ирана на режим Баас и параноидальное стремление Хусейна обеспечить свое политическое долголетие, его тревоги жарким летом 1980 года были вполне объяснимы.

Насколько Хусейн не хотел нападать на Иран, ясно отразилось в его военной стратегии. Вместо того, чтобы нанести иранской армии решительный удар и попытаться опрокинуть революционный режим в Тегеране, он стремился локализовать войну, урезать цели, средства и задачи своей армии. Его территориальные цели не простирались за пределы Шатт-эль-Араба и небольшой части Хузистана. Что касается средств, вторжение осуществлялось менее чем половиной иракской армии — пятью из двенадцати дивизий. Вначале Хусейн воздерживался от поражения целей, имеющих гражданское и экономическое значение, нападая исключительно на военные объекты. И только после того как иранцы ударили по невоенным целям, Ирак ответил тем же.

Саддам Хусейн надеялся, что быстрые, ограниченные, но все же активные действия убедят иранский революционный режим отказаться от попыток его свергнуть. Проявляя сдержанность, он как бы сигнализировал о своих оборонительных целях и о намерении избежать тотальной войны в надежде, что Тегеран ответит тем же или, может быть, даже захочет достигнуть соглашения. Как говорил Тарик Азиз:

— Наша военная стратегия отражает наши политические цели. Мы не хотим ни разрушать Иран, ни навсегда его оккупировать, потому что эта страна — сосед, с которым мы всегда будем связаны географическими и историческими узами и общими интересами. Поэтому мы полны решимости избегать любых необратимых действий.

Это стремление принимать желаемое за действительное привело к тому, что Хусейн не понял, как следует вести такую войну. Вместо того, чтобы приказать своим войскам наступать до тех пор, пока позволяли их возможности, он добровольно сдержал их продвижение через неделю после начала военных действий и объявил о желании вести переговоры о соглашении. Это нежелание использовать первоначальные военные успехи Ирака привело к ряду печальных последствий, которые, в свою очередь, изменили весь ход войны. Оно спасло иранскую армию от решительного поражения, обеспечило Тегерану выигрыш во времени для реорганизации и перегруппировки и оказало удручающее действие на боевой дух иракской армии и, следовательно, на ее боевые операции. И самое главное, робкое вторжение Ирака не поставило под угрозу революционный режим и не утихомирило аятоллу Хомейни.

Разумеется, большинство правительств дали бы достойный отпор вооруженной иностранной интервенции, но революционный режим, подвергшийся нападению, естественно, должен был отреагировать еще яростнее, поскольку он не достиг еще стопроцентной легитимности и имел множество внутренних врагов. История показывает, что нападение на нестабильное гражданское общество, к тому же охваченное революционным пожаром, имеет тенденцию объединять сограждан, ибо внутренние враги ему представляются менее опасными, чем внешние. Как и французы, почти на два столетия раньше, иранцы направили национальный и религиозный пыл на сопротивление внешней угрозе. Вместо того чтобы стремиться к скорейшему примирению, власти в Тегеране воспользовались нападением Ирака, чтобы спешно уладить свои внутренние конфликты, притупить борьбу за власть в своих собственных рядах и подавить сопротивление своему режиму. В результате Хусейну пришлось заплатить гораздо более высокую цену за ту ограниченную оккупацию, на которую он рассчитывал. Впрочем, он и сам откровенно признал через месяц после начала военных действий, когда, казалось бы, добился несомненного успеха:

— Несмотря на нашу победу, если вы сейчас меня спросите, нужно ли было вступать в эту войну, я скажу: лучше бы мы ее не начинали. Но, к сожалению, у нас не было другого выхода.

Ему следовало бы придерживаться общеизвестной мудрости и не развязывать войну с государством, где произошла революция. Но поскольку Саддам считал, что его политическое будущее под угрозой, он не проявил тут особой проницательности. Впоследствии ему пришлось дорого заплатить за свою недальновидность.

Глава восьмая. Саддам Хусейн и Аятолла Хомейни

Еще с тех пор как в конце XVIII века война превратилась из состязания профессиональных армий в столкновение между народами, ведение ее стало во многом зависеть от состояния национального духа. Никакой режим не может выдержать длительной войны, если значительная часть народа ее не поддерживает и не готова на любые жертвы.

Саддам Хусейн это всегда понимал. Он рассчитывал, что иракский народ можно сплотить вокруг дела, чрезвычайно важного для нации. Но у него не было иллюзий относительно желания народа идти на любые жертвы ради сохранения его личной власти. Война с Ираном возникла прежде всего из-за враждебности между Хусейном и Хомейни, и уже поэтому не приходилось надеяться на поддержку иракского народа, тем более шиитского большинства. Экспорт иранской исламской революции не угрожал Ираку как национальному государству. Наоборот, престарелый аятолла объявил Хусейна и руководство Баас «врагами общества». У Хомейни не было территориальных претензий к Ираку. Он всего лишь хотел заменить «неверных» вожаков в Багдаде благочестивым ортодоксальным руководством.

И Хусейн не считал, что его репрессивный государственный механизм достаточен для мобилизации страны для изнурительной войны, которую он развязал впервые в современной истории Ирака. Он слишком хорошо знал, что террор может заставить людей выйти на улицы с фантастическими лозунгами в поддержку режима, но он не сможет заставить их доблестно сражаться на войне вдали от своей собственной территории. Когда разразилась война с Ираном, необходимо было убедить иракцев, что они воюют за правое дело.

Чтобы убедить своих подданных, что его решение воевать было принято ими самими, образ и голос Хусейна стали вездесущими на всей территории Ирака и при любых повседневных занятиях. У иракского народа не было никакой возможности избежать чрезмерного присутствия «президента-воина» с того момента, когда они заглядывали в утреннюю газету, затем по дороге на работу и до вечерней семейной встречи перед телевизором или у радиоприемника. Они видели его на передовой рядом с ракетными установками, видели его отечески обнимающим малышей, видели в ипостаси государственного деятеля, встречающегося с главами государств, в роли полководца, обсуждающего военные планы, в обличий трудолюбивого чиновника в сверхмодном костюме, в образе простого крестьянина, помогающего фермерам убирать урожай с серпом в руке. Его портреты до такой степени наводнили страну, что возник популярный анекдот о том, что население Ирака составляет на самом деле 28 миллионов: 14 миллионов иракцев и 14 миллионов портретов Саддама Хусейна. Школьники пели хвалебные гимны и декламировали оды, прославляющие жизнь под «благодатным солнцем Президента-Главнокомандующего». Статьи в газетах и научные труды начинались и заканчивались подобострастным прославлением «великого героя, бесстрашного командира, мудрого политика», «чье имя будет вписано золотыми буквами в анналы истории». Члены Национального собрания, раболепного иракского парламента, собственной кровью подписывали клятву верности Саддаму Хусейну.

Культ личности не был уникальным явлением на Ближнем Востоке. В этом регионе, где лидеры часто имеют большее значение, чем государственные институты, феномен очередного «Государство — это я» — отнюдь не чужеродное вкрапление. И все же Хусейн довел эту традицию до невиданных высот пропаганды и подневольного подхалимажа. Он был одновременно и отцом нации, и ее славным сыном, яростным воином и мудрым философом, радикальным революционером и образцом правоверного мусульманина.

В этом последнем качестве Хусейн проявил себя как человек на все времена. Напялив на себя одежды религиозного благочестия, этот абсолютно светский и современный лидер, дотоле один из самых стойких поборников мирской идеологии, стал изображать из себя образцового магометанина. Иранские обличительные инвективы, направленные против Баас, говорил он, совершенно необоснованны. Партия не только ничего не имеет против религии, но, напротив, «черпает свой дух на небесах». Ислам и арабский национализм неразделимы, утверждал Хусейн, и любая попытка их разделить равнозначна применению идей Шуубии к современным условиям (Шуубия — течение в исламской истории, возникшее в Иране и отрицающее культурное превосходство арабов). Кто, кроме арабов, страстно уверял он, «нес и защищал знамя ислама, пока он не распространился до самых отдаленных уголков земли, включая ту землю, по которой сейчас ходит Банисадр?» И кто мог лучше воплотить в своей личности эту бессмертную связь между исламом и арабским национализмом, чем он, Саддам, прямой потомок пророка Мухаммеда?

Следовательно, рассуждал Саддам, невероятно, чтобы истинное исламское движение было враждебно арабскому национализму и лично ему. То, что Иранская революция проявляла такую необузданную враждебность, заставляло серьезно сомневаться в его исламских притязаниях. На самом деле, полагал он, муллы были заинтересованы отнюдь не в распространении исламских идеалов. Скорее ими двигало желание повернуть ход исламской истории, зачеркнуть битву при Кадисии (635 год н. э.), где малочисленная арабская армия поставила на колени мощную Персидскую империю и заставила ее принять ислам. Чего не понимают современные «шуубисты» в Тегеране, предупреждал он, так это того, что «когда столкновение является патриотическим и национальным долгом, мы будем непоколебимы». Должна состояться вторая Кадисия, и потомок Пророка, Саддам Хусейн, заменит великого мусульманского военачальника прошлого, Саада ибн-Али-Ваккаса, чтобы преподать персам урок истории.

Пророк был не единственной исторической личностью, «завербованной» в попытке представить Хусейна как воплощение иракского и панарабского национализма. Великие доисламские месопотамские правители, такие как Хаммурапи, Саргон и Навуходоносор, использовались таким же образом. Навуходоносор, вавилонский царь, который в 587 г. до н. э. взял Иерусалим и разрушил еврейский храм, вызывал особенный восторг Хусейна. Преобразованный иракским президентом в «великого арабского вождя, который воевал с персами и евреями», Навуходоносор воплощал все, к чему стремился Хусейн — славу, завоевания, единовластное владычество «от Залива до Египта» — и, самое главное, был символом явного иракского патриотизма и всеарабского национализма. Говоря словами самого Хусейна: «Клянусь Аллахом, я действительно мечтаю об этом и желаю этого (выступить в роли Навуходоносора). Для любого человека это честь — мечтать о такой роли… Это напоминает мне, что любой человек с широкими взглядами, верой и такой чувствительностью может действовать мудро, но практично, и, осуществив свои цели, стать великой личностью, которая сделает свою страну великой державой. Вспоминая о Навуходоносоре, я прежде всего помышляю о великих возможностях арабов и о грядущем освобождении Палестины. Ведь и Навуходоносор был арабом из Ирака, пусть и древнего Ирака. Именно Навуходоносор привел плененных еврейских рабов из Палестины. Вот почему каждый раз, когда я думаю о Навуходоносоре, я хочу напомнить арабам, особенно иракцам, об их исторической миссии».

Характер Саддама Хусейна отличался некоторыми особенностями, но наивность не была присуща ему. Несмотря на его страстную риторику о второй Кадисии, он серьезно сомневался в том, что его кампания самовосхваления заставит соотечественников с готовностью последовать примеру их славных предков и «умереть на коне». Поэтому, как только между Ираком и Ираном развернулись военные действия, Хусейн сделал все от него зависящее, чтобы последствия войны не сказывались на населении в целом. Вместо того чтобы сконцентрировать большую часть ресурсов Ирака на военных усилиях и, подобно Ирану, подчеркивать доблесть жертвы, иракский президент пытался доказать своему народу, что он может одновременно и вести войну, и поддерживать в стране повседневную деловую атмосферу. Для того чтобы продолжать свои амбициозные планы развития, начатые до войны, он поднял расходы на социальные нужды с 21 миллиарда долларов в 1980 году до 29,5 миллиардов в 1982. Львиная доля этого расширенного бюджета (в 1980 он составлял всего 19,9 миллиардов долларов) тратилась на гражданский импорт, чтобы не допустить нехватки товаров.

В результате такой политики («и пушки, и масло») крупное военное наступление на поле брани почти не ощущалось в тылу. Напротив, в стране процветание, экономическая активность, к восторгу многочисленных иностранных подрядчиков, особенно западных, преспокойно откусывающих внушительные куски от все растущего пирога иракской экономики. Строительные проекты всех видов, начатые до войны, быстро осуществлялись, бешеными темпами превращая Багдад из средневекового города в современный. Повседневная жизнь в столице никак не менялась. Светомаскировка, введенная в начале войны, была вскоре отменена, так как серьезно поврежденная и порядком истощенная иранская авиация не могла расширять войну вглубь Ирака. Продукты, в основном, были в изобилии, и черный траурный цвет на улицах Багдада встречался редко. Самыми заметными признаками войны было все растущее число женщин в правительственных учреждениях и возросшее количество азиатских и арабских рабочих, устремившихся в Багдад, чтобы заменить иракцев, выполнявших свой долг на фронте.

Разумеется, попытка изолировать население Ирака от трудностей войны не могла быть вполне успешной. В конце концов, народ численностью всего в 14 миллионов вряд ли мог совершенно не замечать многотысячных потерь (даже власти вынуждены были признать, что урон составляет около 1200 человек в месяц). Однако меры, предусмотренные Хусейном, во многом смягчали для иракского общества тяготы войны, а те, кто непосредственно участвовал в боях или пострадал лично, щедро вознаграждались властями. И без того высокий жизненный уровень офицерского корпуса повысился в очередной раз, военные имели льготы при покупке машины или дома. А семьи погибших получали бесплатную машину, бесплатный участок земли и беспроцентную ссуду для постройки дома.

Устраняя возможное общественное недовольство войной при помощи такой внутренней политики, Хусейн уделял большое внимание единственному государственному органу, который мог бы принести серьезную опасность его режиму — армии. Заставив своих сотрудников последовать его примеру и носить всегда военную форму вместо щеголеватых костюмов, он преобразил Совет революционного командования в свой военный штаб, таким образом сохраняя жесткий контроль над ходом боевых действий. Видимо, этот контроль и страх, владеющий полевыми иракскими командирами и неизбежный в условиях тоталитарной системы, были главными причинами их несамостоятельности и безынициативности. В быстро меняющейся боевой ситуации командиры были не способны принимать самостоятельные решения и постоянно обращались в вышестоящие штабы за распоряжениями и консультациями.

Первоначально Саддам Хусейн рассчитывал на быстрый успех. Но уже через несколько недель после начала военных действий стало ясно, что план «блицкрига» провалился. 5 октября 1980 года Ирак заявил о своей готовности вернуться к исходным позициям, однако ответа на это предложение из Тегерана он не получил. Война продолжалась. При этом иракские вооруженные силы не проявляли способностей к ведению наступательных операций современного типа. По оценке западногерманского журнала «Шпигель», офицеры Саддама Хусейна показали себя дилетантами, не способными обращаться с современной военной техникой. Ирак не сумел использовать своего преимущества ни в танках, ни в авиации.

Уже в январе 1981 года Иран осуществил свое первое успешное контрнаступление. Иранская армия, хотя и ослабленная после революции, неожиданно для Саддама Хусейна обнаружила высокий боевой дух и стойкость. Результатом сочетания национализма персов, всегда пренебрежительно относящихся к арабам и ущемленных иракским вторжением на их землю, а также религиозного фанатизма, стало сплочение иранского общества вокруг аятоллы Хомейни.

В сентябре 1981 года Иран перешел к массированным контрнаступательным операциям. В ходе их иранское военное командование начинает применять тактику «людских волн». В авангарде наступающих двигались отряды басиджей (добровольцев-смертников), состоящие в основном из 14-17-летних мальчишек. После артиллерийской подготовки они шли в «психическую атаку» сплошной лавиной, не обращая внимания на яростный огонь иракцев, подрывались на минных полях, расчищая тем самым путь для прохождения дорогостоящей бронетанковой техники.

В середине 1982 года началась новая и более опасная стадия в борьбе Хусейна за свое политическое выживание. От «второй Кадисии» не осталось ничего, кроме догорающих остатков военных орудий, почти 100 000 иракских трупов, оставшихся на поле битвы, и толп военнопленных в иранских лагерях. И что было еще хуже для Хусейна, политику «пушек и масла», возможно, самую главную опору иракского национального духа, пришлось отменить из-за того, что военные расходы истощали финансовые резервы страны, из-за снижения нефтяных доходов как следствия войны с Ираном и всемирного переизбытка нефти; эту потерю увеличило то, что Сирия перекрыла иракский нефтепровод на Банияс в Средиземном море (Дамаск был тогда ближайшим арабским союзником Ирана), что снизило ожидаемые доходы Ирака от нефти на 5 миллиардов долларов. Притом, что экспортные доходы Ирака упали с 35 миллиардов долларов до войны до 3 миллиардов в конце 1983 года, правительству пришлось отказаться от большой доли не самых значительных трат и ввести режим строгой экономии. Поэтому импорт гражданских товаров упал с высшей точки в 21,5 миллиарда долларов в 1982 году до 12,2 — в 1983 и 10–11 миллиардов в год с 1984 по 1987 гг.

Как ни странно, но, с другой стороны, военные неудачи Ирака помогли Хусейну сплотить вокруг себя нацию. Как только Ирак перестал сражаться на чужой земле, но стал защищать свою, в войсках возродился боевой дух, и моральная стойкость народа необычайно укрепилась. Хусейну удалось избежать позора поражения, и он смог изобразить войну как героическую всенародную оборону, а тем самым и всего арабского мира, против фанатичного и агрессивного врага, который неуклонно отвергал все мирные инициативы. В этом ему помогало всевозрастающее высокомерие революционного режима в Тегеране. Муллы не только с ходу отвергали одну за другой миролюбивые потуги Ирака, но объявили основной задачей войны не только свержение Саддама Хусейна, но и 150 миллиардов долларов репараций и возвращения на родину 100 000 шиитов, высланных из Ирака перед началом войны.

Другим фактором, смягчившим пагубные последствия поражения, была способность режима обеспечить достаточный приток товаров широкого потребления и продолжать щедро обеспечивать родственников жертв войны, несмотря на введение режима строгой экономии. Однако этот успех был результатом не финансового искусства Саддама, а всевозрастающего регионального и международного страха перед исламской республикой, что дало Ираку доступ к международным рынкам и щедрые «займы» у государств Залива.

Задолго до войны Хусейн старательно добивался поддержки своей позиции со стороны арабских государств, особенно в Заливе. Он утверждал, что борьба против режима Хомейни не была ни персональной вендеттой, ни мероприятием одного Ирака. Скорее, это была защита восточного фланга арабского мира против злобного и агрессивного врага. Если Ираку не удастся удержать Иран у ворот арабского мира, он не будет единственной жертвой Иранской революции; персидские фундаменталисты поглотят весь Залив.

Заявления Хусейна о всеарабском деле были уже показаны и прокламированы в его Национальной Хартии от февраля 1980 года, которая пропагандировала, среди всего прочего, коллективный арабский отпор любой агрессии против арабского государства; эти претензии были еще откровенней подтверждены первоначальными требованиями Ирака об окончании войны. Когда 28 сентября 1980 года, менее чем через неделю после начала военных действий, Хусейн в первый раз заявил о готовности начать мирные переговоры с Ираном, его условия, сосредоточенные на невмешательстве Ирана во внутренние дела Ирака, включали передачу Объединенным Арабским Эмиратам трех арабских островов в устье Залива, оккупированных Ираном в 1971 году. Можно только догадываться, стал бы Хусейн настаивать на этом требовании, если бы Иран согласился прекратить боевые действия и свое давление на иракский режим. Ясно, однако, что даже на этой стадии своей карьеры Саддам понимал, как полезно связывать свои личные цели с более широкими арабскими вопросами: это уловка, которую он впоследствии довел до крайности во время кувейтского кризиса. К созданному им образу Ирака как бастиона арабизма государства в Заливе вынуждены были относиться серьезно.

С первых дней своего правления в Иране Хомейни не скрывал своего презрения к династиям в Заливе и своей решимости покончить с ними.

«Ислам провозглашает монархию и требует передачу власти неверными и неполноценными режимами столпам исламизма», — объявил он, возбудив громадную волну шиитских волнений по всему Заливу. В ноябре 1979 и феврале 1980 года в шиитских городах богатой нефтью саудовской провинции Хаса произошли массовые беспорядки, приведшие к десяткам жертв и закрытию шиитских районов. Подобные же беспорядки произошли в Бахрейне летом 1979 и весной 1980 года, а Кувейт стал ареной постоянной террористической и подрывной деятельности.

В этих печальных обстоятельствах монархам стран Залива было все труднее отвергать «защиту», предлагаемую сильным северным «братом» Ираком, который всего лишь лет пять назад открыто требовал их казни. Очевидно, они подумали, что краткое и решающее военное столкновение будет наименьшим из зол. Каким бы ни был риск, оно могло ослабить две самые мощные державы в Заливе и охладить мессианский пыл Ирана.

Поэтому летом 1980 года Кувейт открыто стал на сторону Багдада, а во время первого государственного визита Саддама Хусейна в Саудовскую Аравию в августе 1980 года, он, вероятно, получил благословение короля на предстоящую кампанию против Ирана. Когда война разразилась, эти два государства сразу же поддержали Ирак, и их солидарность с Ираком крепла по мере возрастания иранской угрозы. К концу 1981 года Саудовская Аравия уже потратила на Ирак приблизительно 10 миллиардов долларов, а Кувейт к этому добавил еще 5 миллиардов. В годы войны такая поддержка достигла примерно 50 миллиардов, и было очевидно, что эти займы давались с пониманием того, что, по крайней мере, часть из них так и не будет возвращена. К тому же Саудовская Аравия и Кувейт продали для Ирака какое-то количество нефти и позволили использовать свои порты для доставки товаров в Ирак и из Ирака, когда в начале войны для него был перекрыт доступ в Залив.

Саудовская Аравия даже позволила использовать свою территорию для строительства иракского нефтепровода к Красному морю, позволив Багдаду, таким образом, обойти гегемонию Ирана в Заливе и экспортировать значительное количество нефти. Хотя Хусейн никогда не был доволен размерами саудовской и кувейтской помощи и стремился обвинить эти страны (не говоря уже о прочих государствах Залива) в том, что они «паразитируют» на «героической борьбе Ирака ради арабского народа», тем не менее, он, безусловно, не мог бы обойтись без их вклада в его военные действия. Без финансовой и тыловой поддержки саудовцев и кувейтцев Хусейн вряд ли мог бы справиться со всевозрастающими экономическими трудностями Ирака.

Как военное мастерство может пойти во вред, так как кажется чересчур угрожающим, так же и явная уязвимость может в какой-то мере оказаться полезной и снискать поддержку. Эта «сила слабого», полученная Ираком после его унизительного изгнания из Ирана, была мастерски использована Хусейном для укрепления своего режима. Рисуя перед своими соседями и всем миром апокалиптическую картину охваченного войной фундаменталистского Ближнего Востока, ему удалось добиться от самых невероятных союзников, чтобы они сделали все от них зависящее, лишь бы Ирак не проиграл войну. Советский Союз, самый решительный возможный союзник Ирака, ответил на иракское вторжение в Иран объявлением своего нейтралитета и эмбарго на поставки оружия в Багдад, но возобновил отправку оружия в середине 1981 года, когда мятник качнулся в пользу Ирана. Через год после начала грозных набегов Ирана ручеек советских военных поставок превратился в бурный поток. Москва даже предложила экономическую помощь Багдаду. В ответ Хусейн объявил общую амнистию коммунистам и многих из них выпустил из тюрем.

Соединенные Штаты, прервавшие дипломатические отношения с Ираком после Шестидневной войны, тоже не уклонились от военной помощи Ираку. В феврале 1982 года Багдад был вычеркнут из американского списка государств, «поддерживающих международный терроризм», таким образом была проложена дорога для значительной активизации торговых отношений между Ираком и США. Через три месяца, когда муллы в Тегеране обдумывали вторжение в Ирак, государственный секретарь США Александр Хейг строго предупредил Иран насчет распространения войны. Французы пошли на шаг дальше в поддержке Ирака. Разговаривая с Ираном не слишком строго, они, безусловно, стали на сторону Ирака с начала войны, прилагая немалые усилия, чтобы обеспечить растущие потребности Ирака в коммерческих кредитах и военной технике: за первые два года войны Франция поставила в Ирак оружия на 5,6 миллиарда долларов. Эту щедрость понять нетрудно. Поскольку долг Ирака Франции увеличился с 15 миллиардов франков в 1981 году до 5 миллиардов долларов в 1986, сохранение Саддама Хусейна было не только вопросом сдерживания исламского фундаментализма, но и первейшей экономической необходимостью.

В своих отношениях с соседями и великими державами Хусейн продемонстрировал тот же самый гибкий прагматизм, который обильно вознаградил его в 1970-х годах. Например, удаление Западом Ирака из списка государств, поддерживающих терроризм, привело к высылке Саддамом из Багдада печально известного международного террориста Абу Нидаля. Со своей стороны, иракские средства массовой информации значительно сократили свои яростные атаки на Соединенные Штаты как ведущую державу «мирового империализма», облегчив, таким образом, восстановление дипломатических отношений между Ираком и США. Действительно, несмотря на свое давнее утверждение, что двусторонние отношения с Соединенными Штатами будут восстановлены только тогда, когда будут удовлетворены интересы «арабского народа», Хусейн шел на это, если ему это было выгодно. Ни одна страна не является островом, сказал он своим подданным, и технический, и экономический прогресс Ирака будет серьезно задержан без внешней поддержки. Кроме того, доказывал он, этот шаг был важным для установления мира. Но, так или иначе, никто не имеет права указывать Ираку, как себя надо вести; Ирак будет поддерживать дружеские отношения со всяким, кого он сочтет подходящим для своих национальных (скорее, чем панарабских) интересов. На карту было поставлено политическое будущее Саддама, и допускалось все, что было необходимо для его благополучия. Когда речь шла о выживании, никакой принцип и никакая политика не были препятствием.

Щедрый отклик Америки не заставил себя ждать. В декабре 1984 года, всего лишь через месяц после восстановления дипломатических отношений, вновь открывшееся посольство США в Багдаде начало снабжать иракские вооруженные силы очень нужными секретными сведениями. Одновременно Вашингтон почти удвоил свои кредиты на пищевые продукты и сельскохозяйственное оборудование — с 345 миллионов долларов в 1984 году до 675 миллионов в 1985; в конце 1987 года Ираку был обещан миллиардный кредит, самый большой заем такого рода для отдельной страны во всем мире.

Очень показательно то, как Хусейн использовал американскую поддержку, чтобы укрепить свое собственное положение. Всякий раз, когда американская разведка помогала иракским вооруженным силам предотвратить или отразить иранское наступление, успех тотчас же приписывался военному гению Хусейна. Если же Ираку не удавалось должным образом использовать бесценную информацию, вина сваливалась на Соединенные Штаты, которых обвиняли в том, что они умышленно вводили Багдад в заблуждение. Такие обвинения время от времени проскальзывали, даже когда Ирак добивался военного успеха, чтобы подчеркнуть военную проницательность Верховного командующего.

Эта тенденция доить корову и одновременно бить ее, ставшая отличительной особенностью политики Хусейна, была ярко проиллюстрирована его реакцией на захват Ираном полуострова Фао в феврале 1986 года, который следует считать одной из серьезнейших неудач Ирака в этой войне.

Когда некоторые из его армейских командующих начали резко критиковать его за излишний контроль над военными операциями, мешающий своевременным действиям при неожиданных переменах обстановки, Хусейн мгновенно направил гневный перст на Вашингтон. Соединенные Штаты, доказывал он при помощи своих ближайших сатрапов, специально дали Ираку ложную информацию об иранском наступлении, чтобы продлить войну на неопределенное время. Ловко вычислив американское раздражение по поведению упрямых иранских мулл, Саддам понял, что Соединенные Штаты стерпят его оскорбления, чтобы поддержать свои региональные интересы.

Эпизодические наскоки Хусейна на Соединенные Штаты вряд ли могли замаскировать то, что к середине 1982 года он из прагматических соображений во многом отказался от своей мнимой защиты всеарабского дела. Если в марте 1979 года Хусейн, тогда еще официально второй человек в государстве, с восторгом принимал встречу на высшем уровне в Багдаде, которая исключила Египет из Лиги арабских государств из-за его мирного договора с Израилем, то три года спустя он призвал своих арабских союзников снова принять отверженного в их ряды. Вряд ли следует удивляться этой полной смене настроения, учитывая тот факт, что за время войны Египет превратился в одну из самых прочных скал, к которой Хусейн мог привязать свои надежды на выживание.

Поставки оружия между двумя странами установились к концу 1980 года, когда Саддам Хусейн поступился своим самолюбием и обратился к отверженному египетскому президенту Анвару Садату с просьбой о военной поддержке. Садат, хотя и публично осудил вторжение Ирака в Иран, согласился удовлетворить просьбу Хусейна, оправдывая свое решение выражением благодарности за поддержку Египта Ираком в 1974 году, когда Египет был подвергнут советскому эмбарго на вооружения. Значительные количества египетского оружия и запчастей прибыли в Ирак в 1981 году, и не прошло и года, как Египет поставил в Ирак военного снаряжения и материалов на миллиард долларов. К 1983 года общая стоимость египетской военной помощи достигла 2,7 миллиардов долларов, и еще одна сделка на 2 миллиарда была документально оформлена в 1985 году. Говорили, что около 30 000 египетских «добровольцев» были направлены в иракские вооруженные силы, и больше миллиона египетских рабочих обслуживали перенапряженное иракское хозяйство. В марте 1984 года Египет обещал Ираку всю необходимую материальную помощь, а через год, когда Ирак столкнулся с одним из самых крупных иранских наступлений за всю войну, египетский президент Хосни Мубарак приехал в Багдад вместе с королем Иордании Хусейном, чтобы выразить свою глубокую солидарность.

Саддам не остался в долгу. В 1984 и затем в 1985 году он повторил свой призыв о восстановлении Египта в Лиге арабских стран.

— Арабская солидарность, — горячо доказывал он, — никогда не будет полноценной без Египта. Он слишком велик и важен для нас, чтобы не допускать его в арабский лагерь. Кроме того, Мубарак не Садат. Он достойный человек, и его вклад во всеобщее арабское дело гораздо значительнее, чем многих арабов, беспрерывно разглагольствующих об арабизме.

Старания Хусейна в защиту Египта закончились успехом, когда в ноябре 1987 года саммит Лиги арабских стран в Аммане позволил государствам Лиги восстановить дипломатические отношения с Египтом. Ирак быстро воспользовался этой возможностью, и за ним последовал остальной арабский мир, за исключением двух твердокаменных арабских государств, Сирии и Ливии, а также Ливана. Проложив дорогу к возвращению Египта в основной поток арабской политики, не поступаясь при этом договором с Израилем, Хусейн не только расплатился за щедрую помощь Египта и укрепил стратегический союз между двумя странами, но ему удалось также подвергнуть остракизму в арабском мире своего давнего врага — Хафеза Асада.

Если потепление в иракско-египетских отношениях включало примирение с дотоле кощунственной идеей о мире с Израилем, оказалось, что Хусейн согласен даже «отужинать с дьяволом» в бесконечных поисках способа, как выстоять. Разумеется, он использовал бы любую возможность, чтобы втянуть Израиль в конфликт. В связи с войной с Ираном он утверждал, что именно «сионистское образование» ее разожгло, с одной стороны, агитируя мулл напасть на Ирак, а с другой, сообщая Багдаду ложную информацию (через бывших генералов шаха, бежавших из Ирана после революции) о действительной мощи иранских вооруженных сил, что именно Израиль дал Ирану оружие, необходимое для ведения войны. Что могло бы служить лучшим доказательством «сионистско-персидского» тайного сговора, спрашивал он, чем разрушение Израилем иракского ядерного реактора в июне 1981 и разоблачения 1986 года относительно участия Израиля в поставках в Иран американского оружия (так называемое дело «Иран-Контрас»)? Связав Израиль с конфликтом в Заливе, Хусейн смог добиться двух важных пропагандистских целей: представить свою войну как панарабский крестовый поход во имя палестинского дела, несмотря на то, что иракские войска были направлены на Тегеран, а не на Иерусалим, и высмеять духовный авторитет Хомейни, представив его как «сионистскую марионетку». Способность порождать подобные выдумки и распространять их с глубокой убежденностью и сознанием собственной правоты была у Саддама поистине феноменальной.

И все же одновременно направляя свои стрелы на Израиль, Хусейн пытался умиротворить еврейское государство. В 1982 году он сбросил мантию отверженного и участвовал во встрече глав арабских государств в Фесе, которая молчаливо признала разрешение арабо-израильского конфликта при помощи двух стран — Израиля и Палестинского государства на Западном берегу и в секторе Газа. Он даже зашел так далеко, что высказался за общественное одобрение мирных переговоров между арабами и Израилем, подчеркивая, что «ни один арабский руководитель не стремится к уничтожению Израиля» и что любое решение конфликта потребует «существования надежного государства для израильтян». Будто бы для того, чтобы подчеркнуть законность заботы Израиля о своей национальной безопасности, тогдашний посол Ирака в Соединенных Штатах Низар Хамдун распространял иранскую карту предполагаемого Ближнего Востока, на которой прямо указывалось, что ирано-иракская война была первым шагом на длинной дороге, ведущей к «освобождению Иерусалима и окончательного уничтожения Израиля».

Случайно или нет, но распространение иранской карты совпало с тайными попытками Ирака добиться согласия Израиля на то, чтобы проложить нефтепровод по иорданской территории до порта Акаба. Так как Акаба расположена в Иордании, но прямо на израильской границе, Израиль легко мог бы помешать экспорту иракской нефти через этот порт, а заодно и воспрепятствовать притоку оружия в Ирак. Следовательно, согласие Израиля на этот проект стало важным условием его осуществления. В феврале 1985 года по инициативе американского инженерного концерна «Бехтел», который хотел получить контракт на строительство иракского нефтепровода, швейцарский бизнесмен израильского происхождения господин Раппопорт обратился к тогдашнему премьеру Израиля Шимону Пересу с просьбой, чтобы Израиль не мешал проекту. Что произошло в израильских коридорах власти, остается тайной. Официальное американское расследование этого дела через несколько лет предположило, что Израилю предложили 700 миллионов долларов в рассрочку на десять лет за его согласие на постройку иракского нефтепровода. Ходили даже слухи, что ту немалую сумму предлагали Партии Труда Переса, а не израильскому правительству. Перес, гневно отвергающий эти намеки, тем не менее, признал, что обсуждал этот вопрос с соответствующими членами кабинета, включая министра обороны Рабина и министра иностранных дел Шамира. Как бы там ни было, через две недели после встречи с Раппопортом Перес подписал письменное соглашение, что Израиль не будет мешать иракскому проекту. Это, однако, не устроило Хусейна, которому нужны были ни больше ни меньше как абсолютные гарантии полной финансовой компенсации в случае израильского нападения на нефтепровод. Поскольку американские дельцы не могли этого обещать, проект, в конце концов, осуществлен не был. Саддам рискнул бы поверить Израилю, только получив именно то, чего хотел. Если же нет, он просто попытался бы добиться цели иначе. Неудавшаяся попытка 1985 года не помешала Хусейну еще раз обратиться к Израилю по американским каналам. В марте 1986 года, через месяц после страшной катастрофической сдачи полуострова Фао, когда казалось, Иран вот-вот прорвет иракскую линию обороны, сообщали, что Саддам проявил живейший интерес к «Трутню», уникальному израильскому беспилотному разведывательному мини-самолету. Американские усилия убедить Израиль, что вооружение Ирака ему только на пользу, поскольку, по их представлению, Ирак был основным препятствием на пути исламского фундаментализма, а также злейшим врагом израильского недруга Сирии, потерпели полную неудачу. Убежденные в том, что Ирак — их непримиримый враг, считая, что Иран — все еще самая «крупная премия» в Заливе, те, кто принимал решения в Иерусалиме, не соглашались ни поставить Ираку разведывательный самолет, ни продать ему советское оружие, захваченное в предыдущих арабско-израильских войнах. Тем не менее, признаки иракской заинтересованности в связях с Израилем продолжались до самой осени 1987 года, но постепенно прекратились, встретив холодный прием в Израиле, а также благодаря существенному улучшению военных позиций Багдада из-за советской и западной помощи.

Могла бы более благосклонная позиция Израиля привести к прорыву в иракско-израильских отношениях или нет, сказать трудно. Арабы часто обвиняют западных обозревателей в том, что они недооценивают глубину арабского, а следовательно, и иракского, сочувствия Палестине. Но это сочувствие почти не просматривалось в поведении Хусейна во время ирано-иракской войны. Совсем наоборот. Гибкость Хусейна в отношении арабо-израильского конфликта, не говоря уже о его переговорах с Израилем в 1982 году, когда израильская армия громила опорные пункты палестинцев в Ливане, ясно отражает беспринципную готовность Саддама подчинить даже самые священные арабские запреты сиюминутным соображениям политической выгоды.

Более того, покушение на жизнь израильского посла в Лондоне Шломо Аргова, совершенное террористической группой Абу Нидаля, базирующейся в Багдаде, которое разожгло Ливанскую войну 1982 года, да и плачевное положение ООП после «Черного сентября», было задумано Саддамом Хусейном. Невероятно, чтобы Абу Нидаль (который позже был выслан из Багдада) провернул такую операцию без согласия своего хозяина. Кроме того, все тогда знали, что любое нападение палестинцев на объекты в Израиле неизбежно привело бы к всеобщему пожару. Израиль публично заявил о своей решимости ликвидировать палестинскую военную угрозу своим гражданским поселениям в Галилее и ждал только повода, чтобы выполнить свое обещание.

Что мог выиграть Хусейн, предоставив министру обороны Израиля Ариелю Шарону долгожданный предлог, чтобы обрушить израильские войска на палестинские и сирийские силы в Ливане? Внимание Ирака было отвлечено от войны на «предательское нападение сионизма и империализма» на братские мусульманские государства, которые одновременно оказались основными арабскими союзниками Тегерана. Но даже если бы Тегеран не оправдал его ожиданий, столкновение Израиля с Сирией и палестинцами все равно ослабило бы двух самых видных союзников Ирана, защитив, таким образом, западную границу Ирака от давнего соперника.

Прагматические маневры Саддама оказались достаточными, чтобы привлечь мировое сообщество на сторону военных действий Ирака. Однако Саддам чувствовал крайнюю личную уязвимость после «добровольного ухода» из Ирана в июне 1982 года, поэтому в борьбе за выживание он использовал в полной мере свою изобретательную жестокость. В попытке неразрывно связать иракское руководство со своей политикой он предпринял беспрецедентный шаг и созвал чрезвычайное совместное заседание СРК, Регионального и Национального управления Баас и военного командования в свое отсутствие, и собравшиеся обратились к Ирану с просьбой о прекращении огня. Предсказуемый отрицательный ответ Ирана явился новым напоминанием о судьбе, ожидающей все иракское руководство в случае победы Ирана. И все же Хусейн не доверял своим сообщникам даже в таких чрезвычайных обстоятельствах. На Девятом региональном съезде партии Баас, созванном в конце июня 1982 года после восьмилетнего промежутка, чтобы еще раз подтвердить свой абсолютный контроль над партией и государством, он перетряс основные центры власти в стране. Восемь из шестнадцати членов СРК были устранены, а семеро из них были также выведены из Регионального управления партии. Таким же образом был вычищен кабинет, восемь министров которого были заменены. Самой символической переменой было изгнание из СРК и из кабинета генерала Саадуна Шейдана, последнего из офицеров, приведших Баас к власти в 1968 году.

Любопытно, однако, что эти перемены не сопровождались обычными проявлениями насилия. Никого из пострадавших не посадили и не казнили, а многие получили компенсацию в виде выгодных не правительственных постов. Единственным исключением был министр здравоохранения, Рияд Ибрагим Хусейн, казненный летом 1982 года.

Правительство утверждало, что министр был казнен за извлечение прибыли от продажи негодных лекарств. Но все в Багдаде считали, что министр заплатил самую высокую цену за свои слова, которых никак нельзя было говорить. Сообщалось, что во время заседания кабинета он предложил, чтобы Саддам Хусейн временно уступил место Ахмеду Хасану аль-Бакру, чтобы проложить дорогу к переговорам о прекращении огня. Как говорили, иракский президент никак не выразил своего раздражения от такого еретического предложения.

— Давайте в соседней комнате обсудим это дело, — предложил он.

Министр согласился, и они вдвоем вышли. Через минуту послышался выстрел, и Хусейн один вернулся на заседание, как будто ничего не произошло. Вопрос о его отставке больше не поднимался.

Лично ли, или нет, Хусейн застрелил министра здравоохранения, но этот случай, несомненно, подтвердил один из главных компонентов культа его личности — обладание оружием. В иракском обществе, где ценятся мужские качества, отсутствие военного образования или опыта — это серьезный недостаток для будущего руководителя. Чтобы преодолеть эту зияющую брешь в своей биографии и восполнить свои мужские качества, Хусейн умело поддерживал народный миф о его виртуозном владении оружием и постоянной готовности его использовать. Саддамовская клика без конца рассказывала, как он получил свой первый пистолет в десятилетнем возрасте, когда решил уехать из деревни матери и вернуться в дом Хейраллаха, и как, будучи молодым революционером, он сумел в течение целого дня, пока у него не кончились патроны, противостоять десяткам агентов, охотившихся за ним. Бытовали и рассказы о том, как он собственноручно застрелил нескольких предателей, таких как министры-коммунисты и министр здравоохранения. Одна из самых выразительных легенд о том, как Хусейн владеет оружием, относится к заседанию Национального собрания богатым событиями летом 1982 года. Согласно легенде, когда Хусейн выступал на собрании, он заметил, как один человек из слушателей передал другому записку. Не раздумывая, президент выхватил пистолет и застрелил их обоих. Его догадка о том, что в записке шла речь о его убийстве, оказалась верной.

Для тех, кого не останавливала эта демонстрация президентской решимости, у Хусейна были припасены расстрельные спецкоманды. Летом 1982 года было казнено примерно 300 высокопоставленных офицеров, тогда как многие другие были изгнаны из армии. В интервью западногерманскому журналу «Штерн» Хусейн признал казнь двух командиров дивизий и одного командира бригады за то, что он назвал «пренебрежением своим долгом». Военные неудачи также были официальным объяснением репрессий против командующих всех четырех корпусов иракской армии год спустя. Кто-то же должен был заплатить за иракские военные поражения!

Хусейн также подавил последние остатки шиитской оппозиции. Летом 1983 года он арестовал приблизительно 90 членов известной семьи эль-Хаким, родственников Ходжата эль-Ислам Мухаммеда Бакра эль-Хакима, главы Верховного совета Исламской Революции Ирака (ВСИРИ), высланной военной группировки, обучаемой и руководимой Ираном. Шестеро из задержанных были казнены, а высланный руководитель получил личное сообщение от Саддама, грозящее ему дальнейшими казнями, если тот будет продолжать свою подрывную деятельность; угроза была выполнена через два года, когда были убиты еще десять человек из семьи Хакима.

Однако к этому времени шиитская опасность для режима фактически исчезла. На самом деле поведение шиитов во время войны показало, что подозрения Хусейна были сильно преувеличены. Шииты не только совсем не приветствовали своих самозванных освободителей, но сражались плечом к плечу со своими суннитскими соотечественниками, чтобы отразить персидскую угрозу. Поэтому, за исключением отдельных террористических актов дышащей на ладан «Давы» и организованного Ираном ВСИРИ, с которыми легко было справиться, шиитское сообщество скрепило свой общественный договор с иракским государством кровью своих сыновей. И речи не было о том, чтобы они сражались на стороне Ирана против своих арабских братьев. Пойми Хусейн этот настрой шиитов, войны вообще могло бы не быть. При том, как обстояли дела, он мог сопровождать отдельные репрессивные жесты против шиитов регулярными проявлениями великодушия. Важным символическим актом доброй воли была гарантия, что на выборах в Национальное собрание и в 1980, и в 1984 годах, приблизительно 40 процентов избранных будут шиитами и что спикером законодательного собрания из 250 членов тоже будет шиит. Что касается материальных благ, Хусейн прилагал большие усилия, чтобы повысить жизненный уровень шиитов и реставрировать их святые места. Особенное внимание было уделено гробнице Али Ибн-Аби-Талиба, святого имама шиитов, которая была обложена особым мрамором, привезенным из Италии.

Хусейн также обнаружил, что курдская угроза в первые годы войны оказалась менее грозной, чем он раньше думал. Племенная и языковая раздробленность курдов, равно как и давняя вражда между двумя основными группами сопротивления, КДП Масуда Барзани и ПСК Джалала Талабани, исключали совместную стратегию курдов и давали режиму возможность натравливать их друг на друга. И только после того как Иран предпринял свое первое крупное наступление на Курдистан летом 1983 года, курдская оппозиция стала настоящей головной болью для центрального правительства. И все же даже тогда Хусейну удавалось успешно разделять две курдские организации. В то время как на КДП обрушились зверские репрессии и приблизительно 8 000 из клана Барзани находились в заключении, ПСК всячески обхаживался с помощью немалых финансовых подачек и двусмысленных политических обещаний. В конце 1983 года переговоры между правительством и ПСК закончились мирным соглашением. В соглашении, содержание которого так и не было официально обнародовано, правительство якобы согласилось провести «свободные и демократические выборы» в законодательный и исполнительный советы автономного района Курдистан, а также выделить 30 процентов государственного бюджета на возмещение ущерба, причиненного войной. В ответ ПСК обязывался сформировать народную армию в 40000 человек «для защиты Курдистана от внешнего врага».

Однако очень скоро Талабани обнаружил, что Хусейн его обманул и не имеет ни малейшего желания ни восстанавливать Курдистан, ни предоставлять ему автономию. Разочарованный и злой, он прекратил переговоры с правительством, пренебрег своими разногласиями с Барзани и присоединился к КДП в борьбе против режима. Таким образом, к началу 1985 года Хусейн столкнулся с весьма серьезным мятежом в Курдистане. В последней отчаянной попытке отклонить курдское (и в меньшей степени шиитское) восстание, иракский президент провозгласил всеобщую амнистию «всем иракцам, вовлеченным в деятельность, враждебную своей стране». Когда лишившиеся иллюзий курды отнеслись с пренебрежением к этому заявлению, на них обрушились поистине кошмарные репрессии. Постоянно, по мере все больших военных неудач, кампания против курдов превратилась в настоящий геноцид. Были казнены не только 8 000 «пленных», захваченных в 1983 году вместе с сотнями других членов курдской оппозиции, но правительство снова начало систематически изгонять мятежное население с обжитых мест. К концу ирано-иракской войны летом 1988 года больше половины деревень и многочисленные города в Курдистане были снесены, а их население депортировано. Около полумиллиона курдов были помещены или в легко контролируемые поселения вблизи главных городов в Курдистане, или в концентрационные лагеря в пустыне на юго-западе Ирака.

Под руководством двоюродного брата Хусейна со стороны отца, Али Хасана эль-Маджида, в этой карательной кампании против беззащитного гражданского населения широко использовалось химическое оружие, включая горчичный газ, цианид и нервно-паралитический газ табун. О первых операциях такого рода сообщалось в мае 1987 года, когда приблизительно 20 курдских деревень были отравлены газами. Через месяц несколько курдских деревень на захваченной иранской территории получили то же самое «лекарство»; 100 человек были убиты и 2 000 пострадали. Самая ужасная атака произошла в марте 1988 года, когда угроза крупного иранского прорыва в Курдистане заставила Хусейна применить газ в беспрецедентном масштабе против курдского города Халабджи. Когда плотное облако газа, разбрызгиваемого иракскими самолетами, поднялось в небо, иранцы тотчас же отправили в город телевизионные бригады, и весь мир убедился в подлинных масштабах страшного уничтожения людей. В тот день было убито пять тысяч человек — мужчин, женщин, детей и младенцев. Пострадало около 10 000 человек.

Конечно, курды были не единственными жертвами химического арсенала Ирака. Иранские войска подвергались газовым атакам еще в 1982 году. Как ни странно, Хусейн проявлял гораздо большую осмотрительность при использовании химического оружия на поле брани, чем против своего собственного гражданского населения. Химическое оружие использовалось только в крайних случаях, когда не было другого способа сдержать иранское наступление.

Та же самая осмотрительность наблюдалась и в налетах на иранские населенные пункты. Они, были ограничены в масштабах, интенсивности и продолжительности, и им обычно предшествовала предупредительная кампания, чтобы дать возможность Ирану переменить планы или эвакуировать население. Когда казалось, что ситуация выходит из-под контроля, как во время жестоких ударов против иранских и иракских городов, так называемой Первой войны городов в феврале 1984 года, Хусейн быстро достиг соглашения с Ираном не бомбить без разбора гражданское население и сравнительно строго соблюдал это соглашение. Более того, он не доводил до логического конца превосходство иракских вооруженных сил и часто отводил войска как раз именно тогда, когда его стратегия начинала давать положительные результаты. Наиболее яркой иллюстрацией этого, казалось бы, нелогичного поведения является, наверное, Вторая война городов (март и апрель 1985), когда иракская кампания была внезапно приостановлена, хотя она принесла успех, вызвав широкие демонстрации в Тегеране против иранского правительства. Стратегия Саддама сбивала с толку наблюдателей, она, казалось, шла вразрез с логикой и практикой военных действий.

И все же причиной этой сдержанности были не соображения нормы или морали, но весьма прагматические мотивы. Хусейн охотно использовал химическое оружие всякий раз, когда считал это необходимым, и у него по этому поводу не было никаких нравственных угрызений. Как сказал об этом генерал Махер Абдель Рашид, один из самых выдающихся иракских командиров во время войны и впоследствии тесть Кусэя, младшего сына Саддама: «Если вы даете мне пестицид, чтобы тучи насекомых надышались им и были уничтожены, я его пускаю в ход». Саддам, однако, не хотел настраивать против себя своих арабских союзников (в особенности Саудовскую Аравию и Кувейт), опасавшихся, что Иран расширит зону конфликта из-за химических атак Ирака. Поговаривали, что и Советский Союз убеждал Ирак избегать рискованной эскалации войны. Сдержанность Хусейна показывала также, что он не хотел подвергать опасности свои воздушные силы, так как серьезные потери (особенно среди его пилотов) могли нанести ощутимый удар по самому эффективному резерву иракских вооруженных сил. Несомненно, на расчеты Хусейна влияла и острота реакции Ирана на бомбардировки его населенных пунктов. Хотя масштаб и интенсивность ответных ударов Ирана не могли сравниться с налетами Ирака (после 1982 года у Ирана оставалась только горсточка боевых самолетов), даже слабые ответные налеты Ирана выявляли неустойчивость морального духа иракского населения и мешали Хусейну изолировать тыл от фронта. В общем, осмотрительность Хусейна отражала его основное желание ограничить войну, чтобы сохранить свою власть и иностранные поставки и не нанести непоправимый вред будущим ирано-иракским отношениям.

Все эти соображения были отброшены в 1986 году. Столкнувшись с катастрофическими поражениями на фронте — падением Фао в феврале и города Мехрана на центральном фронте через четыре месяца — и понижением мировых цен на нефть, весьма ощутимым для ослабленной иракской экономики, Хусейн еще раз взмолился о мире. Он будто забыл о своих прежних притязаниях на лидерство в Заливе, не говоря уж о своих панарабистских идеях. Кроме туманных намеков на будущее ирано-иракское сотрудничество в Заливе (о его прежних требованиях вернуть Ираку остров в Заливе), условия Хусейна о заключении мира вращались вокруг безопасности для его режима, а именно — взаимных гарантий об уважении к избранной форме правления обеих стран. Когда Тегеран остался столь же непреклонным в своем решении его свергнуть, Хусейн, очевидно, решил, что необходимо сделать невыносимой жизнь иранского населения. В соответствии с этим он осуществил серию воздушных налетов на стратегические центры Ирана, главным образом — на его основной нефтяной экспортный терминал на острове Харк и крупные города — Тегеран, Исфахан и Керманшах. 12 августа 1986 года иракские воздушные силы провели первую успешную бомбардировку иранского нефтяного терминала на острове Срии (в 1(50 милях к северу от Ормузского пролива), показав таким образом Тегерану, что Ирак может добраться до любого стратегического объекта.

Ирак также преумножил нападения на гражданские пароходы и особенно танкеры, плывущие в Иран и из него. Хусейн начал в 1984 году так называемую танкерную войну с целью сместить войну с безуспешных наземных операций в новую и потенциально более перспективную область. Конечно, обе стороны нападали на торговые суда с самого начала войны: с сентября 1980 и до февраля 1984 было зарегистрировано 23 иракских и 5 иранских нападений. Однако только в 1984 году произошло 37 иракских и 7 иранских нападений.

Танкерная война отличалась от предыдущей кампании против судоходства не только по масштабу, но и по стратегической мотивировке. В отличие от предыдущих атак Ирака на невоенные суда, когда Саддам всего лишь пытался убедить Иран в бесполезности продолжения войны, новая танкерная война имела определенную задачу — вовлечь в войну действующих лиц извне, особенно западные державы, в надежде, что они поддержат Ирак или помогут в достижении мирного соглашения. Видимо, первоначальной идеей было при помощи интенсификации атак спровоцировать Иран на крайние действия, например, на попытки закрыть Ормузский пролив, что вынудило бы западных потребителей нефти непременно вмешаться.

Эти попытки Хусейна обострить конфликт не оправдались. Понимая цели новой иракской стратегии, Иран не только избегал всяческих попыток блокировать Ормузский пролив, но и старался реагировать сдержанно; он воздерживался от публичного признания нападений на гражданские суда и подчеркнул, что не заинтересован в закрытии пролива, так как: «Исламская республика Иран первая же пострадает от такого шага». Иранские морские атаки были ограничены в основном судами, торговавшими с Саудовской Аравией и Кувейтом, в надежде, что эти две страны, которые больше других экономически поддерживали Багдад, окажут на Ирак экономическое давление, чтобы он прекратил свои боевые действия в водах Залива.

К разочарованию Хусейна, осторожность Ирана привела к тому, что западные державы практически не вмешались. Хотя расширение танкерной войны усилило обеспокоенность США и, как сообщали, привело к пересмотру некоторых планов, конкретных действий не последовало. И только в конце 1986 года, после активизации иракской кампании против экономических объектов Ирана, иранская непримиримость дала трещину. Ответив на разбой Ирака в Заливе аналогичными действиями, Тегеран до того запугал Кувейт, что тот обратился к обеим супердержавам с просьбой защитить танкеры от морских нападений; в марте 1987 года Соединенные Штаты сообщили кувейтскому правительству, что согласны эскортировать через Залив 11 танкеров с условием, что они будут идти под американским флагом, а через месяц Кувейт зафрахтовал три танкера у СССР, и они плавали под флагом СССР. К концу 1987 года Ирану противостояла солидная многонациональная армада из почти 50 военных кораблей.

Защищенный Западом от мести Тегерана, Хусейн смог усилить свои атаки на суда, идущие в Иран, и на иранскую нефтяную инфраструктуру практически безнаказанно. Он делал это в надежде на то, что Иран рано или поздно даст Западу повод обрушить на него свою силу. Хотя это ожидание не оправдалось, так как Тегеран изо всех сил старался показать свой интерес в деэскалации (за исключением мелкого столкновения между американским и иранским судами, прямой конфронтации между США и Ираном удавалось избегать до апреля 1988 года, когда американский военный флот потопил несколько иранских военных судов), иракское давление все больше вредило иранской экономике, тогда как многонациональное присутствие в Заливе вызывало у иранского руководства ощущение изоляции и безнадежности.

К счастью для Хусейна, «мирный лагерь» внутри иранского руководства получал все более ощутимую поддержку у иранской общественности. Бесцельность войны была окончательно осознана иранцами примерно в середине 1982 года, когда они больше не защищали свою территорию, но вели боевые действия на земле Ирака. Экономические неурядицы, вызванные войной, пробудили глубокое раздражение по мере того, как основных товаров становилось все меньше, а черный рынок и коррупция процветали. Растущие потери усугубляли глубокую усталость от войны.

На упадок морального духа в Иране указывало всеобщее недовольство, в том числе резкое уменьшение количества добровольцев в самом конце 1984 и антивоенные и антиправительственные демонстрации, особенно в середине 1985 года. Особенно резко упал моральный дух в 1987 году, когда режим не сумел эффективно отразить ракетные атаки Ирака на населенные пункты. Сокращение числа добровольцев для фронта приняло угрожающие размеры после дорогостоящей, но неудачной попытки зимой 1987 года захватить Басру. Растущее недовольство среди бедняков, бывших основной поддержкой режима, особенно удручало религиозных иранских вожаков.

Народное недовольство отразилось в советах революционного режима Ирана уже в середине 1982 года, когда свободная коалиция военных и политических деятелей начала сомневаться в логичности перенесения войны в Ирак из-за человеческих, материальных и политических потерь. По мере того как падал национальный дух, скептические голоса звучали все явственней. Тем не менее, понадобилось почти пять лет растущего недовольства, прежде чем власти полностью признали бесполезность конфликта.

Однако признание неизбежности пришло после решающего удара из Багдада. Видя свет в конце туннеля впервые с начала войны, в феврале 1988 года Саддам отдал приказ о самой зверской из возможных кампаний. В течение следующих двух месяцев свыше 150 ракет и многочисленные авианалеты истерзали самые крупные иранские города. Ирак почти не рисковал, осуществляя такую эскалацию. Иран не был способен на наземное наступление из-за недостатка добровольцев, не мог он и распространить войну на внутренние районы Ирака, поскольку стратегически сильно ему уступал. Единственное, что мог сделать Тегеран — это умножить нападение на суда, идущие в Ирак; но это означало бы риск прямой конфронтации с Соединенными Штатами, а этого Иран не желал.

Действительно, бомбежки городов окончательно сломили упорство Ирана. К поголовному бегству жителей из столицы присоединились государственные служащие, правительство было парализовано, и национальный пыл окончательно иссяк. Вскоре это привело и к полному нежеланию армии воевать. В апреле 1988 года, после почти шести лет обороны в наземной войне, Ирак перешел в наступление и за 48 часов ожесточенных боев снова занял полуостров Фао, потеря которого в 1986 году была самой большой неудачей Багдада в войне. Эта крупная психологическая победа для Хусейна — отвоеванный Фао — ознаменовала окончательный поворот в ходе войны. Вскоре последовала новая серия военных успехов: в мае Ирак выбил иранцев из Саламанчеха (к востоку от Басры), а через месяц отвоевал у них острова Маджнун, удерживаемые Ираном с 1985 года. В начале июля Ирак выбил из Курдистана остатки иранских войск, а в конце того же месяца вернул себе маленькую полоску иранской территории в центральной части ирано-иракской границы.

После этих неудач муллы в Тегеране стали просить своего духовного вождя, чтобы он освятил прекращение военных действий. Ирак — не единственный враг Ирана, доказывали они, пытаясь убедить престарелого аятоллу примириться с немыслимым. Ведь всемирная коалиция империалистических сил, возглавляемая Великим Сатаной (Соединенными Штатами), жаждала иранской крови. А следовательно, учитывая социальное и экономическое положение Ирана, любое продолжение войны только играет на руку агрессорам и подвергает опасности великие завоевания Исламской революции. Что лучше доказывает жестокость империалистов, твердили они, чем тот факт, когда военный флот США сбил иранский гражданский самолет и при этом погибли 290 невинных пассажиров?

Казалось, эти аргументы убедили Хомейни, что свержение его смертельного врага не произойдет| при его жизни. 18 июля 1988 года, после года уверток и колебаний, Иран принял резолюцию Совета безопасности № 598 о прекращении огня в ирано-иракской войне. Через месяц замолчали орудия на общей границе. Самая смертельная к тому времени угроза для политического выживания Саддама Хусейна была на время устранена.

После восьми лет войны, которую он начал, Саддам мог заявить о решающем успехе. Несмотря на его часто непонятную, а иногда и пораженческую стратегию, Хусейну удалось достигнуть нескольких заметных политических успехов. Он показал себя трезвым и прогрессивным арабским лидером, противостоящим наплыву безрассудных и фанатичных орд из Ирана, чьей открыто провозглашаемой политикой был «экспорт» их Исламской революции. Это завоевало ему финансовую и военную поддержку консервативных соседей в Заливе и почти всего международного сообщества. Он оказался вероломным политическим игроком, чье неустанное радение о собственном благополучии позволило ему вести войну без правил, как он считал нужным, и одновременно проводить расправы внутри страны, как бы они ни грозили падением национальной устойчивости. Он был убежден, что ни одна жертва не чрезмерна, если укрепляет его власть — посему он не щадил ни военных, ни гражданских. Он покончил с конфликтом, только когда его политическое положение было гарантировано — по крайней мере, на ближайшее будущее.

Глава девятая. Вождь и «ближний круг»

Как и другие диктаторы, обладающие самодержавной властью, такие как Сталин и Гитлер, у которых господство основывалось на идеологии, пронизывающей каждую грань жизни общества, Саддам Хусейн основывал свою личную власть на партии Баас. Его логика, как и у его предшественников, была ясной и четкой: так как партия обладает организованной структурой и идеологической основой для контроля над действиями и настроениями людей, она будет контролировать массы и государственный аппарат, а он, Хусейн, будет контролировать партию.

С этой целью Баас была преобразована из крошечной партии, в которой насчитывалось 2 тысячи человек с малой опорой в народе, в массовую организацию. Она хвасталась, что у нее около 25 000 полноправных членов и 1,5 миллиона сторонников. Однако этот впечатляющий рост мощи партии сопровождался постоянной потерей ее влияния на подлинные рычаги власти. За годы своего пребывания у власти — и в качестве фактического лидера при президенте Бакре, и на самом высоком посту — Саддам полностью подчинил Баас своей воле, выхолостил ее правящие учреждения и сократил ее общенациональный аппарат, принимающий решения, до одного человека, окруженного покорной группой близких соратников. Он добился этого, предотвращая любое несогласие при помощи систематических чисток и подчинив все области внутренней и внешней политики единственной цели — своему политическому долголетию.

Саддам всегда считал, что дорога к общенациональному раболепию должна начинаться с воспитания молодых, которые еще не были «испорчены устаревшими идеями».

— У мальчика и у юноши еще нет общественного сознания и политической принадлежности, — провозгласил он, став президентом, — стало быть, партия и государство должны быть их семьей, их отцом и матерью.

Поэтому иракских детей буквально с детского сада учили терминологии Баас и, разумеется, обожанию их славного вождя. Вырастая, они вступали в различные юношеские партийные организации, где им старательно промывали мозги идеологией их президента, воспитывающей ненависть к иностранцам и «антиимпериализм». Их учили не только никому не доверять, но и способствовать проникновению партии в семью, бдительно наблюдать за поведением родителей и быть всегда готовыми донести властям, если те поведут себя «не правильно». В этом отношении ужасающая картина тоталитарного государства из книги Джорджа Оруэлла «1984» стала реальностью в современном Ираке. Как однажды заметил Саддам:

— Помимо других способов и средств, вы должны вовлекать взрослых с помощью их сыновей. Учите студентов и учеников спорить с родителями, если они услышат, как те обсуждают государственные тайны… В каждый угол надо поставить сына революции с надежным глазом и твердым разумом, получающего указания из штаба революции.

С таким идеологическим фундаментом, заложенным в ранней юности, следующим шагом для иракского гражданина было его вовлечение в организационную структуру партии. Поскольку Баас, по популистским рассуждениям Хусейна, представляет всеобщую волю, в ее ряды нужно вовлечь как можно больше иракцев. Как он образно выразился:

— По воле Аллаха мы никого не оставим за бортом корабля, ибо на этот раз корабль достаточно велик, чтобы вместить весь Ирак.

Одним из способов заполнить «большой корабль» был тот неоспоримый факт, что членство в партии стало необходимым для общественной карьеры, ибо небаасисты освобождались от своих должностей и заменялись преданными членами и сторонниками партии. Все государственные органы — армия, бюрократический аппарат, даже профсоюзы и массовые организации — полностью подчинялись партии. В январе 1980 года было создано специальное бюро для массовых организаций под эгидой СРК. Одной и самых заметных организаций, входящих в бюро, стал Национальный союз иракских студентов, целью которого было чинить препоны иракским студентам-диссидентам за границей. Чтобы сократить количество таких потенциальных диссидентов, стипендии для обучения за рубежом давались исключительно членам партии, а «нарушителям» грозило 15-летнее каторжное заключение.

Более того, тысячам учащихся, не принадлежавшим к Баас, отказывали в приеме в иракские вузы и техникумы или же исключали из них. Образование превратилось в фарс, поскольку высокопоставленные партийные работники вынуждали преподавательский состав присуждать степени их родственникам или другим партийным работникам. Сам Саддам именно таким манером стал дипломированным юристом.

Партийная служба, однако, предъявляла свои требования. Тогда как членство на низшем уровне было доступно всем, с немногими привилегиями и многочисленными обязанностями, полноправное членство было ограничено специальным кругом «немногих избранных», достигших высокого уровня «зрелости». Не всякому дано было достичь этой стадии, для которой требовалось, по крайней мере, пять-десять лет упорной работы и абсолютной преданности. Тем, кто не докажет этой беспрекословной преданности, грозит статья 200 уголовного кодекса, которая предполагает смертную казнь за такие «преступления» как выход из Баас и вступление в другую партию, за сокрытие прежних политических взглядов после вступления в Баас или хоть подобие связей с другими политическими группировками. Чтобы обеспечить надежность баасистов, члены партии подвергаются постоянному наблюдению со стороны их бдительных товарищей, которые с удовольствием сообщают о любой «подозрительной» деятельности соседей, коллег, друзей и даже членов семьи.

Методы, применяемые для обеспечения абсолютной верности в рядах Баас, бледнеют по сравнению с тем, как партия обращается с политическими диссидентами, воображаемыми и реальными. Учитывая, что каждый седьмой в Ираке является членом партии того или иного ранга, вряд ли будет преувеличением назвать Ирак тоталитарным государством доносчиков. Никто в Ираке не защищен от произвола власти или мстительности недовольных соседей, друзей или даже членов семьи. Анекдот или презрительное замечание о президенте, СРК, партии Баас или Национальном собрании может стоить жизни по государственному декрету от ноября 1986 года, который предусматривает смертную казнь за намеренное и публичное оскорбление в их адрес. Любой человек может быть арестован и оказаться в камере пыток, часто не имея ни малейшего представления, за что именно. Те, кому повезет, могут вскоре вернуться домой без всякого объяснения причины своего отсутствия; менее удачливым может грозить длительное заключение или даже казнь. Эти приговоры, как докладывает «Международная амнистия», скорее всего, выносятся государственными служащими, а не судьями.

Печально известные службы безопасности являются основным орудием, при помощи которого Саддам поддерживает в своем доме порядок. Став главой службы безопасности партии еще в середине 1960-х годов, Саддам превратил этот аппарат в основное средство осуществления своей политической программы. Ослабив влияние армии в партии и вычистив возможных претендентов на лидерство, он позволил сохраниться в качестве политической силы только отделу безопасности. Для того чтобы помешать своему творению восстать против него, Хусейн обратился к тактике «разделяй и властвуй», устроив так, что все отделы его секретных служб работали независимо друг от друга и докладывали ему по отдельности. Это дало ему полный контроль над мощным аппаратом и позволило использовать каждую из секретных служб, чтобы шпионить за другими. В качестве последнего предохранительного клапана Саддам поставил на ключевые позиции в аппарате безопасности своих земляков из Тикрита. Родственным связям он всегда придавал большое значение.

Однако, с точки зрения режима, даже пытаемые и казненные должны быть благодарны за свою судьбу.

— «Каср эль-Нихайя» — красивое место, — сказал Саддам западному корреспонденту, когда его спросили о применении пыток в этой печально знаменитой тюрьме, — это дворец, где в 1958 году были убиты члены королевской семьи. Все время, пока мы находились в подполье, мы надеялись оказаться в этом королевском дворце. Содержаться там — большая честь.

Этот саркастический ответ на вопрос о наказаниях в Ираке получил продолжение, когда генеральный директор министерства культуры и информации отвечал на вопрос датского журналиста о казнях в Ираке. Он сказал:

— Вы предоставляете шпиону возможность провести всю оставшуюся жизнь в тюрьме. Мы предпочитаем освободить его и немедленно даровать ему вечный покой. Разве это не гуманнее?

Саддам считает морально допустимым казнить тех своих подданных, которые осмеливаются посмеиваться над ним.

— Разве закон в вашей стране не наказывает тех, кто пытается оскорбить президента? — спросил он корреспондентку телекомпании Эй-Би-Си Диану Сойер, когда она заговорила на эту тему.

— Нет, господин президент, — ответила она, — тогда половина страны сидела бы в тюрьме.

— И никаких мер не принимается ни к кому, кто оскорбляет президента? — продолжал он, не веря своим ушам.

— Нет, их даже показывают по телевизору.

— Ну, — сказал он, по-видимому, потрясенный только что услышанным, — в Ираке президента народ считает символом страны.

Помимо «восточного» образца психологии Саддама, это интервью является иллюстрацией его полного непонимания западных взглядов и ценностей. Такое впечатление подтверждает и следующая история. Арабский журналист, бравший у Саддама интервью, подробно объяснял своему собеседнику, как работает американская политическая система. Терпеливо выслушав, как его гость рассказывает о — системе сдержек и противовесов и разделении на исполнительную, законодательную и судебную власть, Саддам спросил:

— Так с кем же тогда я должен иметь дело?

Сведя роль партии Баас только к поддакиванию и одобрению, Саддам правит страной при помощи небольшой группировки старых партийных соратников и членов семьи, а также более отдаленных родственников из тикритского клана. Глубокая привязанность Саддама к семье своей матери — Тульфахам — восходящая к любезным его сердцу воспоминаниям о годах, проведенных в доме Хейраллаха, проявилась в его женитьбе на дочери его дяди, Саджиде, и в том, что он всю жизнь был близок с сыном Хейраллаха, Аднаном. Не были лишены своей доли власти и члены семьи Хусейна со стороны отца, Маджида, и со стороны отчима, Ибрагима. Последним взобрался наверх генерал Хусейн Камель Хасан аль-Маджид, двоюродный брат и зять президента, который занимал пост министра промышленности и военного производства. Честолюбивый и проницательный, молодой и энергичный министр многими считался восходящей звездой, а то и возможным преемником Хусейна. Лучшим показателем возрастающего значения Камеля было то, что он руководил развитием производства нестандартного оружия, включая ядерный проект — «бриллиант» в короне Саддама. Камель также командовал ракетными войсками широкого радиуса действия, где его брат, Саддам Камель, служил полковником. Другой кузен Саддама Хусейна, Али Хасан аль-Маджид, который проводил чудовищную антикурдскую кампанию в 1987-88 годах, несколько месяцев после иракского вторжения занимал должность губернатора Кувейта.

Единоутробные братья Саддама со стороны отчима также служат его режиму. Барзан аль-Тикрити, младший брат Хусейна и самый близкий ему по линии Ибрагимов, был выдвинут на ключевой пост главы имеющей дурную славу партийной разведки («Мухабарат») уже в 1974 году. Он занимал этот пост до осени 1983, после чего был изгнан и помещен под домашний арест. Васбан Ибрагим, смещенный вместе с Барзаном в 1983 году, был губернатором родной провинции Хусейна Салах эль-Дин (с центром в Тикрите), тогда как Сибави Ибрагим был заместителем начальника полиции. Позднее он был уволен вместе со своими братьями.

Что именно произошло между Хусейном и его братьями по материнской линии в 1983 году, не вполне ясно. Одно из объяснений — то, что они были замешаны в заговоре против своего старшего брата. Согласно этой версии, к Барзану обратилась группа армейских офицеров, предложивших ему президентство, и его братья, соблазнившись, присоединились к нему. Другое объяснение состоит в том, что все трое, особенно Барзан, были изгнаны за то, что не смогли раскрыть заговор против Хусейна. С Барзаном, по крайней мере, такого не должно было случиться: в 1982 году он опубликовал книгу под названием «Неудавшиеся покушения на Саддама Хусейна», в которой он описал семь заговоров против Саддама (некоторые из них имели место до того, как Саддам стал президентом) и обвинил зарубежные страны, включая Иран, Сирию, Соединенные Штаты и Израиль, в тайной подготовке этих «заговоров». Однако некоторые обозреватели полагают, что Ибрагимы попали в немилость не из-за каких-то заговоров или непокорности, а в результате крупной семейной распри Говорили также, что к опале Ибрагимов привела смерть матери Саддама в августе 1983 года, так как она была их главной «защитницей».

То, что последняя версия более вероятна, чем две другие, можно вычислить не только по публичному признанию Саддама, что Барзан не заговорщик, но и по тому факту, что троица не была наказана, а более того, через три года снова получила ключевые посты: Сибави занял прошлое влиятельное положение Барзана в качестве главы «Мухабарата», Васбан стал главой внутренней службы государственной безопасности, а Барзан был назначен представителем ООН в Женеве. Если бы эти трое замышляли заговор против Саддама, такое «возвращение» было бы невозможно.

Хусейн также использовал своих детей в качестве фигурантов в запутанной паутине преданных ему династий. Его старший сын, Удай, женат на дочери Из-зата Ибрагима, заместителя председателя СРК. Его младший сын, Кусэй, был женат на дочери генерала Махера Абдель Рашида, но потом этот брак, по слухам, был расторгнут, поскольку Абдель Рашид впал в немилость, когда его победы в ирано-иракской войне превратили его в угрозу абсолютной власти Саддама. Старшая дочь президента, Рагда, замужем за Хусейном Камелем Хасаном, а младшая, Рана, — за Саддамом Камелем, братом Хусейна Камеля. Считали, что помолвка Рагды с Хусейном Камелем Хасаном в 1983 году вызвала бурную перепалку между Саддамом и его братьями по материнской линии, опасавшимися, что будущий брак укрепит клан аль-Маджида в ущерб им.

У Ибрагимов были веские причины бояться будущего. Жить под властью брата было очень выгодно. Говорили, что когда Аднан Хейраллах умер в 1989 году, у него было больше 500 автомобилей. Его отец и «крестный отец» семьи, Хейраллах Тульфах, нажил сказочное состояние, заставляя землевладельцев продавать ему свою продукцию по бросовым ценам. Ходили слухи, что Хусейн Камель Хасан сколотил миллионы на сделках по поставкам оружия, а старший сын Саддама Удэй использовал свое привилегированное положение, чтобы срывать колоссальные прибыли. По сведениям лондонского еженедельника «Обсервер», в 1985 году он ввез партию коров из Индии без необходимой санитарной документации, и хотя все коровы оказались больными и их пришлось уничтожить, он все-таки получил плату за них. Кроме того, утверждали, что Удэй владеет обширной сетью предприятий, включая национальную мясную компанию, фабрику по производству мороженого и многие производства пищевых продуктов. В 1988 году Удэй урвал больше 20 миллионов долларов в одной сделке, заставив центральный банк продать ему иностранную валюту по официальному курсу и обменяв ее на черном рынке. Его коллекция автомобилей уступала только коллекции его покойного дяди Аднана.

Хотя Саддам не боролся с коррупцией в своем окружении и, очевидно, даже поощрял ее, чтобы при случае легче было прижать своих алчных родичей, он время от времени запускал кампании «против коррупции», дабы успокоить общественное недовольство или показать своим соратникам, кто на самом деле хозяин. Так, казнь министра здравоохранения в 1982 году была официально объяснена спекуляцией, как и увольнение его преемника шесть лет спустя. Точно так же в июне 1986 года бывший мэр Багдада Абдель Вахаб Муфти был повешен по обвинению в коррупции. Хотя совершенно неясно, до какой степени он действительно был коррумпирован, поскольку его казнь совпала с «разоблачением» очередного «сирийского заговора», это лишний раз подтверждало решимость Саддама сохранять «чистоту» своей администрации.

Еще одним способом сокрытия того, насколько глубоко внедрились во власть уроженцы Тикрита, было упразднение в конце 1970-х годов фамилий, выдающих место происхождения. Сам Саддам отбросил место своего происхождения из своей фамилии еще в 1973 году, приняв вместо этого имя своего покойного отца — Хусейн. С тех самых пор он всячески старался скрыть свое глубоко провинциальное происхождение — так ему удобнее было изображать себя символом иракского единства:

— Западные журналисты говорят, что Саддам Хусейн родом из Тикрита. Я с жалостью говорю им: Саддам Хусейн родился в деревне в южной части провинции Тикрит; провинция Тикрит — часть «муфазазы» (района) Салах эль-Дин, и он иракец. Саддам Хусейн родился в «муфазазе» Салах эль-Дин, но он не только сын «муфазазы» Салах эль-Дин, потому что он сын провинции Арбил из Сулеймании, он сын Анбара, Тигра и Евфрата, сын Барады, и Иордании, и Нила, Дамаска и Аммана, Каира и Касабланки, и сын каждого иракского города, и сын иракского народа, иракской земли и иракского воздуха, арабской родины и арабской нации.

Правила игры для команды Хусейна просты и прямолинейны: они отдают своему правителю неограниченную верность и покорность в обмен на видное политическое место и материальные преимущества. Но место на вершине пирамиды шатко и ненадежно. Если преданность члена внутреннего кружка подвергалась сомнению или ежели он обретал чрезмерную популярность, то каким бы ни было его прошлое положение, принадлежал ли он к семье Хусейна или нет, карьера его быстро заканчивалась.

Примером может послужить судьба Аднана Тульфаха, который таинственно погиб при аварии вертолета в 1989 году. В официальном заявлении говорилось, что вертолет попал в песчаную бурю. Этому верят очень немногие. Слишком много высокопоставленных военных встретили свою смерть в подобных катастрофах после ирано-иракской войны. Даже самым доверчивым иракцам трудно было понять, почему в мирное время они теряли больше вертолетов, чем в разгар войны.

Даже для режима, который живет террором, судьба Аднана Хейраллаха крайне примечательна, если учесть его необычайно близкие отношения с Саддамом. Они провели большую часть детства в одном доме и воспитывались как родные, а не двоюродные братья. Именно семилетний Аднан в 1947 году убедил своего неграмотного кузена, тогда десятилетнего, уехать из деревни против воли семьи и учиться в Тикрите.

Дружба была вознаграждена. Отнюдь не блестящий офицер, без всяких военных заслуг, штабной полковник Аднан Хейраллах в 1977 году стал министром обороны и одним из немногих военных представителей в Совете революционного командования и в Региональном управлении. Любые сомнения относительно того, кому он обязан своим продвижением, были рассеяны двумя годами позже, когда Хусейн, уже президент, назначил Аднана заместителем премьер-министра и заместителем главнокомандующего. Аднан Хейраллах отплатил своему благодетелю, обеспечив абсолютную верность вооруженных сил на протяжении всех репрессий в армии. Воистину он был правой рукой Саддама на протяжении всех восьми лет ирано-иракской войны.

И все же ничто из этого не было принято во внимание, поскольку Тульфах, по слухам, стал на сторону своей сестры в семейной распре из-за романтического увлечения Саддама Самирой Шахбандар, бывшей женой председателя Иракских авиалиний, принадлежащего к знатной багдадской семье. В отличие от предыдущих президентских романов, которые старательно маскировались, связь с Шахбандар стала широко известной, угрожая его браку и разрушая старательно созданный имидж верного и преданного своей семье мужа.

Дело усложнилось тем, что старший сын Хусейна, Удэй, решив отомстить за поруганную честь матери, забил до смерти президентского дегустатора, который, помимо гастрономических, выполнял иные, более деликатные поручения. Это он познакомил Хусейна с госпожой Шахбандар и служил связным между любовниками. В ярости Хусейн посадил сына за решетку и заявил, что выдвинет против него обвинение в убийстве, но после крайне эмоционального заступничества своей жены и Аднана Хейраллаха он смягчился и выслал Удэя в роскошную ссылку — в Швейцарию. Этот шаг был представлен обществу как совершенный по просьбе семьи покойного, которая якобы написала президенту, умоляя его прекратить следствие по делу его сына, так как «то, что случилось, случилось по воле Аллаха».

Гнев Саддама нетрудно было понять. Несколько лет он готовил Удэя для высокого поста, а возможно, и к роли своего преемника. Окончив технический колледж в 1984 году с оценкой 99,5 процента, что неудивительно для сына вождя, Удэй стал президентом Университета имени Саддама и главой Иракского Олимпийского комитета. Но его развязное поведение в ряде случаев ставило Саддама в неловкое положение перед общественностью. Говорили, что президентский дегустатор был, по меньшей мере, третьим из убитых им людей. Его первой жертвой стал армейский полковник, который воспротивился попыткам Удэя соблазнить его малолетнюю дочь, а второй был офицер, осмелившийся возразить, когда Удэй стал заигрывать с его женой в багдадской дискотеке. Достаточно странно, что, по извращенной логике президентского дворца, предыдущие убийства Удэя, очевидно, не вызывали возражений, поэтому его мать не поняла, почему Саддам решил наказать сына именно за убийство дегустатора, тогда как на предыдущие он не обратил внимания.

— Зачем его арестовывать? — спросила она, как говорили, своего мужа. — В конце концов, это не первое убийство. И он не единственный в семье убивал.

Хотя отношения в семье, в конце концов, наладились (Удэю разрешено было вернуться в Багдад весной 1990 года и занять прежние посты), Хусейн так и не простил Аднану Хейраллаху вмешательства в это дело, поставившее его в неловкое положение. Через несколько месяцев после скандала он яростно набросился на министра обороны, обвиняя его в том, что он не отреагировал должным образом на попытку государственного переворота в начале 1989 года.

По правде говоря, даже если бы не было «дела Шахбандар», Аднан уже был обречен. Помимо прочих ошибок, он совершил непростительный «грех», разделив с Саддамом Хусейном славу за «победу над персидским врагом». За этот грех прощения не было, в чем убедились и некоторые другие выдающиеся генералы. Махер Абдель Рашид и Хишам Сабах Фахри, национальные герои после освобождения полуострова Фао от иранской оккупации в апреле 1988 года, были отстранены от командования несколько позже в том же году — считается, что они либо под домашним арестом, либо казнены. Никому, независимо от степени близости к Саддаму, не дозволено было достигнуть такого положения, которое могло хотя бы теоретически нанести ущерб либо популярности, либо власти президента.

Несмотря на несчастную судьбу Аднана Хейраллаха, на удивление, немногие из «внутреннего круга» Саддама впали в немилость в 1980-х годах, что давало основания полагать, что даже в системе, пронизанной патологической подозрительностью, чувство солидарности, племенное или основанное на страхе, было вытравлено не до конца.

Однако же эта солидарность не основывается на истинной верности. Хусейну не только удалось избавиться, постепенно поднимаясь к абсолютной власти, от всех своих потенциальных соперников и окружить себя раболепными подлипалами, но он также связал свой внутренний круг со своей политикой и, следовательно, со своею судьбой. Таковы были люди, образующие основу режима. Они сделали возможным возвышение Саддама к абсолютизму, получали огромные награды у него на службе и рисковали потерять все в случае его падения. Многие из них играли весьма видную роль в саддамовских репрессиях (можно вспомнить, как Наим Хаддад возглавлял особый трибунал, отдававший приказы о знаменитых казнях в 1979 году). Ходили слухи, что большинство из них брали в руки оружие и участвовали вместе с Саддамом в расстрелах.

Иракская правящая клика еще более сплотилась со своим вожаком во время ирано-иракской войны. Не забывая, что не только их хозяин, но и они тоже были объявлены Тегераном заклятыми врагами, осознавая, как безжалостно Хусейн будет наказывать за нерешительность в эти роковые дни, «ближний круг» сплотился как никогда вокруг единственного человека, который, по их мнению, мог найти выход из положения.

Никто не знал лучше Тарика Азиза о страшных последствиях возможной победы Ирана для него и его соратников, после того как он едва спасся от покушения в апреле 1980 года. Седой господин с обходительными манерами, занимающий с 1983 года пост министра иностранных дел наряду с постом заместителя премьер-министра, многими считался умеренным политиком. Однако этот образ возник больше из-за того, что он бегло и правильно говорит по-английски (у него степень бакалавра Багдадского университета по английскому языку и литературе), а не из-за содержания его заявлений. Христианин в мусульманской администрации, он во многом является созданием Саддама, старательно прислушивается к голосу своего хозяина и подчеркивает его воззрения и цели. В багдадских дипломатических кругах бытует анекдот о том, что во время позднего заседания СРК Саддам повернулся к Азизу и спросил его, который час.

— Какой вам угодно, господин президент, — последовал ответ.

В начале 1970-х годов, будучи главным редактором партийного органа «Эль-Савра», Азиз предоставил газету в распоряжение Хусейна, играя довольно бесстыдную роль в создании публичного образа последнего и оправдывая бесчеловечные действия его службы безопасности. Когда в 1969 году Запад выразил свое негодование по поводу жутких сцен, сопровождавших повешение евреев в Багдаде, Азиз яростно возразил: «Не следует думать, что сотни тысяч, которые с удовольствием приходили смотреть на тела повешенных, варвары или недоумки. Это было бы несправедливой и, кроме того, ложной оценкой. Это событие было проявлением уверенности, демонстрируемой революцией на главной площади Багдада, что невозможное в прошлом стало теперь непреложным фактом». Через десять лет, когда уничтожались коммунисты, Азиз проявил такую же безжалостность:

— Коммунистическая партия в нашей стране не нужна, — сказал он. — Если коммунисты хотят стать мучениками, мы им поможем.

Предшественник Азиза в министерстве иностранных дел, Саадун Хаммади — несколько менее одиозная фигура. Один из отцов-основателей иракской партии Баас, престарелый шиит — единственный в свите Саддама человек, обучавшийся на Западе (в 1957 году он получил степень доктора по экономике сельского хозяйства в Висконсинском университете). И все же на протяжении всей своей карьеры он никак не показал, что этот опыт внушил ему хоть какие-то демократические идеалы. С начала 70-х годов он преданно поддерживал Хусейна, помогая ему со своего влиятельного поста министра иностранных дел, на который он был назначен в 1974 году. В 1983 году он подал в отставку по состоянию здоровья, но остался заместителем премьер-министра, членом СРК и доверенным советником президента по экономическим вопросам. Именно ему — во всех этих ипостасях — было поручено деликатное задание: оказывать давление на Кувейт в год, предшествующий вторжению, чтобы тот простил свои займы Ираку во время войны и согласился субсидировать экономическое восстановление страны.

В то время как Азиз и Хаммади разговаривают от имени режима довольно-таки мягко, Таха Ясен Рамадан обычно бряцает оружием. Выпускник Багдадской военной академии, он был уволен из армии из-за своих баасистских наклонностей и стал банковским служащим. Его близкое сотрудничество с Саддамом начинается с середины 60-х гг., когда он помогает ему организовывать партийную милицию, которую возглавит несколькими годами позже. Рамадан, как и его благодетель, искусно владеет приемами антизападной и националистической демагогии и — редкость в окружении Хусейна — был наделен личной харизмой. Это качество помогло ему в определенном смысле пробиться к власти, о чем свидетельствует его пост первого заместителя премьер-министра. Учитывая все это, Саддам старается держать его на коротком поводке. Следующая история ярко иллюстрирует отношение Саддама к Рамадану. «Как раз перед концом ирано-иракской войны президент решил, что все толстые иракцы должны сесть на диету. В прессе публиковался реальный вес каждого министра и вес, которого нужно достигнуть, с призывами поторопиться. Господину Рамадану следовало потерять более 60 фунтов — и он это сделал».

Другой резкий голос в ближнем окружении Саддама — это голос министра информации и культуры Латифа Нуссейфа Ясима. Пятидесятилетний шиит из маленького города Рашидин в провинции Багдад, Ясим вступил в партию Баас в 16 лет, и при Арефе в середине 1960-х годов сидел в тюрьме. В 1974 он стал генеральным директором государственного радио и телевидения. Он использовал это положение, чтобы создать телевизионный образ своего патрона — Саддама Хусейна — и был щедро вознагражден за свои услуги. Когда Саддам стал президентом, Ясим получил важный пост министра информации. Он играл ключевую роль во время кувейтского кризиса, ретранслируя сообщения своего хозяина по всему миру. Его лицо внутри страны еще более неприятно, чем его международный имидж. Иракские политические ссыльные часто ужасаются от его грубостей и от его вульгарного багдадского диалекта.

— Как низко пал Ирак, если такой тип может быть министром информации и культуры, — сказал со вздохом один из них.

Личный опыт Хусейна научил его обращаться очень осторожно со вторым, согласно табели о рангах, человеком в государстве, Из-затом Ибрагимом аль-Дури. Помня, как он сам успешно использовал свою должность заместителя председателя в качестве трамплина к абсолютной власти, Хусейн превратил своего заместителя в чисто церемониальную фигуру, не допуская его к настоящим рычагам власти. В отличие от Хусейна, портрет которого красуется на каждом углу, Из-зат Ибрагим остается, в основном, анонимной личностью; подданные редко видят его по телевизору, слышат по радио или читают его речи в газетах. Этого нетрудно было добиться, поскольку основным достоинством Ибрагима является его абсолютное раболепие перед своим начальником. Довольно необщительный человек, до прихода к власти Баас зарабатывающий на жизнь продажей льда, заместитель не имеет никаких желаний быть выше своего теперешнего положения. Его слабое здоровье также делает маловероятными какие-либо притязания на власть Хусейна. Хусейн ценит Ибрагима за его религиозное благочестие, вследствие чего именно Ибрагим ведет переговоры с шиитским духовенством.

Несмотря на видное политическое положение и материальное благосостояние, люди из близкого окружения Хусейна находятся между Сциллой и Харибдой. Они поставили свое политическое будущее и свои жизни в зависимость от успеха политики Хусейна, но сами они не имеют практически никакого влияния на его решения. Если бы его сместили, они бы почти наверняка пали вместе с ним; если бы они достигли больших успехов, служа ему, он пожал бы плоды их трудов, а им оставалось бы считать себя счастливчиками, если за их успех их не уберут. Итак, «внутренний круг» Хусейна является его эхом, выдавая то, чего он желает, за действительное и заранее поддерживая те решения, которые он намерен принять.

Полицейские государства не склонны обнародовать, как именно они принимают решения. Свидетельства того, что на самом деле происходит в темных коридорах власти, можно узнать только из вторых или третьих рук. Часто это не вполне соответствует действительности. Однако насколько можно узнать, никто из иракского политического руководства и не пикнул, когда Хусейн в сентябре 1980 года решил выступить против престарелого аятоллы Хомейни. Наоборот, внутренний кружок собрался, как овцы вокруг своего вожака, на протяжении всего того напряженного года, предшествующего войне. Когда Хусейн надеялся ограничить иранскую угрозу не воюя, его соратники всем сердцем его поддерживали; как только он решил взяться за оружие, они быстро забыли свою предыдущую умеренность и настаивали на благотворности вторжения в Иран.

Как это было с другими лидерами, страдающими манией величия, такими как Николае Чаушеску или последний шах Ирана Мухаммед Реза Пехлеви, которым говорили только то, что они хотели услышать, суждение Хусейна о реальном мире было в корне искажено византийской атмосферой лести и самоуничижения, окружающей его. На заседании кабинета в ноябре 1989 года, согласно сообщению государственного радио, он хвалился, что если бы он вышел продавать камешки на улицах Багдада, «собралась бы тысяча иракцев и иностранцев, чтобы предложить миллион динаров за один-единственный камешек и сказать ему: „Саддам Хусейн, ты и не знаешь, что это у тебя не простой камень, а драгоценный“».

В недемократических системах основной носитель политических перемен — сила. Хусейн это понимает и не жалеет стараний, чтобы превратить армию в «идеологическую силу», верную только ему. Кардинальные принципы для такой «идеологической армии» были заложены в 1974 году Восьмым съездом Баас:

— От самых своих истоков Партии нужно было незамедлительно решать две основные задачи. Первой была консолидация руководства в вооруженных силах; надо было очистить их от подозрительных элементов, заговорщиков и авантюристов, укоренить в солдатах панарабские и социалистические принципы, установить идеологические и профессиональные критерии, которые дали бы возможность вооруженным силам выполнять свои обязанности как можно лучше и удержать их от отклонений, допущенных режимами Касема и Арефа и их военными аристократами, и, таким образом, слить вооруженные силы с народным движением под руководством партии.

В соответствии с этим десятки партийных комиссаров были внедрены в вооруженные силы вплоть до батальонного уровня. Организованная политическая деятельность была запрещена, «ненадежные элементы» были вытеснены в отставку или же вычищены, а часто и казнены, кадры старших офицеров постоянно перетряхиваются, чтобы помешать офицерам как-то сплотиться. Социальный состав Республиканской гвардии, элитного корпуса внутри армии, сделавший возможным захват власти Баас и с тех пор обеспечивающий ее существование, был коренным образом пересмотрен, в него были включены многочисленные уроженцы Тикрита и прилегающего района.

Как и его заклятые враги, революционные муллы в Тегеране, Хусейн пытался обезопасить армию при помощи значительного расширения партийной милиции, Народной армии. Учрежденная в конце 1950-х годов как полувоенная организация, милиция (называемая тогда Национальной гвардией) сыграла ключевую роль в свержении Касема и в поддержке первого баасистского режима. В конце 1960-х гг. она была реорганизована Саддамом Хусейном в часть созданного им аппарата безопасности. Хотя и преобразованная в более упорядоченную военную силу с середины 1970-х, Народная армия никогда не подчинялась вооруженным силам. Она была основной помощницей партии в деле сплочения масс вокруг режима и подавления действительной и потенциальной оппозиции. Народная армия имеет собственную систему набора и обучения, членам милиции старательно внушаются определенные идеи в ходе ежегодного двухмесячного курса учебы. Чтобы привлечь в милицию добровольцев, работодатели получают от властей возмещение за утечку работников, а студенты освобождаются от занятий.

Не прошло и года после того как Саддам захватил абсолютную власть, как Народная армия выросла более чем вдвое: со 100 000 до 250 000 человек. Во время ирано-иракской войны она стала внушительной силой, численностью около миллиона человек, использующей тяжелые вооружения и участвующей в некоторых военных операциях. Но Народная армия вовсе не сравнялась с регулярной армией, превосходящей ее и по вооружению, и по квалификации. И все же, отобрав у последней монополию над средствами насилия в государстве, она максимально гарантировала режиму его безопасность.

Таким образом, благодаря постоянным усилиям, Хусейн создал послушное и глубоко политизированное военное руководство, тщательно «просеянное» и продвигаемое по лестнице чинов на основе личной верности и родства, а не профессионального опыта. Стало быть, когда в сентябре 1980 года разразилась ирано-иракская война, военные оказались не храбрее политиков и не возражали ни против бессмысленной стратегии Хусейна, ни против самого хода военных операций.

Впервые недовольство армии суперцентрализованным контролем над боевыми действиями проявилось летом 1982 года, когда Ирак уже защищал свою собственную территорию против массированных атак Ирана. Хотя эта слабая критика не означала сколько-нибудь организованной оппозиции в армейских рядах, Хусейн не стал рисковать. Около 300 офицеров высокого ранга были казнены вместе с небольшим числом партийных деятелей; многие были уволены. Говорили, что Хусейн лично казнил офицера, отдавшего приказ о тактическом отступлении. Рассказывали, что несчастного офицера бросили перед верховным главнокомандующим, а тот спокойно вытащил пистолет и выстрелил ему в голову. Слухи об этом решительном поступке, происшедшем примерно тогда же, когда, по слухам, Хусейн убил своего министра здравоохранения, стали для военных недвусмысленным сигналом. Несогласие было равносильно самоубийству.

Но Саддам отлично понимал, что опора исключительно на один террор может деморализовать военных и подорвать успешное продолжение войны, поэтому он попытался завоевать сердца офицерского корпуса рядом приманок. В награду за профессиональную компетентность он лично раздавал военным многочисленные медали и награды. Те, кто отличился в битве и завоевал три медали, становились членами почетного «клуба друзей Саддама Хусейна». Это престижное членство включало многие материальные блага кроме обширного земельного участка, который даровался любому награжденному.

Чтобы продемонстрировать свое единство с вооруженными силами и подчеркнуть свое активное участие в военных операциях, Саддам стал регулярно ездить на фронт, и такие поездки всячески прославлялись. Со своей стороны, средства массовой информации стали уделять большее внимание военному руководству, и создавалась видимость принятия коллегиальных решений высшего командования и политического руководства.

Этот брак по расчету между Саддамом и его генералами продолжался до 1986 года, когда он был омрачен впечатляющей серией иранских побед. Публичный характер неудач Ирака — особенно падение полуострова Фао в феврале 1986 года, где Ирак потерял 10 000 солдат за одну неделю, и эту потерю не удалось компенсировать взятием иранского города Мехрана четыре месяца спустя — привел к взаимным обвинениям между Саддамом и его ведущими генералами. Впервые за всю свою карьеру Саддам столкнулся с чем-то напоминающим открытый мятеж. Когда иранская армия стояла у ворот Басры, военное руководство сделало попытку заставить Хусейна выиграть войну, вопреки его политическим расчетам. Они не требовали политической власти. Они не попытались сместить лидера, который разделял, запугивал и уничтожал их почти два десятилетия. Они хотели только свободы действия, дабы воевать так, как они считали нужным, и при минимальном вмешательстве политических властей.

Может быть, самой яркой иллюстрацией этого «мятежного» настроения является часто повторяемый рассказ о стычке Хусейна зимой 1986 года со своим родственником и тестем сына, генералом Махером Абдель Рашидом. Согласно этому рассказу, Рашиду приказано было явиться в Багдад после того, как ему не удалось вытеснить иранские войска с полуострова Фао, и он откровенно признался в интервью кувейтской прессе, что потери с иракской стороны были тяжелыми. Хорошо понимая, что означал этот приказ, офицеры Рашида передали Хусейну предупреждение, что они оставят фронт, если что-нибудь случится с их командующим. Прибыв в президентский дворец, Рашид получил награду от расплывшегося в улыбке Хусейна, который отложил свою месть до более подходящего момента.

Непреклонная решимость офицеров противостоять Саддаму спасла Ирак от катастрофы. Под угрозой военного поражения Хусейн нехотя уступил своим генералам (хотя немедленно многих уволил). Его уступка привела к серии военных успехов Ирака, что закончилось Тегеранским соглашением о прекращении огня после восьми лет войны.

Все же, в ретроспективе, можно увидеть, что, по всей вероятности, генералы упустили возможность разделаться с Хусейном в один из самых неудачных моментов его карьеры. Не факт, что им бы удалось его свергнуть; но это был их лучший шанс за двадцать предыдущих лет. Вынужденный уступить, Хусейн быстро принялся пожинать плоды победы и стирать все следы своей «нерешительности». Победы Ирака были представлены как еще один результат его великого руководства, тогда как те, кто на самом деле добились успеха, прежде всего — генералы Абдель Рашид и Фахри, исчезли с горизонта, а возможно, были просто ликвидированы.

С концом ирано-иракской войны летом 1988 года отношения между Хусейном и армией вступили в новую стадию. Общее в армии мнение военных, что если избегать всякого намека на политическую деятельность, то есть надежда уцелеть при режиме Саддама, была подорвана репрессиями, направленными против героев войны с Ираном. И все же уступки Хусейна военным во время войны доказали, что даже он способен порою дрогнуть.

По мере укрепления тоталитарного режима Саддам Хусейн все больше превращался в современного «эмира», для которого единовластие — главная ценность. Охрана диктатора состояла из девяти полков. Рядом с ним постоянно находились двадцать пять человек. Когда Саддам Хусейн покидал свой дворец, то предварительно выезжало несколько машин-«ловушек», чтобы дезориентировать возможных террористов.

Рассказывали, что Хусейн никогда не проводит в одном здании две ночи подряд. Над его дворцом, занимающим целый квартал, запрещены полеты самолетов. Во дворце соблюдается неизменный ритуал. С 5 часов до 6 часов 10 минут президент в бедуинском одеянии прогуливается по саду. Когда он возвращается с прогулки, вертолет доставляет ему завтрак: бутылку верблюжьего молока, надоенного в стаде из двухсот белых верблюдов, подаренных ему саудовским королем Фахдом. В 6 часов 55 минут Саддам Хусейн надевает бронежилет и отправляется в свой кабинет во дворце. Там он запирается и может работать с бумагами по десять часов подряд. Вечером в десять часов он обычно проводит совещания.

Бывший телохранитель диктатора, чудом бежавший в сентябре 1990 года в Турцию и фигурирующий в европейских средствах массовой информации под псевдонимом Карим, рассказывал о нравах, царящих при дворе Саддама Хусейна.

Однажды он посетил штаб-квартиру багдадской охранки. В конце коридора были камеры для арестантов:

«Я увидел девушку всю в грязи и во вшах, на шестом месяце беременности, запертую в узкой камере без окна и освещения. Она молилась. Ее отец был политическим оппозиционером. Ее насиловали тюремщики, а по пятницам, в свой выходной, ее забирали офицеры, отмывали и забавлялись. Ей было 17 лет».

В другом помещении тюрьмы он увидел бассейн, окруженный оградой из кованого железа. Карим рассказывает:

«Над заполнявшей его прозрачной жидкостью стоял пар. Это была кислота. Я увидел останки, плавающие на поверхности. Сопровождающий офицер сказал: „Этого растворили два часа назад“. Он объяснил, что сначала в кислоту погружали руки и ноги приговоренного, а потом уже бросали его целиком в бассейн».

Карим рассказывал, что по мере того как он знакомился с изнанкой режима, им все более овладевала навязчивая идея убить Саддама Хусейна. Однажды он дежурил перед палаткой диктатора, установленной в пустыне. Когда Саддам вышел из нее рано утром в бедуинском наряде и без бронежилета, Карим стиснул свой автомат. «Это было 28 мая 1988 года в 7 часов утра. Саддам стоял передо мной совершенно беззащитный. Но я не решился и очень об этом жалею».

Репрессивная система, созданная диктатором, наверное, может давать сбои. Но главные его орудия власти — партия Баас и ее служба безопасности — эффективны и безжалостны. Годы, прошедшие после войны в Заливе, свидетельствуют, что власть Саддама Хусейна прочна и незыблема.