«Я работал в арабской редакции ТАСС, когда началась Шестидневная война в июне 1967 года. По телетайпу пошли сообщения о нападении Израиля на Египет. Арабские переводчики встревожились. Но тут же тревога сменилась ликованием. В первый же час египтяне сбили 20 самолетов противника. Потом — еще больше. За три часа боев израильтяне потеряли 60 самолетов. Правда, немного смущали очень уж круглые цифры. Потом из „клеветнических“ западных сообщений мы узнали, что вся авиация Египта была разгромлена одним ударом, ни один самолет даже не поднялся в воздух. Но президент Насер не велел говорить правду. Арабы не могут терпеть поражений. Аналогичная история повторилась и в ходе октябрьской 1973 года».

Вот и сейчас отчеты о блестящих успехах иракского оружия сочетались с безудержной религиозной фразеологией, когда конфликт пытались изобразить как священную войну между благочестивым исламом и злыми силами неверных. Задев чувствительную струну, Саддам яростно нападал на короля Фахда за то, что тот осквернил Святую Землю, позволив Израилю разместить 60 самолетов на саудовской территории. Он также обвинял союзников в том, что они специально бомбят шиитские святыни в Кербеле и Неджефе, и клялся отомстить за это «позорное поведение» самым решительным образом: «Наджд и Хиджаз будут освобождены (то есть саудовская династия свергнута), оккупанты будут побеждены; узурпированная Палестина будет освобождена от гнусных сионистов; жалкое образование — Израиль, охраняемый американским империализмом — исчезнет раз и навсегда». Как и на более ранних стадиях кризиса, Саддам использовал своего старшего сына Удэя для защиты своего дела. Когда иностранные агентства сообщили, что жена Саддама и дети бежали из страны в Мавританию, иракское радио ответило письмом Удэя к отцу, в котором он прощается с ним перед своим отправлением (якобы) на фронт:

«Приветствую тебя, источник храбрости, героизма и любви, приветствую тебя, символ Ирака и его законного вождя. Я пишу тебе, отправляясь в южный Ирак, чтобы присоединиться ко львам и храбрецам Ирака, противостоящим тиранам. Я хотел бы увидеть тебя или встретить тебя перед отъездом. Однако я надеюсь, что вернусь и застану тебя в добром здравии… С детства я видел в тебе несокрушимую скалу и блистающий стяг. Я буду там, где надеюсь получить благословение Аллаха и выполнить свой долг перед родиной. Как отец — так и сын. Это семья, которая, не колеблясь, приносит любые жертвы стране, даже своих детей и свою жизнь. Передаю тебе самый сердечный привет, мой дорогой отец. Молю Аллаха, чтобы он сохранил тебя для нашей семьи и для всего нашего народа».

У Удэя были весьма веские основания молиться о небесном наставлении. Помимо высокопарного красноречия его отца насчет «матери всех битв», необходимость Саддама доказывать своим подданным, что его семья «не колеблясь, приносит любые жертвы стране — даже своих детей и свою жизнь», указывала на его сомнения относительно их готовности встретить новое испытание, которое он на них навлек. На первый взгляд, способность Ирака к затяжному конфликту казалась неограниченной, выдержал же он чрезвычайно кровавую восьмилетнюю войну с Ираном и остался целым. И все же, никто не знал лучше, чем Саддам, что эта стойкость во многом была иллюзорной. Он помнил, что упорство в ирано-иракской войне выбирал не он: оно было ему навязано фанатичным врагом, открыто требовавшим его свержения. Когда он вторгся в Иран в сентябре 1980 года, он рассчитывал на короткую кампанию в несколько дней, самое большее — недель. Но уже через пять дней после начала военных действий он запросил мира, и эту мольбу повторял все восемь лет, пока Хомейни не отказался от его низложения.

Не было у Саддама и иллюзий относительно стойкости иракской нации. Он слишком хорошо знал, что его способность пережить ирано-иракскую войну в основном объяснялась его успехом по защите иракского населения от последствий конфликта. Благодаря неспособности Ирана распространить войну на внутренний фронт и финансовой помощи от государств Залива, Саддаму удалось ограничить войну полями битвы и в целом сохранить в стране атмосферу «обычной жизни». Как только Ирану удалось проникнуть внутрь страны, во время так называемой войны городов, Саддам быстро отступил.

Самое главное, Саддам знал, что даже оборонительные возможности Ирака, его основная военная сила, была вовсе не такой надежной, как сперва могло показаться. Иракские операции во время ирано-иракской войны проводились при идеальных обстоятельствах. Огневая мощь Ирака намного превышала иранскую, в воздухе же он господствовал. И все же его мощная оборона неоднократно прорывалась фанатичными, хоть и плохо вооруженными иранскими подростками, наступление которых сдерживалось с большим трудом и временами с помощью химического оружия. Если бы Иран не был отрезан от своих основных поставщиков оружия и если бы Саддам не пользовался внушительной военной поддержкой почти всего международного сообщества, он, безусловно, эту войну проиграл бы.

Все это означало, что положение иракского вождя было гораздо более сомнительным, чем он его изображал, кичась перед своими подданными и всем миром. Сознавая, что конфликт не удастся ограничить линией фронта, он понимал, что чем дольше он будет продолжаться, тем более туманны будут его шансы после войны. Экономическое положение, которое толкнуло его на оккупацию Кувейта, значительно ухудшилось после вторжения, и долгая война, безусловно, нанесла бы сокрушительный удар по его надеждам на экономическое восстановление Ирака, а только на этом и держалась его власть. Длительный конфликт, вероятно, разрушил бы национальный, а следовательно, и моральный, и боевой дух, и вынудил бы его к унизительному уходу из Кувейта отнюдь не на его условиях.

Поэтому с самого начала военных действий стратегия Саддама была направлена к единственной цели: побудить коалицию к преждевременному наземному наступлению в Кувейте, что привело бы войну к быстрому концу, пусть даже ценою больших потерь со стороны Ирака. Такое столкновение дало бы ему лучшую возможность нанести и союзникам серьезный урон. Тут он надеялся на общественное мнение Запада, которое, видимо, потребует скорейшего прекращения войны. Как он выразился:

— Прольются не несколько капель крови, но реки крови. И тогда окажется, что Буш обманывал Америку, американское общественное мнение, американский народ, американские конституционные органы.

Но даже если бы этот оптимистический сценарий не осуществился, быстрый, но достойный вывод войск из Кувейта в ходе кровавой схватки, а не просто под давлением союзников, выглядел бы не так уж плохо. Он смог бы оправдать значение своего имени — «Тот, кто сопротивляется» — и выйти из конфликта, как новый Насер, который бросил вызов «мировому империализму» и при этом уцелел.

В попытке заманить союзников в скороспелое наземное наступление Саддам прежде всего отыграл израильскую карту. Ударив по главным населенным пунктам Израиля, он не только надеялся заслужить похвалу арабских масс и поставить в трудное положение арабских членов коалиции, но также рассчитывал на ответный удар Израиля. В свою очередь, можно было ожидать, что такая реакция заставит союзников, которые опасались, что обострение арабо-израильских отношений расколет военную коалицию, попытаться предотвратить такой ход событий и провести наземное наступление в Кувейте раньше, чем планировалось.

Указание на то, что Израиль и впрямь был неотъемлемой частью военной стратегии Саддама, было дано уже в первый день войны, когда посол Ирака в Бельгии, Зиад Хайдар, заявил, что решение об атаке на Израиль уже принято и что такая атака неизбежна.

Обещание Хайдара было выполнено вскоре: ранним утром 18 января три иракские баллистические ракеты ударили по Тель-Авиву, а две — по северному городу — порту Хайфа.

Хотя они и причинили незначительный вред, но поубавили эйфорию у коалиции, возникшую после первоначального воздушного удара, и породили опасения относительно реакции Израиля. Да и сами израильтяне были в замешательстве. Впервые с момента образования их государства его главные населенные пункты подверглись бесцеремонному военному нападению со стороны регулярной арабской армии. Не меньше раздражало израильтян и мучительное осознание, что их «втянули» в войну, которую они не вели, а они ничего не могут с этим поделать. Ответный удар, одно из главных оснований израильского стратегического мышления за последние четыре десятилетия, определенное не решал возникшей проблемы. Ответные удары предпринимались для того, чтобы обезопасить Израиль и дать понять возможным агрессорам, что их потери неизбежно превысят предполагаемый выигрыш. Но эта логика не подходила к данной ситуации, ибо агрессия Саддама была направлена на то, чтобы спровоцировать ответ, а не избежать его.

Если ответ играл бы на руку Саддаму, то бездействие тоже было делом рискованным. Подставлять другую щеку не только было не по нутру израильтянам, но это могло сильно повредить сдерживающей позиции Израиля в будущем. Учитывая унаследованную вражду арабов и евреев и пристрастное отношение их друг к другу, не было никакой гарантии, что арабы примут сдержанность Израиля за то, чем она была — за признак зрелости и силы. И действительно, если судить по восторженной реакции арабских масс на иракскую атаку, это действие было воспринято как демонстрация арабской силы и израильской слабости.

Разрываясь между этими противоречивыми обоснованиями, израильское правительство склонилось к решению, которого меньше всего ожидали Саддам и многие израильтяне, — к сдержанности. Правда, на это решение серьезно повлияли заверения американской администрации и других членов коалиции. В телефонном разговоре с премьером Шамиром Джордж Буш умолял о сдержанности и пообещал «тщательнейшую операцию по поиску и разрушению оставшихся у Ирака передвижных ракетных пусковых установок». Правда и то, что некоторые влиятельные лица в Иерусалиме были настроены ответить. Израильский начальник штаба, генерал-лейтенант Дан Шомрон, заявил, что «удар по мирному населению не может остаться безнаказанном», а его начальник, министр обороны Моше Арене сказал, что израильский ответный удар — неизбежен: «Мы заявляли и широкой публике, и американцам, что если на нас нападут, мы ответим; на нас напали — и мы определенно ответим. Мы должны защищаться». Все же решение удержаться отражало ясное осознание, что кратко-и долгосрочные преимущества сдержанности намного превышают немедленное удовлетворение от мщения.

Сдержанность Израиля спутала карты Саддама. Хотя он торжествующе заявлял, что «Навуходоносор возгордился в своей могиле», а «Саладин ибн Айюб славит величие Аллаха», он понимал, что его усилия втянуть Израиль в конфликт на начальной стадии войны пропали даром. Арабские члены коалиции не только не наградили его действия аплодисментами, но сирийцы, которые попали бы в наиболее неловкое положение в случае столкновения Ирака с Израилем, высмеяли поступок Саддама:

— Ты волен в одиночку сражаться со всем миром, — сказал Саддаму сирийский министр обороны Мустафа Тлас, — но ты не можешь претендовать на мудрость и разум. И посему ты не волен призывать других людей, чтобы они присоединились к тебе в этой глупости.

А сирийский министр иностранных дел Фарук аль-Шара заверил иностранных послов в Дамаске, что Сирия не даст себя втянуть в войну с Израилем, чтобы доставить удовольствие Хусейну, даже если Израиль ответит ударом на удар.

В досаде от своей неудачной попытки вызвать автоматический ответ Израиля, но понимая, что он может теперь наносить ракетные удары Израилю практически безнаказанно, Саддам продолжил свою ракетную кампанию против еврейского государства. За первые две недели войны Израиль подвергся девяти ракетным атакам, около 200 человек были ранены, а 4 убиты. Тем не менее, эти удары были безрезультатны. Они не только не спровоцировали Израиль на действия, но и привели к сближению между Израилем и Штатами с молчаливого одобрения арабских членов коалиции. В Израиле были размещены несколько батарей противоракетных ракет «Пэтриот» с американскими командами, усилив защиту Израиля и укротив его искушение, нанести ответный удар. Было подписано особое двустороннее соглашение о «статусе сил», давая американскому военному персоналу в Израиле и израильскому в Штатах «привилегированное положение». Израиль также представил администрации просьбу о дополнительной иностранной помощи в 13 миллиардов долларов, включая 3 миллиарда для покрытия потерь от доходов из-за войны в Заливе и 10 миллиардов для абсорбции советских еврейских иммигрантов. Германия, со своей стороны, предложила Израилю 165 миллионов долларов «гуманитарной помощи» и 700 миллионов долларов военной помощи, желая смягчить раздражение Израиля от значительного участия немецких компаний как в программах Ирака по разработке химического оружия, так и в расширении радиуса ракет «Скад». К февралю Израиль уже получил первую партию немецкого снаряжения, включая ракеты «Пэтриот» и защитные средства от воздействия химического и биологического оружия.

Так как нападение на Израиль не спровоцировало ожидаемой реакции союзников, Саддам вытащил еще одну стратегическую стрелу из своего колчана — нефть. 22 января Ирак поджег несколько нефтяных установок в Кувейте, вызвав громадный пожар и клубы густого дыма. Хотя в этом действии был кое-какой военный смысл, так как дымовая завеса могла затруднить действия союзников, основной целью Хусейна было припомнить коалиции всю пагубность затяжной войны для мирового нефтяного рынка и экологии региона. С той же целью Ирак начал вкачивать нефть в Персидский залив из погрузочного комплекса Ахмади, к югу от Эль-Кувейта. В день вытекало по 200000 баррелей, и нефтяная пленка вскоре стала самым крупным экологическим бедствием, связанным с нефтью, покрыв площадь, по меньшей мере, 240 квадратных миль залива. Эта пленка медленно приближалась к Саудовской Аравии, загрязняя длинные отрезки саудовской береговой линии и угрожая опреснительным заводам, вырабатывающим большую часть питьевой воды для восточных районов королевства. Уже не впервые Саддам доказал, что готов нанести ужасающий экологический вред, лишь бы ускорить конец войны: в 1983 году иракская армия взорвала нефтяную платформу Порвуз, к западу от основного терминала по экспорту нефти на острове Харг, из-за чего иранские скважины текли около восьми месяцев.

Не только экология была принесена в жертву стремлению Саддама вовлечь союзников в быстрое нападение на Кувейт. То же произошло с западными военнопленными. Уже в первый день военных действий иракские средства массовой информации призвали «храбрецов из вооруженных сил не убивать военнопленных… Нам принесут большую пользу живые летчики, так как военная разведка сможет получить от них нужную информацию». Чтобы поощрить население гоняться за летчиками союзников, власти объявили, что такой поступок угоден Аллаху и делает честь нации. Для тех иракцев, которым требовалось более земное воздаяние, правительство обещало награду в 10 000 динаров (32 000 долларов) за любого пойманного летчика: не иракцам предлагалась меньшая награда — 20 000 долларов.

20 января семь союзных летчиков — три американцы, два британца, один итальянец и один кувейтец — были показаны по иракскому телевидению. Когда их спросили о характере их военных заданий, они дали ответы, которые явно были для них написаны, критикуя войну против «мирного Ирака». Было видно по их тихим голосам и общему виду, что они были подвергнуты сильному психологическому и физическому давлению.

— Наши потери очень велики, — сказал один из них, — вот почему американские летчики боятся иракской обороны. Мы между собой переговорили и должны признать, что у Ирака одна из лучших систем противовоздушной обороны, поэтому очень много сбито наших самолетов, и мы протестуем против дальнейшего участия в этой войне.

Другой летчик в разных выражениях также выразил свое неприятие этой «несправедливой войны»:

— Наши летчики не понимают, за какие интересы воюют Соединенные Штаты. Мы об этом думали еще до войны. А теперь мы тем более не можем понять, почему наше правительство так дешево ценит американскую кровь.

Но и на этот раз саддамовы уловки не привели к нужному результату. Конечно, его циничное поведение вызывало у западного общественного мнения все большее негодование, но не приводило к давлению на правительство с целью добиться от него наземного наступления.

Более того, безжалостное обращение с захваченными летчиками и его угроза использовать их в качестве «живого щита» на иракских стратегических объектах, породили призывы не ограничиваться освобождением Кувейта, но устранить от власти иракского диктатора. Президент Буш пообещал привлечь Саддама к ответственности за его злодеяния и заявил, что его угрозы «живого щита» не повлияют на стратегию союзников. С подобным предупреждением выступил и британский премьер-министр Джон Мейджор. Он сказал, что иракские войска понесут ответственность за их «бесчеловечное и незаконное» поведение, дав понять, что Саддам и другие ответственные лица вскоре предстанут перед судом как военные преступники.

Судя по тому, что манипуляции с военнопленными в Ираке почти сошли на нет, Саддам, казалось, понял всю серьезность этих предупреждений.

Однако его желание закончить войну как можно скорее осталось. На первый взгляд, он вел себя все так же вызывающе.

— Наши наземные силы еще не вступали в борьбу, и до сих пор мы использовали лишь небольшую часть наших воздушных сил, — говорил он своим подданным 20 января во втором личном заявлении с начала войны. — Когда битва станет всеохватывающей, со всеми типами вооружений, жертвы со стороны союзников с помощью Аллаха приумножатся. В ужасе от страшных потерь неверные побегут, и флаг с девизом «Аллах Акбар» будет развеваться над матерью всех битв.

Эта наглая похвальба была повторена Саддамом неделю спустя в его первом с начала войны интервью западному журналисту. Во время встречи с Питером Аренттом, корреспондентом Си-Эн-Эн, Саддам выглядел отдохнувшим и спокойным. Он был менее официален, чем обычно, и не выказывал никаких признаков беспокойства. По его мнению, Ираку удалось сохранить «равновесие», пользуясь только обычным оружием, и, несомненно, «его военные свершения вызывают восхищение всего мира». Когда его спросили, не допускает ли он, что союзники в конечном итоге одержат верх, он не колеблясь, ответил:

— У них нет и одного шанса на миллион.

И все же это феноменальное показное самообладание не могло скрыть все растущую тревогу президента Ирака. В интервью он доказывал, что Ирак имеет возможность установить ядерные, химические и биологические боеголовки на свои ракеты, клялся расширить конфликт, если его к этому вынудят.

— Я молю Аллаха, чтобы мне не пришлось пустить в ход эти вооружения, — сказал он, — но я поступлю так без колебаний, едва только возникнет в этом необходимость.

Эта угроза таила знакомый и зловещий отзвук его заявлений времен ирано-иракской войны. Во время той войны Саддам часто предупреждал иранцев, прежде чем начать химическую атаку (чего он никогда не делал по отношению к беззащитным курдам). Это всегда происходило в критические моменты противостояния, когда не было другого способа остановить иранское наступление. Поскольку нетрадиционное оружие всегда было для Саддама самым крайним средством, когда ему угрожал сильный враг, угроза в интервью Си-Эн-Эн непреднамеренно выдала его растущее осознание, что момент истины приближается.

Столь же разоблачительная иллюстрация отчаянной досады Саддама проявилась в его резких нападках на «лицемерных» западных политиков, которые обещали ему, что если он отпустит заложников, то сможет предотвратить войну. Кроме того, что это заявление обнаружило его недовольство ходом войны (если бы она шла как надо, он, вероятно, не был бы так обеспокоен выдачей заложников), беспрецедентное публичное признание своего промаха полностью шло вразрез с образом непогрешимого вождя, который он так старательно создавал на протяжении своего двенадцатилетнего президентства. Он никогда до этого не признавал своих ошибок, и эта нечаянная оговорка обнаруживала, как он на самом деле раздосадован. И действительно, в иракском телевизионном отчете, показывающем совещание Саддама со своими командующими в военном фургоне, иракский лидер выглядел измученным и огорченным. Он тихо сидел, нервно сжимая руки и тревожно слушая объяснения своих генералов. В этой сцене ничто не напоминало непреклонного Саддама.

Его отчаяние нетрудно было понять. Воздушный «блиц» первой ночи войны продолжался в том же темпе. Оказалось, что это самая крупная и широкая воздушная операция со времен второй мировой войны. Самолеты союзников методично бомбили Ирак по всем направлениям. «Жемчужина» в короне Саддама, его бесценная ядерная программа, в основном была сведена на нет, когда союзники смели с лица земли четыре основных ядерных исследовательских реактора. Сильно пострадали и центры производства химического и биологического оружия. Экономическая и стратегическая инфраструктура Ирака систематически разрушалась — дороги, мосты, электростанции, нефтяные скважины… Вооруженные силы подвергались тяжелым бомбардировкам, их командные и контрольные комплексы и тыловые коммуникации были сильно повреждены. Иракские воздушные силы были фактически парализованы. Хотя на самом деле была уничтожена или выведена из строя лишь небольшая часть из его 700 истребителей, он не только не смог бороться с союзниками, но за первые две недели войны приблизительно 100 боевых и транспортных самолетов, включая многие высококлассные машины, такие как советские МИГ-29 и СУ-24 и французские «Мираж Ф-1» перелетели в Иран в поисках убежища.

Точные причины этого массового воздушного исхода в страну, с которой Ирак только что сражался в кровавой восьмилетней войне, не совсем ясны. Считали, что это уловка Саддама «чтобы сохранить свои лучшие самолеты к тому времени, когда конфликт закончится, дабы у него сохранился хоть какой-то военный арсенал, чтобы удержаться у власти». (С той же целью Саддам перегнал часть своих самолетов в Иорданию во время ирано-иракской войны.) Другое объяснение предполагает, что перегонка иракских самолетов была связана с заговором высших офицеров авиации против Саддама, после того как он казнил командующего военно-воздушными силами и командующего противовоздушной обороны за то, что они не смогли сдержать нападение союзников. Связанная с этой версия утверждала, что Саддам устранил группу потенциально мятежных офицеров, которые могли в определенный момент выступить против его решения продолжать войну. Наконец, иранские источники утверждали, что воздушный исход на самом деле был массовым дезертирством иракских пилотов, перелетевших в Иран без санкции Саддама. Эту последнюю версию западные источники ставят под сомнение. Они объясняют ее желанием Тегерана избежать любого намека на сговор между Ираком и Ираном. Израильское руководство, со своей стороны, сомневается в слухах о попытке переворота, подозревая, что Саддам разрешил просочиться ложным сообщениям по этому поводу, чтобы лишить союзников бдительности, убедив их, что у него сильные непорядки в системе высшего командования. Эта точка зрения до некоторой степени подтверждается тем, что вскоре иракские военные суда также попытались переместиться в иранскую гавань.

Какими бы ни были объяснения, перелет самолетов в нейтральную страну лишил Ирак самой важной составляющей его военной мощи и указывал на всю серьезность стратегической неудачи Саддама. Поскольку ни израильская, ни нефтяная карта Саддама не заставили союзников перейти в преждевременное наземное наступление в Кувейте, надо было использовать другие средства. И что могло быть лучше для этой цели, чем инициировать в Кувейте ограниченное военное столкновение? Конечно, такой шаг весьма рискован, так как превосходство союзников воздухе означало, что иракские войска подвергнутся мощной атаке с воздуха. И все же это могло бы дать Саддаму возможность перехватить у союзников инициативу хотя бы временно и поднять боевой дух его деморализованных войск в Кувейте. Кроме того, столкновение подчеркнуло бы достоинства «дерзновенного рыцаря арабизма», который не уклонялся от борьбы с «объединенными силами мирового империализма». И, что еще важнее, если бы оно продолжалось достаточно долго, то могло бы принудить не желающую того коалицию к наземному наступлению.

В ночь на вторник, 29 января, иракские войска, очевидно, включающие два пехотных и один танковый батальон, пересекли кувейтскую границу на юго-восточном фронте и устремились в направлении Хафджи, заброшенного саудовского городка приблизительно в 12 милях от границы. Захватив врасплох маленький саудовский гарнизон, иракцы заняли город и почти два дня оказывали сопротивление попыткам союзников выбить их. Вскоре американцы понесли свои первые потери в наземной борьбе, когда были убиты 11 морских пехотинцев (7 из них от собственного огня). Потери иракцев в живой силе и технике были гораздо выше: десятки убитых и сотни пленных.

Обе стороны тотчас объявили о своей победе в первой наземной стычке на этой войне. Иракцы описывали свои действия как «удар молнии по царству зла». Они утверждали, что операция была спланирована Саддамом вместе с Советом Революционного Командования и военным руководством и что президент посетил свои войска в Басре за несколько дней до сражения, чтобы лично отдать приказ о наступлении. Коалиция, со своей стороны, принижала важность сражения, и командующий силами союзников генерал Норман Шварцкопф сказал, что она была «столь же значительной, как москит на слоне». Дело в том, что оба заявления по-своему справедливы. Несмотря на отрицание союзников, иракцам в какой-то мере удалась тактическая внезапность, а их способность некоторое время продержаться была важным пропагандистским козырем для Хусейна. И все же иракцы определенно потерпели поражение, и им не удалось достичь какой-либо конкретной цели.

Вскоре стало ясно, что, с иракской точки зрения, налет на Хафджи был частью плана более широкого наступления.

— Буш пытался избежать встречи солдат лицом к лицу, и он заменил такую встречу техникой, стреляющей издалека, — заявило багдадское радио. — Однако люди веры, доблести и чести в славном и героическом Ираке не дадут Бушу и Фахду возможности скрыть свое ничтожество. Так, первые лучи рассвета 30 января осветили поле великой битвы, вселяя надежду в сердца правоверным мусульманам и честным людям всего мира.

Это напыщенное велеречие сопровождалось крупными перемещениями войск в направлении к саудовской границе. 31 января источники союзников сообщили, что четыре иракские механизированные дивизии приблизительно с 240 танков и 60 000 солдат сосредоточились неподалеку от города Вафра на юго-западной кувейтской границе. Вместе с иракской колонной, продвигающейся по Кувейту, растянувшись на десять миль, эти подразделения были подвергнуты жестоким воздушным ударам, которые привели к тяжелым потерям, и предотвратили дальнейшее продвижение иракских войск.

Решение Саддама ввергнуть свои войска в открытое сражение, несмотря на и вопиющую уязвимость для самолетов противника, было правильно истолковано союзниками как указание на все более отчаянные попытки Саддама втянуть коалицию в наземное противостояние. Президент Буш сразу же заявил, что он не попадется в эту ловушку и что наземное наступление будет предпринято «когда наступит подходящий момент». Инстинктивной реакцией Саддама на это хладнокровное заявление была угроза эскалации конфликта на еще более высокий уровень.

— Мы используем все силы и все виды оружия, какие только у нас есть, — предупредила «Аль-Кадисия» 2 февраля, — от кухонных ножей до оружия массового уничтожения.

Хотя эта угроза и была воспринята союзниками всерьез, иракский лидер остался верен своей прошлой модели: испробовать все возможные варианты, прежде чем прибегнуть к крайним мерам — к химической войне. Во время ирано-иракской войны он эффективно эксплуатировал грозный дух иранского фундаментализма, чтобы использовать внутреннюю и международную поддержку для сохранения своей власти. Теперь, снова попав в капкан войны, которую он сам же затеял, Хусейн пытался отвлечь общественное мнение от своей варварской оккупации Кувейта и изобразить Ирак как несчастную жертву западной агрессии, преувеличивая степень морального ущерба и число жертв среди гражданского населения от воздушных налетов.

Стратегия его собственных высказываний и его информационных средств была одновременно направлена на три разные аудитории. Иракский народ, который уже нельзя было больше убедить в том, что его «доблестные орлы» наносят сокрушительные удары по воздушным силам союзников, побуждался к тому, чтобы перенацелить свое возмущение западными «зверствами» на безоговорочную поддержку военных усилий. От арабских масс вне Ирака, очень гордившихся непокорностью Саддама, ожидалось, что они публично выразят недовольство своими собственными лидерами и окажут давление на арабских членов коалиции, чтобы те отказались от своего «позорного поведения». Наконец, телевизионные картины (якобы) беспорядочных бомбардировок были предназначены, чтобы укрепить «лагерь мира» на Западе и спровоцировать там публичные дебаты о законности стратегической воздушной войны.

Чтобы внедрить эту пропаганду, западные журналисты, высланные из Ирака в начале войны, получили разрешение вернуться в страну и посетить тщательно подобранные Хусейном места, чтобы потом подтвердить сведения о бессмысленных разрушениях, вызванных воздушными налетами. Хотя эти места полностью контролировались иракцами (отказавшими западным журналистам в какой-либо информации о разрушениях на военных объектах) и хотя за пределами Ирака было ясно, что действительные масштабы страданий гражданского населения были гораздо меньше, чем заявлял Ирак, последняя уловка Саддама оказалась высокоэффективной. В Марокко около 300 000 человек вышли на улицы, вынудив короля Хасана смущенно объясняться по поводу своего участия в военной коалиции против Саддама. Король Иордании Хусейн, со своей стороны, выразил поддержку Саддаму, обвинив союзников в «совершении военных преступлений под прикрытием резолюций ООН». Даже президент Буш не мог остаться равнодушным к нарастающему брожению в арабском мире. В специальном телефонном разговоре с Хафезом Асадом он заверил сирийского президента, что коалиция делает все возможное, чтобы избежать гражданских жертв. И, что более важно, некоторое беспокойство относительно хода воздушной кампании заставило его 7 февраля послать двух своих старших военных советников — министра обороны Чейни и председателя объединенного генштаба генерала Пауэла — в Саудовскую Аравию, чтобы обсудить с полевыми командирами сроки наземного наступления. К досаде Саддама, этот высокий визит не вызвал ожидаемого изменения стратегии. Возвратившись в Вашингтон, Чейни и Пауэл, как сообщалось, информировали президента Буша, что, по мнению полевых командиров, воздушная война значительно подорвала мощь и моральный дух иракских вооруженных сил, но все же этого недостаточно, чтобы начинать наземную войну; таким образом, они рекомендовали Бушу продолжать бомбардировки еще некоторое время — возможно, еще месяц, чтобы добиться максимального эффекта. Это решение никак не устраивало Хусейна. Его войска в Кувейте систематически истреблялись, и все больше иракцев сдавалось в плен. По официальным сведениям союзников, примерно 1 300 иракских танков из общего количества в 4 280 на кувейтском театре военных действий были уничтожены или серьезно повреждены. Было захвачено больше 1 110 из иракских 3 100 артиллерийских орудий, вместе с 800 из 2 870 бронетранспортеров. Военные потери Ирака на кувейтском военном театре, судя по оценкам, превышали 50 000. Гражданская жизнь в Ираке становилась столь же невыносимой. В Багдаде и других больших городах Ирака не было электричества и воды, жителям Багдада грозила холера и брюшной тиф. К началу февраля правительство вынуждено было объявить приостановку продажи топлива на неопределенное время, что привело к почти полному параличу гражданских перевозок. В этот момент, когда, казалось, желаемое наземное сражение снова ускользало, Саддаму повезло снова. 13 февраля американские бомбардировщики разрушили бомбоубежище поблизости от Багдада, в Амирии, где погибло приблизительно 300 мирных жителей.

Иракцы не преминули воспользоваться этой сверхудачной возможностью, чтобы дискредитировать воздушную кампанию союзников, которая, как они уверяли, была направлена на уничтожение Ирака, а не на освобождение Кувейта. Иностранных журналистов быстро направили на место происшествия, и душераздирающие картины извлечения тел из-под обломков были показаны всему миру. Американская администрация обвинила в этом трагическом инциденте Саддама. Как сказал представитель Белого дома Марлин Фицуотер, бункер был всем известным командным пунктом, и мирных жителей там вообще не должно было быть. Инспектор объединенного верховного командования генерал Томас Келли пошел еще дальше, доказывая, что нельзя исключить «хладнокровного решения со стороны Саддама Хусейна послать в это помещение мирных жителей, так, чтобы мы об этом не узнали и разбомбили их. Он не мог не знать, что нам известно: это чисто военный объект».

Неумышленный или преднамеренный, но этот трагический случай сыграл на руку Саддаму Хусейну. Союзники быстро заявили, что пересмотрят свою воздушную стратегию, сместив фокус на иракские войска в Кувейте и заранее предупреждая о предстоящих стратегических бомбардировках в глубине Ирака. Что было не менее важно с точки зрения Саддама, в Вашингтоне раздавались предложения, что следует ускорить наземное наступление. Одновременно открылась новая дипломатическая перспектива, когда Москва ответила на неожиданную эскалацию, отправив в Багдад специального посланника, Евгения Примакова, чтобы обсудить возможности прекращения огня.

Тут Саддам решил, что настал момент довести дело до конца, или спровоцировав наземную войну, или, еще лучше, найдя дипломатическое решение. Воспользовавшись визитом Примакова и чрезвычайным заседанием Совета Безопасности по обсуждению войны в Заливе, Совет Революционного Командования 15 февраля объявил о «готовности Ирака рассмотреть резолюцию Совета Безопасности № 660 от 1990 года с целью достичь достойного и приемлемого решения, включая вывод войск».

Заявление Ирака поразило весь мир. В первый раз с 5 августа 1990 года иракские президент упомянул о своей готовности уйти из Кувейта, девятнадцатой провинции Ирака в последние полгода. Казалось, в конце туннеля забрезжили лучики света. Народ в Багдаде радовался.

— Давно пора уйти из Кувейта, — с нехарактерной откровенностью сказал молодой багдадец иностранным телекорреспондентам, — эта война невыносима. Багдад больше не город. Он превратился в пустыню.

И вскоре первоначальная эйфория сменилась мучительным разочарованием: выяснилось, что готовность Саддама уйти из Кувейта сопровождалась цепью условий, которые сводили на нет букву и дух резолюции № 660. Уход Ирака не только ставился в зависимость от ухода Израиля «из Палестины и арабских территорий, которые он оккупирует на Голанах и в южном Ливане», и от отмены всех резолюций ООН, направленных против Ирака, но и обусловливался международными гарантиями относительно «исторических прав Ирака на суше и на море», что включало, в общем, признание притязаний Ирака на Кувейт и, возможно, продолжение частичной или полной оккупации эмирата. Кроме того, Саддам составил список требований, включая аннулирование иностранного долга Ирака в 80 миллиардов долларов и восстановление Ирака за счет союзников.

Неудивительно, что эти требования были отвергнуты Джорджем Бушем как «жестокое надувательство», и он призвал «армию и народ Ирака взять дело в свои руки и свергнуть диктатора», Ирак ответил новой угрозой применить химическое оружие.

— Если не прекратятся бомбардировки Ирака, — предупредил представитель Ирака в ООН Абдель Амир аль-Анбари, — у нас не будет другого выхода, кроме как обратиться к оружию массового поражения.

Это заявление, так же как и иракская «мирная инициатива», было истолковано Пентагоном как дальнейшее указание на то, что Саддам дошел до крайности. Налеты усилились, подготовка к наземной войне ускорилась, и хотя администрация отрицала заявление французов, что дата решительного наступления уже установлена, президент Буш обещал кувейтцам, что этот кошмар закончится «очень, очень быстро».

Американская оценка отчаяния Саддама вскоре была подтверждена. 18 февраля 1991 года Тарик Азиз приехал в Москву, где ему представили советский план прекращения огня. Через три дня, под пристальным вниманием международного сообщества, Азиз привез в советскую столицу ответ Саддама. Тогда мир узнал, что иракский лидер принял советское предложение, согласившись на полный и безоговорочный уход из Кувейта в соответствии с резолюцией ООН № 660.

Хотя советское предложение расходилось с военными целями союзников, ибо в нем ставилось условие отменить все другие резолюции против Ирака и прекратить санкции до завершения ухода из Кувейта, оно, безусловно, содержало значительные уступки Ирака. В соответствии с советским предложением, Саддам фактически согласился с потерей Кувейта и перестал корчить из себя защитника палестинского дела. Попытка связать его личное выживание с более широкими арабскими устремлениями, начатая его «мирной инициативой» 12 августа 1990 года, резко пресеклась. Верный своей природе, в этот трудный момент он предпочел сконцентрироваться на условиях, представляющих наибольшую угрозу для его собственного политического будущего: суды за военные преступления, репарации Кувейту и прекращение экономических санкций. То, что Саддам уже думал о послевоенной ситуации, было проиллюстрировано и в его воинственной речи, произнесенной за несколько часов до принятия советского предложения. Еще раз описав конфликт как битву между благородным воинством Ислама и злыми полчищами неверных, Саддам пообещал продолжать борьбу «независимо от политических усилий, которые мы прилагаем, и формулировки, которую Тарик Азиз отвез в Москву». Представив свои уступки Москве как единственную кульминацию своего шестимесячного вызова западному миру, Саддам пытался подготовить своих подданных, представив неизбежный уход из Кувейта как акт национального величия.

Уступки Саддама несколько запоздали. Установив уже дату, когда иракские войска будут выбиты из Кувейта (хотя и сохраняя этот факт на тот момент в тайне), и поняв всю степень обеспокоенности Саддама, президент Буш не потерпел бы тактики проволочек, которые пошли бы на пользу иракскому диктатору.

— Коалиция дает Саддаму Хусейну время до полудня в субботу (8 вечера по иракскому времени, 23 февраля), чтобы он сделал то, что должен — начал немедленный и безоговорочный уход из Кувейта, — сказал он. — Он должен заявить публично и официально, что принимает эти условия.

Несмотря на свое безвыходное положение, Саддам не мог позволить себе столь явно подчиниться американскому ультиматуму. С его точки зрения, такая капитуляция была бы равнозначна подписанию собственного смертного приговора. С виду оставаясь непреклонным, он попытался возродить советскую мирную инициативу, которая предлагала ему единственную надежду представить иракский уход как морально ответственный акт, великодушное согласие на просьбу дружественной великой державы. Тарик Азиз предложил Советам дальнейшие уступки. Это зондирование почвы насчет мира сопутствовало признакам того, что Ирак готовится к наземной войне и, возможно, к уходу из Кувейта: ускоренная практика «выжженной земли» (иракские войска подожгли в Кувейте почти половину из 940 нефтяных месторождений), массовые казни кувейтцев.

То, что Саддам примирился с неизбежностью наземной кампании, было вскоре подчеркнуто его публичным отрицанием ультиматума. Наземное сражение было его стратегической целью с самого начала войны, и хотя оно во многом потеряло свою привлекательность из-за урона, нанесенного иракским войскам воздушными налетами, Саддам считал этот вариант все же более благоприятным для своего престижа, чем безоговорочная капитуляция.

Президент Буш ответил на иракский отказ через несколько часов. В 4 часа утра (по иракскому времени) в воскресенье, 24 февраля, он объявил, что верховный главнокомандующий силами коалиции в Саудовской Аравии, генерал Норман Шварцкопф, получил указания «использовать все наличные силы, включая наземные войска, чтобы выбить иракскую армию из Кувейта». Через двенадцать часов, в своем первом официальном заявлении с начала наземного наступления генерал Шварцкопф сообщил десяткам иностранных журналистов, что наступление «идет потрясающе успешно», что союзные силы уже «достигли всех своих целей, поставленных на первый день», и что «потери были на удивление небольшими».

Несмотря на признаки головокружительного успеха союзников, Саддам еще раз призвал своих солдат предпочесть смерть унижению. Вспомнив ислам и цитируя Коран, Саддам оставался, желая по-прежнему выглядеть воинственным и непоколебимым. Он продолжал провозглашать славную победу Ирака в «матери всех битв».

События развивались столь стремительно, что отчет Шварцкопфа о кампании скоро устарел. Менее чем через сорок восемь часов сражения хребет иракской армии был сломлен. С виду мощная линия защиты в Кувейте, так называемая «линия Саддама», рушилась по мере того, как войска союзников пробивались через иракские укрепления. Иракцы сдавались в массовом порядке: к концу первого дня боя было взято в плен примерно 14 000 человек, к концу второго дня это число превышало 20 000 и росло с каждым часом. В то же время войска союзников быстро продвигались в глубь Ирака с определенной целью — дойти до шоссе Багдад — Басра и таким образом окружить элитные подразделения Хусейна, Республиканскую гвардию, дислоцированную на территории Ирака как раз к северу от кувейтской границы. Было подбито более 370 иранских танков, и, как докладывала американская разведка, не менее семи иракских дивизий (до 100 000 человек) объявили, что они больше не в силах сражаться.

Из своего бункера в Багдаде Саддам с возрастающим страхом следил за развитием событий на фронте. Рухнули не только его надежды «разбить нос» коалиции, но и «матерь всех битв» превращалась в военную катастрофу. Наступление союзников следовало немедленно сдержать, иначе оно бы закончилось не только унизительным уходом Ирака из Кувейта, но и крахом самого Саддама.

Иракский лидер сделал спешную попытку дезавуировать свою ужасную угрозу. Как и во многих случаях в прошлом, когда на карту было поставлено само его существование, долгосрочные публичные обещания и заявления выворачивались наизнанку. Около полуночи 25 февраля, приблизительно через сорок часов после начала наземной войны, государственное радио объявило иракскому народу, что «были отданы приказы нашим вооруженным силам организованно отступать на позиции, которые они занимали до 1 августа 1990 года. Это следует расценивать как практическое следование резолюции № 660. Наши вооруженные силы, которые доказали, что они умеют воевать и удерживать позиции, будут противостоять любой попытке нанести им ущерб при выполнении этого приказа».

Попытка Саддама спасти свое положение была с ходу отвергнута Соединенными Штатами. Хотя сообщалось, что иракские войска разворачиваются на север, будто бы начиная отход, и хотя Михаил Горбачев лично позвонил президенту Бушу и сообщил ему, что Саддам больше не требует отмены всех резолюций ООН в качестве непременного условия, американцы отказались проглотить иракскую наживку.

— Мы не считаем, что что-то изменилось, — сказал представитель Белого дома Марлин Фицуотер, — война продолжается. Белый дом потребовал, чтобы президент Саддам Хусейн «лично и публично» взял обязательство незамедлительно оставить Кувейт и что Ирак полностью подчиняется всем двенадцати резолюциям Совета Безопасности ООН.

Это требование не могло быть более неприемлемым для Саддама. Публичное унижение было худшим из возможных исходов, не менее тревожным, чем громадные потери его армии. В обществе, где дела очень часто заменяются словами и где потеря лица — худшее бесчестье, публичное признание ошибки, столь ужасной как вторжение в Кувейт, могло представлять только смертельную угрозу для власти Хусейна. Раздутый образ непогрешимого «президента-борца», на котором он основывал свое правление больше десяти лет, заменился бы образом запутавшегося политикана, ошибочные решения которого не принесли его народу ничего, кроме страданий и унижения. Тщательно возведенный барьер всеобщего страха и поклонения, который в прошлом защищал его от критики и ответственности, был бы непоправимо разрушен.

Оказавшись между молотом и наковальней, между самоубийственными последствиями продолжения войны и неприятной необходимостью признать поражение, Саддам пытался избежать и того и другого, согласившись с американским требованием лично признать отход, но при этом сохранить в неприкосновенности свой величественный образ. В личном обращении к иракскому народу, переданном по багдадскому радио рано утром 26 февраля, он объявил, что «наши непобедимые вооруженные силы будут продолжать отход из Кувейта и закончат его сегодня».

Планомерный отход большой армии в короткий период времени, да еще и проводимый в разгаре военных действий, практически невозможен. Фактически приказ Саддама давал разрешение его войскам удирать, спасаться бегством. И все же, чтобы избежать клейма поражения, Саддам красноречиво описывал этот поспешный отход как победу Ирака, достигнутую в борьбе против всеобщего противостояния:

— Аплодируйте своим победам, дорогие сограждане! Вы выстояли перед 30 странами и тем злом, которое они сюда принесли! Вы выстояли против всего мира, великие иракцы! Вы победили! Слава победителям! Победа сладка.

Он не отказался от притязаний Ирака на Кувейт, но скорее напомнил своим подданным, что «ворота Константинополя не открылись перед мусульманами при их первой попытке». Каким бы ни было будущее Ирака, заявлял он, «иракцы не забудут, что 8 августа 1990 года Кувейт стал частью Ирака — по закону, по конституции и фактически. Они помнят и не забудут, что это положение сохранялось от 8 августа 1990 года и до вчерашнего дня, когда начался отход».

Президент Буш резко отреагировать на эту уклончивую позицию. Удовлетворительным будет только признание Хусейном своего поражения, подчеркнутое его безоговорочным принятием всех относящихся к делу резолюций Совета Безопасности. В телевизионном сообщении из розового сада Белого дома Буш доказывал, что Саддам заинтересован не в мире, а в перегруппировке сил, чтобы снова сражаться для «сохранения остатков своей власти и контроля на Ближнем Востоке всеми возможными средствами. Но этого тоже у Саддама Хусейна не получится… Коалиция будет продолжать преследовать войска с не меньшим упорством. Мы не нападем на безоружных отступающих солдат. Но не будем забывать, сколь опасными эти войска могут оказаться в дальнейшем».

За этим заявлением последовали активные боевые действия. Когда иракские войска в Кувейте выполняли приказ своего верховного главнокомандующего и в массовом порядке бежали от наступающих войск, союзники докладывали об уничтожении 21 из 40 иракских дивизий на кувейтском фронте и о все сжимающемся окружении Республиканской гвардии в Ираке. Вечером 26 февраля, в тринадцатую годовщину независимости Кувейта, над Эль-Кувейтом взвился кувейтский флаг.

Отчаянно желая спасти то, что можно, от своей разрушенной военной машины (через несколько часов после речи Буша еще восемь иракских дивизий потеряли дееспособность, а число иракцев пленных превысило 50 000), Саддам еще больше смягчил свою позицию. В личном послании председателю Совета Безопасности и Генеральному секретарю Организации Объединенных Наций министр иностранных дел Азиз объявил о готовности Ирака официально отказаться от своей аннексии Кувейта, освободить всех военнопленных и заплатить военные репарации в обмен на немедленное прекращение огня и конец санкций. Предложение было немедленно отвергнуто Советом Безопасности, который настаивал на подчинении Багдада всем двенадцати резолюциям ООН. Вскоре согласие последовало: представитель Ирака в ООН Абдель Амир аль-Анбари сообщил Совету Безопасности, что Багдад обязуется соблюдать все резолюции Совета Безопасности. «Последний иракский солдат покинул Кувейт на рассвете, — сказал он, — и больше нет оснований соблюдать международные санкции против Ирака».

При 150 000 убитых иракские вооруженные силы, за несколько дней до этого четвертые по величине в мире, доживали последние дни. Кувейт был освобожден, Республиканская гвардия уничтожена. Продолжать военные операции не было необходимости — они все больше превращались в одностороннее добивание уже обезоруженного врага. 28 февраля в 5 часов утра (по иракскому времени), после шести недель операции «Буря в пустыне» и после ста часов наземной войны, президент Буш объявил, что через три часа войска союзников прекратят наступательные операции.

— Кувейт освобожден, — сказал он, — иракская армия разбита. Наши военные цели выполнены. Это была победа всех наций, входящих в коалицию, Соединенных Штатов, всего человечества и торжество закона.

По его мнению, теперь только от Ирака зависело, последует ли за остановкой военных действий полное прекращение огня. Ирак должен воздерживаться от нападения на коалиционные войска или от запуска ракет «Скад» в направлении любой другой страны, он обязан освободить всех военнопленных и задержанных кувейтцев и в двадцать четыре часа послать военную делегацию для обсуждения всех необходимых деталей.

Саддам встретил американское заявление с большим облегчением. Не теряя времени, он сообщил своим подданным, что прекращение военных действий было результатом «славной победы Ирака»:

— Иракцы, вы победили. Это Ирак одержал победу. Ираку удалось разрушить ауру Соединенных Штатов, империи зла, террора и агрессии. Ирак пробил брешь в мифе об американском превосходстве и заставил Соединенные Штаты вываляться носом в пыли. Гвардейцы сломали хребет агрессоров и вышвырнули их за пределы своих границ. Мы уверены, что президент Буш никогда бы не согласился на прекращение огня, если б его военное руководство не поставило бы его в известность о необходимости сохранить войска и дать деру от мощного кулака героев Республиканской гвардии.

Несмотря на свою пышную риторику, Саддам понимал, что он совершил серьезнейший просчет в своей политической карьере. За четыре дня борьбы коалиционным силам удалось достигнуть того, чего не удалось иранцам за восемь лет кровавого конфликта — превратить иракскую армию в ничто и оккупировать значительный кусок иракской территории, спровоцировав повсеместные яростные стычки в шиитских городах южного Ирака и поставить страну на грань полного краха. С самого начала кувейтского кризиса летом 1990 года Саддам абсолютно точно знал, что нельзя жертвовать своим политическим будущим. Кувейт, палестинская проблема, жизни соотечественников — все это имело значение только пока служило прочности власти Саддама. Когда они перестали этому служить, они становились ненужными. В мире войны «всех против всех» окончание одной битвы означало всего лишь начало следующей. Когда иракский народ и весь мир с надеждой ждали восстановления мира, который последует за войной, Саддам готовился к будущим сражениям. Война в Заливе закончилась, но его непрекращающаяся борьба за личное и политическое выживание продолжалась.

Каковы бы ни были долгосрочные последствия войны в Заливе, Саддам Хусейн вошел в историю как один из тех современных тиранов, которые довели свою страну до апогея военной мощи только для того, чтобы затем вовлечь ее в катастрофическую международную авантюру. Следы разрушительной деятельности Саддама воистину ужасны — сотни тысяч смертей, бесчисленные материальные потери и экологическая катастрофа. Когда он пришел к власти в 1979 году, Ирак был региональной супердержавой с валютными запасами примерно в 35 миллиардов долларов. Через двенадцать лет, после двух опустошительных войн, затеянных этим деспотом, Ирак был низведен до крайней бедности, с 80 миллиардами долларов внешнего долга и полуразрушенной экономической и стратегической инфраструктурой.

Истинный образ Саддама Хусейна, который стал еще очевидней после оккупации Кувейта летом 1990 года и началом войны в Заливе — это образ непредсказуемого и коварного диктатора, движимого необузданным честолюбивым желанием утвердить свое господство над всем Ближним Востоком. С его точки зрения, идеология — это просто средство для осуществления одной и единственной цели, которая руководила им с самого начала его политической карьеры: достичь самого высокого поста в стране и оставаться там как можно дольше. Политическое выживание в одной из самых неустойчивых политических систем региона — вот какую мечту он вынашивал в своей неустанной игре, используя любую идеологическую акробатику ради этой цели.

Все это ясно проявляется в его манипулировании палестинской проблемой, одной из ключевых заповедей «арабского национализма», делом, якобы самым дорогим сердцу Саддама.

— Если американцы попросят нас сначала обсудить вопрос о Заливе, а потом палестинский вопрос, — ответил Садам на предложение президента Буша о переговорах в конце ноября 1990 года, — мы ответим, что если для вас самое главное — нефть, для нас самое главное — Иерусалим.

Поскольку это касалось кризиса в Заливе, подобное заявление было весьма искренним, по той единственной причине, что связь вопроса о Кувейте с арабо-израильской враждой была очень полезна для политического выживания Саддама. Она предлагала ему и возможный путь к выдающемуся положению в регионе, и достойное прикрытие для сохранения на неопределенное время Кувейта. Настаивая, что сначала необходимо обсудить палестинскую проблему, а потом уже оккупацию Кувейта, не давая даже обязательства об уходе из страны после решения арабо-израильского конфликта, он пытался выгадать для себя нужный отрезок времени, чтобы перекроить демографический состав крохотного эмирата так, что когда, в конце концов, дело дойдет до обсуждения вопроса, мир будет поставлен перед свершившимся фактом.

Но если палестинский вопрос не служил его личным целям, Саддам относился к нему либо с отчужденным безразличием, либо с раздражительной неприязнью. Когда палестинское движение сопротивления переживало одну из своих величайших трагедий во время «Черного сентября» 1970 года, Саддам был в первых рядах противников какого-либо вмешательства Ирака в пользу палестинцев. Не более отзывчив к положению палестинцев он был и в другой мрачный момент их истории — во время Ливанской войны 1982 года. Совсем наоборот. Он дал Израилю повод развернуть общее наступление на ООП, позволив группе Абу Нидаля, тогда базирующейся в Багдаде, осуществить покушение на израильского посла в Лондоне. И когда Советский Союз в феврале 1991 года предложил прекратить огонь и при этом палестинская проблема не упоминалась вовсе, Саддам принял это предложение, так как ему было необходимо во что бы то ни стало закончить войну в Заливе.

Подобным же образом, невзирая на его яростные нападки на египетского президента Анвара Садата из-за его сепаратного мирного договора с Израилем, когда его хваленая «вторая Кадисия» забуксовала и оказалось, что Советский Союз не хочет поставить ему обещанное военное снаряжение, Хусейн не преминул обратиться к Садату с просьбой о военных поставках. В последующие годы, когда Египет превратился в важного военного поставщика, Саддам неустанно старался проложить дорогу к возвращению этой страны в основное русло арабской политики, невзирая на ее мирный договор с Израилем.

Дружба с Египтом продолжалась и после ирано-иракской войны, когда обе страны стали членами-основателями новой региональной организации, САС. И все же, когда Саддам решил вторгнуться в Кувейт, он, не колеблясь, обманул своего союзника президента Мубарака, несмотря на свое «честное слово», что он обязуется не предпринимать военных действий, пока все дипломатические возможности не будут исчерпаны.

Более того, когда этого требовало его личные интересы, Саддам без зазрения совести искал контактов с «сионистским образованием» или, добиваясь согласия Израиля на постройку иракского нефтепровода к иорданскому городу-порту Акаба, или, пытаясь приобрести израильское высокотехнологичное военное оборудование. Интерес Саддама к контактам с Израилем не угас и тогда, когда его личное положение было временно обеспечено — после ирано-иракской войны, когда он жаждал «наказать» Дамаск и сотрудничал с Израилем (тайно) в противовес сирийским интересам в Ливане. Ярче всего его контакты с Израилем проявились в серии встреч, проведенных между генерал-майором Абрахамом Тамиром, высокопоставленным официальным лицом Израиля с 1984 по 1988 гг., и Тариком Азизом, Саадуном Хаммади и Низаром Хамдуном. Однако, едва только в начале 1990 года его положение пошатнулось, он снова обрушился на Израиль с яростными нападками, а потом и ракетами «Скад», чтобы перенацелить обвинения в его адрес на еврейское государство. Как и в случае с Египтом, отношение Саддама к Израилю было чисто утилитарным.

Не занимал Саддам более принципиальной позиции и относительно того, что, возможно, является самым священным атрибутом веры баасистов — единства «арабской нации». Разумеется, верно, что он искусно играл на арабском национализме в соответствии со своими меняющимися нуждами. Например, в феврале 1980 года, боясь революционного режима в Тегеране, он провозгласил Панарабскую национальную хартию из восьми пунктов, пытаясь сплотить арабский мир вокруг своего режима. В последующие восемь лет ирано-иракской войны ему удавалось получать щедрую финансовую поддержку от арабских стран Залива, представляя свои сугубо личные интересы обороной «восточного фланга арабского мира». На протяжении всего кувейтского кризиса он широко использовал стандартные антиколониальные лозунги, обвиняя Запад в том, что он препятствует возникновению объединенного арабского государства после падения Оттоманской империи, разрезав регион на множество мелких государств, чтобы он оставался разделенным и слабым.

И все же, когда в конце 1970 года представилась первая реальная возможность исправить эту «историческую несправедливость», сделав важный шаг к объединению «иракского и сирийского регионов арабской нации», Саддам бессовестно воспрепятствовал этой возможности. В то время это просто не совпадало с его планами. Более того, чтобы скрыть свое фактическое бездействие на панарабском фронте после середины 1970-х годов, из-за того, что он был всецело поглощен укреплением своего положения внутри страны, Саддам постепенно сдвинул баасистское понятие о приверженности более широкому арабскому национализма в направлении ярко выраженного иракского приоритета. Он доказывал, что, сосредоточившись на своем собственном развитии, Ирак тем самым способствует арабскому делу, ибо «слава арабов базируется на славе Ирака».

Не выказывал он никакого почтения и к идее арабской солидарности. В его панарабской хартии 1980 года он сам сформулировал принцип: «разногласия между арабскими государствами должны улаживаться мирным путем». Через десять лет, в своей жажде кувейтских сокровищ, Саддам нарушил свой собственный похвальный принцип, вторгнувшись в соседний эмират.

Другие фундаментальные заповеди, приверженность которым декларировал Хусейн, соблюдались отнюдь не строго. Его социализм был ничем иным, как лоскутным популизмом, соединяющим строго контролируемую государственную экономику с некоторой долей свободного предпринимательства; он был направлен к одной цели: прочность и надежность своего собственного политического положения. По всей видимости, пытаясь сократить общественный и экономический разрыв внутри иракского общества, Саддам успешно создал новый класс нуворишей, который всем обязан был только ему. «Освобождение» иракской женщины, чем Хусейн особенно гордился, тоже носило прагматический характер. Если он считал, что расширение прав женщин может запятнать его режим, то мгновенно отступал, что ярче всего иллюстрирует закон 1990 года, позволяющий мужчинам в семье безнаказанно убивать своих родственниц-женщин за «не правильное поведение». Наконец, приверженность Баас светскому, модернизированному обществу все время приносилась в жертву собственной безопасности. Когда муллы в Тегеране в 1979 году затребовали его голову, Саддам быстро освободился от своего давнего стойкого секуляризма, облачившись в мантию религиозного благочестия. Это преображение никогда не было более явным, чем во время кувейтского кризиса и последовавшей войны, когда Саддам использовал яростное религиозное красноречие, которое, как он полагал, могло бы принести ему уважение аятоллы Хомейни.

Подчинение проводимой политике самосохранения было также очевидно в подходе Саддама и к другим сторонам как внутренних, так и международных дел Ирака. К примеру, его глубокая тревога относительно консолидации в условиях растущего напряжения внутри страны и возрастающей враждебности Ирана заставила его пойти на далеко идущие уступки курдскому меньшинству в Мартовском манифесте 1970 года. Через пять лет, загнав себя в угол, он пошел на одну из самых важных, самых унизительных международных уступок за всю свою карьеру, заключив в марте 1975 года Алжирское соглашение, которое включало значительные территориальные потери и фактически признавало гегемонию Ирана в Заливе.

И все же оба эти соглашения, как и многие другие, менее важные, достигнутые на протяжении политической карьеры Саддама, не стоили бумаги, на которой они были написаны, как только исчезала причина для их заключения. Для Саддама в политических ситуациях не было ничего постоянного: все преходяще и подчинено конечной корыстной цели. Преследуя эту цель, он полагался на уникальную смесь своих способностей — маниакальной осторожности, бесконечного терпения, цепкой настойчивости, выдающегося искусства манипулирования и абсолютной безжалостности; он был непреклонен в том, чтобы помешать любому фактору, чреватому опасностью для его власти, будь то иракская армия, внутренние расколы, внешние враги.

Применение грубой силы для достижения внутренних и внешних целей было основным отличительным признаком политического почерка Саддама. Так было, начиная с его первого важного партийного поручения — участия в неудачном покушении на Касема — и до жутких чисток 1979 года; затем он сформировал и взял под контроль огромный аппарат безопасности, затем подверг иракских курдов массовой газовой атаке, потом вторгся в Иран и в Кувейт и зверски подавил шиитскую оппозицию его правлению после окончания войны в Заливе. Однако это чрезмерное использование силы никогда не проводилось поспешно или бесконтрольно. При всей своей кровожадности, Саддам на протяжении своего непреклонного продвижения к президентскому дворцу доказал, насколько он коварен и расчетлив. Он охотно делил власть с президентом Бакром, оставаясь в тени под официальной вывеской «господина заместителя» больше десяти лет до того, как почувствовал себя достаточно уверенным и отодвинул в сторону своего патрона. Поначалу он позволил своим политическим противникам временно подняться наверх, чтобы устранить более опасных врагов. Его осторожность и продуманные махинации доказывают, что он не столько entant terrible, сколько безжалостный тиран, готовый использовать любые средства, имеющиеся в его распоряжении, чтобы только уцелеть и выжить.

Даже два самых опасных решения в его жизни — вторжения в Иран и в Кувейт — не были приняты под влиянием момента. В обоих случаях война была не свободным выбором Хусейна, но скорее последним отчаянным жестом, предпринятым только после того, как были исчерпаны все остальные средства. В обоих случаях само решение использовать военную силу было принято совсем незадолго до начала военных действий. Иранская кампания — исключительно рискованный шаг — имела целью сдерживание фанатичного и бескомпромиссного врага, который открыто требовал крови Хусейна. Оккупация Кувейта — по мнению иракского лидера, сравнительно мелкая операция — была направлена на обретение финансовых ресурсов, от которых зависело его политическое будущее.

Хотя эти решения, безусловно, привели к серьезным просчетам, ясно, что Хусейн, вероятно, является самым могущественным правителем Ирака за последние пятьдесят лет. Сосредоточив в своих руках невиданную политическую власть, он диктаторски правил одной из наименее управляемых политических систем на Ближнем Востоке, преобразовав ее из «обычного» авторитарного режима третьего мира в более современное тоталитарное государство. Не менее важно, что он превратил Ирак в военного гиганта, намного сильнее своих соседей. И, что самое важное с его точки зрения, Саддаму удалось удержать бразды правления на протяжении более чем двух десятилетий: сначала в качестве фактического лидера при президенте Бакре, а потом в качестве абсолютного властелина. Этим не мог похвастаться ни один иракский правитель в современной истории.

И все же, при всех своих кровавых методах и гибкой идеологии, Саддам во многом стал пленником своего собственного успеха. Как и многие тираны до него, он постепенно загнал себя в такое положение внутри страны, в регионе и во всем мире, которое требовало постоянного повышения ставок, чтобы выжить. Всякая власть порождает страх потерять ее. В иракской политике, для которой характерно насилие, надо либо подчинить себе систему, либо она тебя сожрет.

Глава тринадцатая. Конфронтация продолжается

По мере того как уходила в историю отгремевшая в Заливе война, во многих странах все чаще задавались вопросом — был ли это успех мирового сообщества?

Директор лондонского Международного института стратегических исследований Ф. Гейсбург говорил, что прежде всего следует уточнить — что принимать за успех? Если целью войны считать освобождение Кувейта, то она достигнута. Однако, если союзники по антииракской коалиции ставили задачу ликвидировать военную угрозу со стороны Саддама Хусейна странам региона, то говорить об успехе невозможно. Недаром многие считали, что следовало «добить зверя в его логове». Руководитель «Бури в пустыне», американский генерал Шварцкопф заявил весной 1991 года:

— Мы выполнили свою задачу, но я разочарован.

Он считал, что войну следовало продолжать до полной капитуляции «багдадского вора». Вскоре генерала с почестями «ушли» в отставку.

По мнению профессора Нью-Йоркского университета А. Янова, президент Буш, призывавший иракский народ к борьбе против диктатора, бросил этот народ безоружным перед всей мощью Саддама Хусейна, и тот вскоре после войны в Заливе развернул широкие карательные операции против повстанцев. Да, если бы США направили войска на Багдад и свергли Хусейна, шум был бы большой. Но ведь союзные войска во время второй мировой войны не остановились у границ Германии. А сейчас американцам не хватило дальновидности. Технически война была проведена безупречно. Но в итоге блистательно выигранное сражение превратилось в весьма сомнительный мир.

Однако США, составляющие ядро антииракской коалиции, действовали на основе собственной доктрины политического реализма, согласно которой роль мирового сообщества состоит в том, чтобы наказать агрессора. Возникла кризисная ситуация, сообщество ее ликвидировало и отошло в сторону, не вмешиваясь во внутренние дела. К тому же не следовало делать из Саддама Хусейна мученика — это Белый дом отчетливо понимал. Но США считали, что диктатор будет свергнут в результате внутреннего военного переворота. Увы, надежды эти не оправдались.

Вскоре стало ясно, что Саддам Хусейн сумел сохранить немалую часть своего военного потенциала. В середине 1992 года президенту Бушу был направлен доклад ЦРУ, в котором говорилось, что иракский диктатор уверенно возрождает свою мощь и в течение нескольких лет сможет восстановить потенциал по созданию ядерного, химического и бактериологического оружия.

В январе 1992 года в обращении к нации в связи с годовщиной войны Саддам Хусейн заявил, что война не только не была проиграна, но, наоборот, в битве против объединенной коалиции Ирак одержал победу. Саддам вновь ожил. Усиливался его культ личности. Вновь зазвучали угрозы в адрес Кувейта и Саудовской Аравии. Недаром в Пентагоне операцию «Буря в пустыне» уже почти официально рассматривали как незавершенную. Опрос, проведенный в США в начале 1992 года, дал следующий результат: две трети опрошенных высказались за нанесение нового удара по Ираку, а 67 процентов заявили, что войну в Заливе, которая отгремела год назад, следовало продолжать до полного уничтожения диктаторского режима.

Верный себе, Саддам Хусейн повел массированную пропагандистскую кампанию внутри страны и за рубежом, главное содержание которой сводилось к тому, что иракский президент намного «переживет» президента американского. Тогда внимание Белого дома обратилось к иракской оппозиции в эмиграции, где ведущую роль играли две группировки. Одна концентрировалась вокруг бывшего представителя Ирака в ООН Салаха Омара ат-Тикрити и находилась в Англии. Другую возглавлял генерал Мустафа Хасан ан-Накыб, в прошлом начальник генштаба иракской армии, проживающий в Сирии. Американцы сделали ставку на ат-Тикрити. Был разработан план операции по свержению диктатора. Ат-Тикрити сумел убедить американцев в том, что в случае свержения Хусейна будет сформировано демократическое правительство. Однако вскоре выяснилось, что у оппозиции нет никакой реальной опоры внутри страны.

Тогда же в Ираке вспыхнули два стихийных восстания: на юге — шиитов, на севере — курдов.

Казалось, Ирак расползается по швам. Однако Саддаму Хусейну удалось справиться с волнениями, которые были жестоко подавлены.

Война в Заливе отнюдь не положила конец ядерным амбициям Хусейна, как на то рассчитывали союзники. Вновь начали действовать подпольные фабрики и лаборатории. По некоторым данным, иракскому диктатору удалось скрыть не менее двадцати установок, способных производить обогащенный уран. По-прежнему на военную машину Ирака работали специалисты из разных стран. После принятия Советом Безопасности ООН резолюции, требующей от Ирака уничтожения всего оружия массового поражения и прекращения реализации ядерных программ, из Ирака контрабандным путем были переправлены в Алжир часть урана и командированы некоторые ученые-ядерщики. Более 10 тонн необогащенного урана переправили в соседнюю Иорданию. Западные спецслужбы опасались, что Ирак и Алжир сформировали «ядерную ось» для того, чтобы создать первую атомную бомбу в исламском мире.

По данным Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ), в Ираке имелись тайные мобильные установки по обогащению урана, которые невозможно обнаружить даже при помощи спутников-шпионов, поскольку они ежедневно перемещались с места на место. Для закупки нужного оборудования использовалось и личное состояние Саддама, которое оценивалось в 30 миллиардов долларов. Багдадские коммивояжеры, действуя через сеть посредников и подставных фирм, скупали в Западной Европе по бросовым ценам оружие стран бывшего Варшавского Договора.

Выйти из этих «военных игр» было практически невозможно. «Отступников» сразу ликвидировали. В конце 1992 года в Аммане был убит иракский физик-ядерщик, который имел глупость поделиться с журналистами некоторыми данными о «секретной программе создания атомной бомбы». А когда в самом Ираке семеро коллег убитого физика осудили этот акт террора, то они были отданы под суд военного трибунала и казнены.

На фоне той «ядерной гонки» были особенно заметны экономические трудности в самом Ираке. В стране, импортирующей треть необходимых ей продуктов питания и три четверти оборудования и товаров первой необходимости, для многих жизнь превратилась в борьбу за выживание. Прекращение экспорта нефти, застой в экономике — все это лишило государство поступлений в казну. Приходилось ежемесячно печатать от двух до трех миллиардов динаров, поэтому цены постоянно росли. В 17 странах были заблокированы иракские авуары на общую сумму в 3,7 миллиардов долларов.

Однако надо отдать должное иракскому руководству — уже в первые послевоенные годы было много сделано для восстановления страны. Вновь появилось электричество. Заработала телефонная связь. Была налажена работа общественного транспорта. Восстановили дороги и мосты. Запад уповал на экономические санкции ООН против Ирака. Однако Саддам Хусейн сумел найти в них немало лазеек. Далеко не все арабские страны строго следовали ооновским резолюциям. Чаще всего массовые поставки товаров и продуктов осуществлялись по контрабандным тропам из Иордании. Также через Иорданию шла иракская нефть, неучтенная ООН. Начал действовать и «секретный фонд Хусейна», созданный от имени партии Баас еще в 1972 году из пятипроцентных отчислений от продажи нефти и составляющий более 30 миллиардов долларов. Режим санкций и экономическая блокада только способствовали сплочению страны вокруг правительства. Генерал Латиф Нсайеф Джасем заявлял, что «чем глубже трагедия, которую переживает иракский народ, тем он становится сплоченней».

— Ирак смог противостоять несправедливым санкциям благодаря упорству своего народа и мудрому руководству Саддама Хусейна, да хранит его Аллах! — так говорил мэр Багдада Тахир Хассун.

В 90-е годы санкции были главной темой почти всех разговоров иракцев. На «хессар» (эмбарго) возлагалась вина чуть ли не за все. Но обвиняли за введение санкций не Саддама Хусейна, а мстительную и злобную Америку, которая стремится покорить свободолюбивый народ Ирака. Власть же Саддама, несмотря на тяжелые последствия войны в Заливе и режим санкций, казалось, стала еще прочнее. Сразу же после «победного отражения агрессии тридцати государств» диктатор сформировал свое правительство, большинство в котором составляли его родственники и земляки. Покой багдадского истеблишмента охранял мощный репрессивный аппарат — четыре службы безопасности и четыре разведслужбы.

…Покупатель входит в лавку, бросает на стоящего у прилавка незнакомца внимательный взгляд, выбирает товар и говорит продавцу:

— Ну вот, кажется, все взял. До чего же хорошо живется нам при нашем любимом вожде!

— Да, да, — подхватывает продавец. — Поистине велик наш родной вождь, да благословит его Аллах!

Журналисты из Германии, побывавшие в стране в 1994 году, так описывали свои впечатления:

«Есть ли иракцы, отрицательно относящиеся к режиму, — установить практически невозможно. В разговорах не услышишь ни одного критического слова в адрес Саддама Хусейна, точнее говоря, никто не осуждает диктатуру. Не упоминается и слово Кувейт, как будто такой страны вообще не существует. Подобная осторожность, видимо, объясняется разными причинами — страхом перед службой госбезопасности (говорят, что на четырех иракцев приходится один „стукач“), нежеланием жаловаться иностранцам на свои беды, солидарностью с правящим режимом, вызванной санкциями».

Режим санкций особенно ощущали на себе низшие слои общества. Не хватало продуктов питания, медикаментов. Хирург госпиталя Саддама Хусейна в крупнейшем и одновременно самом бедном квартале столицы говорил:

— Мы часто шьем по живому, а через полгода придется делать все операции без анестезии.

Все чаще умирали больные дети, поскольку не было нужных лекарств. В самой крупной детской больнице Багдада трупы умерших младенцев держали в морозильнике в картонных ящиках, пока родители искали деньги, чтобы их похоронить.

Ряд стран в ООН выступал за смягчение режима санкций в отношении Ирака, и в том числе Франция и Россия. Однако, по мнению многих аналитиков, в вопросе о санкциях США исходили из того, что возвращение Ирака на нефтяной рынок может отрицательно сказаться на интересах Саудовской Аравии, казна которой была серьезно подорвана после выделения 55 миллиардов долларов на финансирование военных действий против Ирака.

В августе 1995 года в политическом «клане» Саддама Хусейна разразился скандал. 37-летний генерал Хусейн Камель Хасан и его брат, полковник президентской охраны Саддам Камель Хасан, со своими женами — дочерьми диктатора Рагдой и Раной — неожиданно бежали в Иорданию. Камеля сопровождали несколько десятков сочувствующих ему офицеров.

К этому времени генерал Камель был вторым после Саддама Хусейна человеком в политической элите Ирака. Он считался «архитектором» военной программы Ирака, поскольку в 80-е годы руководил всеми оборонными программами Ирака. По некоторым данным, Камель дважды, в 1982 и 1983 годах, спас жизнь Саддаму Хусейну во время организованных на того покушений.

Вскоре после прибытия перебежчиков в Амман состоялся длительный телефонный разговор короля Иордании Хусейна с американским президентом, после чего Билл Клинтон заявил, что США готовы защитить Иорданию от любого возможного акта возмездия со стороны Ирака в связи с тем, что она предоставила политическое убежище двум дочерям Саддама Хусейна.

Несомненно, эти события стали тяжелым ударом для Саддама. Он всегда считал понятие «род» священным. Упорно и терпеливо создавал он собственную клановую властную структуру, окружая себя родичами и земляками. Родственники предают последними — эту азбучную истину Востока он усвоил с детства. И доверял Саддам только своим близким. Генерал Камель все это растоптал. Такое простить невозможно. Но, верный своей тактике, диктатор решил выждать. А пока следовало показать миру истинное лицо предателя Камеля, которого король Иордании назвал «человеком искренним, сделавшим свой болезненный выбор». Генерал претендует на роль лидера оппозиции. Что ж, посмотрим!

Вскоре средства массовой информации Ирака опубликовали выдержки из стенограмм выступлений генерала-перебежчика. Мир узнал, что именно Камель заявил на совещании руководства Ирака накануне вторжения в Кувейт:

— Мы должны действовать быстро и не только против Кувейта, но и против «восточного района» (т. е. Саудовской Аравии).

Было очевидно, что именно генерал Камель является одним из инициаторов оккупации Кувейта.

Раскол в семье диктатора и предательство ближайшего сотрудника вызвали шумные отклики мировой общественности. Многие аналитики и обозреватели предсказывали скорую политическую смерть (в который раз!) Саддама Хусейна. А генерал Камель, прибыв в Иорданию, объявил себя политическим противником своего тестя и раскрыл экспертам ООН многие подробности засекреченных разработок Багдада по созданию оружия массового уничтожения. Он заявил, что Ирак был готов уже в феврале 1992 года испытать свою первую атомную бомбу, и только начало войны в Заливе, а затем контроль со стороны ООН предотвратили появление новой ядерной державы.

Камель также сообщил, что в августе 1995 года Саддам Хусейн собирался повторить нападение на Кувейт, присовокупив к этому и восточные районы Саудовской Аравии. Частично это заявление подтверждалось данными американской спутниковой разведки, которая зафиксировала широкомасштабные передвижения иракских войск в районе Басры.

Саддам Хусейн сразу же попытался вернуть домой дочерей. Вскоре старший сын диктатора Удэй вместе со своим двоюродным дядей, личным советником президента Ирака Али Хасаном аль-Маджидом прилетели в Амман. На встрече с королем Иордании Хусейном они дали тому понять, что Рагда и Рана насильно удерживаются в Иордании. Затем в Амман прибыла супруга диктатора Саджида, которой удалось повидаться с дочерьми.

Генерал Камель заявил, что намерен включиться в борьбу с режимом Саддама Хусейна в качестве одного из руководителей оппозиции. По его словам, новый Ирак, сбросивший диктатуру Саддама, должен быть мирной, стабильной и демократической страной. Однако оппозиция его не приняла из-за слишком «подмоченной» репутации. Как заявил один из представителей саддамовской оппозиции, Камель полностью ответственен за все злодеяния диктатуры, а то, что он был вынужден спасаться бегством по причине поражения в борьбе за передел власти с другими членами саддамовского клана, нисколько его не «реабилитирует».

В это же время в мировых средствах массовой информации появились неожиданные сообщения о том, что Хусейн собирается отказаться от власти и покинуть страну. Правда, источником этой информации было арабское радио аль-Манар, вещающее из Восточного Иерусалима и известное сенсационностью своих не всегда достоверных сообщений. По данным этой радиостанции, братья и сыновья Саддама настойчиво уговаривают его добровольно покинуть Багдад, так как дальнейшее пребывание Саддама у власти может окончиться плачевно для всей его многочисленной семьи.

Видимо, внутриполитическая обстановка в Ираке действительно была напряженной. В средствах массовой информации Сирии тогда же появилось сообщение о встрече министра юстиции Ирака с президентом североафриканского государства Мавритания Маауйя ульд Сиди Ахмедом Тайя, во время которой обсуждалась возможность «в случае непредвиденных обстоятельств» получения Саддамом политического убежища в этой стране. А в Багдаде распространились слухи о том, что два ближайших родственника иракского президента и несколько высших офицеров убиты одним из сыновей Хусейна.

Все это вызвало большое оживление в лагере зарубежной оппозиции, где стали искать достойную замену диктатору. Вновь начались склоки и взаимные обвинения. Сунниты не желали, чтобы новым лидером стал шиит. Шииты, соответственно, не хотели видеть на этом посту суннита. Лидеры курдов не желали ни того, ни другого.

Между тем, очевидцы свидетельствовали, что генерал Камель все чаще пребывает в мрачном и раздраженном состоянии. Его покинули многие друзья и сподвижники. Видимо, это его состояние и не оправдавшиеся политические амбиции объясняют последующее самоубийственное поведение генерала Камеля. В феврале 1996 года на автомобилях беглецы через пустыню неожиданно вернулись в Ирак. Сам Камель заявил, что вернуться его побудили «положительные перемены во взаимоотношениях Ирака с внешним миром». Большую роль сыграло и то, что Саддам Хусейн дал им амнистию.

Через несколько дней последовало сообщение, что возмущенные родственники расправились с «изменником». Однако в ряде средств массовой информации на Западе утверждалось, что братья Камель после пыток были убиты по приказу Саддама. Позднее появились свидетельства, что были убиты и многие из ближайших родственников беглецов, в том числе женщины и дети. Диктатор Ирака вновь показал свою кровавую сущность. Даже многие арабские лидеры, понимающие святость родственных уз, осудили Хусейна.

Президент Египта Хосни Мубарак выступил с публичным заявлением, подчеркнув, что подобные действия компрометируют всех арабов. А король Иордании Хусейн заявил, что «после кровопролития, идущего вразрез со всеми нормами морали и принципами ислама, смена режима в Багдаде неизбежна».

Продолжалась конфронтация с мировым сообществом. Осенью 1998 года Совет Революционного Командования в очередной раз постановил приостановить деятельность в Ираке инспекторов Комиссии ООН по разоружению под руководством Ричарда Батлера, потребовав изменить ее состав. Комиссия ООН покинула Ирак. После серии переговоров Саддам Хусейн пошел на уступки, и в ноябре члены комиссии возвратились в Багдад. Так, периодически обостряя ситуацию, диктатор сбивал недовольство масс режимом, постоянно подбрасывая им «образ врага». Рядовые иракцы настроены к членам комиссии ООН враждебно и называют их «американскими шпионами».

В последние годы, похоже, для всех уже очевидно, что санкции, наложенные ООН под давлением США на Ирак, для диктаторского режима безвредны. Страдает от них лишь простой народ. По последним данным ООН, из-за санкций в стране ежедневно погибают от недоедания и болезней до 150 детей. Поэтому все чаще политики и обозреватели говорят о том, что Саддам должен наконец увидеть свет в конце туннеля, то есть он должен получить твердое обещание, что если инспекционная комиссия выполнит свою работу, то эмбарго на нефть будет снято.

По поводу всех «игр» вокруг Ирака Генеральный секретарь ООН выразился так:

— Будущие историки, анализируя постоянные кризисы вокруг Ирака, назовут их чередой невыполненных обещаний и рухнувших надежд.

Как давно уже замечено, сквозь все времена и эпохи проходят жажда власти и насилие как основополагающие принципы человеческого существования. Саддам Хусейн не случайно сумел выжить в течение двух десятилетий своего самодержавного правления в столь сложной, противоречивой и неспокойной общности, как арабский мир. Он умелый тактик, хороший психолог. Он способен выжидать бесконечно долго, чтобы затем нанести сокрушительный удар.

Пребывание во власти для него — главная ценность. По-прежнему за Саддамом Хусейном сохраняется имидж самого опасного и самого кровавого диктатора второй половины XX века. Расправы над оппозицией, устранение неугодных генералов и функционеров, уничтожение мятежных курдов и шиитов, попытки создания оружия массового уничтожения — все это Саддам. И если он почувствует, что его роль как мирового политического лидера находится под угрозой, он способен будет использовать любое оружие и любые средства, которыми располагает.