— О чем?
— Отвяжись, — сказала она. — Меня скоро станет тошнить от одного твоего вида.
Я вынул сигареты, закурил, но ей не предложил.
— Тебя тошнит от моего вида — дело твое, — сказал я. — Мне это безразлично. Меня самого тошнит от вида обитателей здешнего дома. Но я не уйду отсюда, покуда ты мне не скажешь, почему ты плакала из-за Люси!
Она улыбнулась. От этой неожиданной улыбки мне стало не по себе. И вдруг ответила спокойным, кротким голосом:
— Я плакала из-за Люси потому, что боюсь за нее. Потому что с ней хотят разделаться.
Я встал, раздавил окурок сигареты о поддонник одной из проклятых гераней и вышел, громко хлопнув дверью.
Ночью я проснулся оттого, что кто-то опять ходил по чердаку.
Я притаился и стал вслушиваться.
Я слышал тихие шаги, слышал, как кто-то отодвигает сундуки и потом ставит их на место. Изредка что-то с приглушенным стуком падало на пол.
— Пусть их ходят и ищут. Пусть кто угодно ходит и ищет. Плевать мне на все это.
Я был почему-то уверен, что, как только кто-нибудь из них — а по мне пусть это будет кто угодно, — отыщет то, что спрятала на чердаке прабабка Лунде, весь этот кошмар придет к концу. Я считал, что тот, кто найдет клад прабабки Лунде, непременно сам выдаст свою находку.
Но, лежа в темноте и прислушиваясь к тихим шагам на чердаке, я был далек от мысли, что кое-кто и в самом деле скоро найдет клад прабабки Лунде и не только выдаст свою находку, но и разоблачит самого себя.
Я считал дни, оставшиеся до выписки Кристиана из больницы.
«Две недели», — объявил седовласый коротышка профессор в галстуке, идеально гармонирующем с цветом его глаз.
Я никуда не отлучался из дома полковника Лунде.
Раза два мне звонил Карл-Юрген. В доме полковника Лунде не было новомодных приспособлений вроде отводной трубки, которые обычно позволяют дворецкому, духовнику или гувернантке подслушивать телефонные разговоры, Я знал: то, что Карл-Юрген говорит мне по телефону, останется между нами. А сам я не стану делиться тем, что он мне скажет, ни с кем из членов семьи Лунде.
Я узнал, что Люси сдержала слово. Она жила в моей квартире и на улицу даже носа не высовывала. Полицейский, дежуривший у моего дома на Хавсфьордсгате, изредка приносил ей еду. Не могла же она с утра до вечера питаться рыбными фрикадельками!
Кристиан поправлялся с невероятной быстротой. Я надеялся, что он посрамит коротышку профессора, опровергнув его прогноз насчет двух-трехнедельного больничного режима. Кристиан так и сделал.
На десятый день после праздника на Холменколлене Карл-Юрген позвонил мне и сообщил, что Кристиана выписали из больницы и он пробрался — Карл-Юрген так и сказал «пробрался» — к себе домой. Официально он продолжал находиться в больнице.
В тот день, когда Кристиан «пробрался» к себе домой, я едва мог дождаться вечера. Я понимал, что рабочий день Карла-Юргена в управлении полиции заканчивается довольно поздно.
Наконец настал вечер.
— Пойду прогуляюсь, — сказал я сержанту Вику. Вернее, я произнес эти слова в пространство, потому что сержанта Вика в холле не было видно.
Есть, — отозвался сержант Вик.
Оказывается, он преспокойно сидел на своем обычном стуле.
Кристиан основательно подготовился к нашему приходу.
В гостиной на большом столе у камина красовался поднос, уставленный бутылками всех фасонов и размеров.
— Завтра мне на работу не идти, — объявил Кристиан. — Частных вызовов у меня тоже не будет. Я болен и даже при смерти — ведь меня прострелили насквозь. Считаю, что в честь этого события можно хорошенько напиться.
— Ты не очень-то похож на умирающего, — заметил я.
— Никогда в жизни я еще не чувствовал себя так великолепно. Я провел чудесную неделю. Я понятия не имел, как приятно быть пациентом. Сестра Карин… гм… Словом, я пригласил ее в ресторан… Конечно, когда я официально поправлюсь и выйду из укрытия. Сестра Карин необыкновенно…
— Можешь не объяснять, я ее видел, — прервал я.
Итак, мой брат Кристиан, живой и здоровый, стоял передо мной и откупоривал бутылки.
Карл-Юрген сел за стол.
— Я не могу последовать твоему примеру, — сказал он, — мне напиваться нельзя. Мне-то ведь завтра на службу. Но все-таки я вышью за твое здоровье. А вот Мартину, судя по его виду, прямо-таки необходимо пропустить стаканчик-другой. Ему приходится труднее всех.
Я и не предполагал, что Карл-Юрген способен задумываться над тем, каково кому приходится.
На сей раз Карл-Юрген сел на стул, как все люди. Казалось, он никуда не спешит — случай сам по себе тоже необыкновенный.
— Итак, подведем итоги, — предложил Кристиан.
— Улики против фру Люси Лунде вопиющи. Я имею право в любую минуту арестовать ее по подозрению в двух покушениях на убийство. Отпечатки ее пальцев обнаружены на отвертке и на револьвере, и ее туфли оставили большую часть следов на могиле фру Виктории Лунде. Однако мне все это решительно не нравится.
— Почему? Разве неопровержимость улик не упрощает дело?
— Вот эта-то неопровержимость мне как раз и не нравится, — сказал Карл-Юрген.
Кристиан уже почти допил свой стакан. Он откинулся на спинку стула и протянул длинные ноги к камину.
— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — отозвался он. — Улики настолько бросаются в глаза, что наводят на мысль о подделке.
— Люси никогда не отличалась… особой, как бы это сказать… особой сообразительностью… — заметил я.
— По-моему, ты ошибаешься, — заявил мой старший брат. — Думаю, мы все ее недооцениваем. Я вовсе не хочу сказать, что она убийца. Вопреки уликам—нет. Но она неглупа. Просто по тем или иным причинам она навесила на себя ярлык.
«Ярлык»! Ну разве я не прав?.. Кристиан как две капли воды похож на нашу мать.
— Насколько я знаю женщин… — снова заговорил Кристиан.
Мы с Карлом-Юргеном улыбнулись. Опыт Кристиана в этой области был широко известен.
— …даже самые умные из них, как правило, считают, что мужчинам нравятся женщины бесхитростные. Они думают, что нашему мужскому тщеславию льстит, когда они смотрят на нас голубыми глазами и говорят: «Господи, какой ты умный, ты все знаешь!» Я вполне допускаю, что у Люси могло хватить ума нарочно оставить против себя кучу улик. Она могла предвидеть, что мы будем сидеть вот так, как сидим сейчас, и рассуждать: «Нет, именно поэтому это не может быть Люси». Короче говоря, я допускаю, что она пытается обвести нас вокруг пальца.
Он уставился взглядом в потолок.
— И в то же время я не могу поверить, что это Люси.
Мы молча курили, глядя на поленья, потрескивающие в камине.
— В данную минуту мне больше всего хочется знать, не сказал ли кто-нибудь из них чего-нибудь примечательного, — снова заговорил Кристиан. — Меня интересуют не осторожные ответы на вопросы полиции, а необдуманные слова, которые вырываются под влиянием минуты. Очередь за тобой, Мартин, это твоя специальность. Не были ли при тебе сказаны какие-нибудь слова, которые показались тебе примечательными?
Я задумался.
— В большей части того, что кажется мне примечательным, по всей вероятности, ничего примечательного нет, — сказал я наконец. — Например, в том, что говорила мама.
— А что она сказала?
— Что полковника Лунде зовут Виктор. Виктор и Виктория. Наверняка это не имеет значения. Но…
— Продолжай.
— Первое, что мне показалось странным, были слова Люси в тот вечер, когда едва не убили фрёкен Лунде. «Не думала я, что пострадает она», — сказала Люси. А Виктория сказала недавно: «С Люси хотят разделаться», а фрёкен Лунде заявила: «В нашем доме живет убийца».
— Кстати, это правда.
— Да, но, по-моему, фрёкен Лунде известно больше, чем она говорит. А мама сказала…
Карл-Юрген и Кристиан улыбнулись.
— Смейтесь, смейтесь, — сказал я. — Вам смешно, что я цитирую мамочку. Но наша мать на редкость умная женщина, Она сказала мне, что в семье Лунде все ходят с ярлыками.
— С ярлыками?..
— Именно, — подтвердил я. — Слово в слово то, что сказал недавно сам Кристиан.
— Что за ярлыки?
У Кристиана было чрезвычайно крепкое виски. От него, как видно, у меня и развязался язык.
— На ярлыке у Люси написано: «Самоуверенность», на ярлыке фрёкен Лунде — «Благородство», у Виктории — «Взбалмошность».
— И какие же выводы делает из этого мать?
— На ярлыках написано, чем их владельцы хотят прослыть в глазах окружающих, и прежде всего в собственных глазах.
— Ну а полковник Лунде? — спросил Карл-Юрген, — Какой ярлык твоя мать приклеила ему?
Пока Карл-Юрген не задал своего вопроса, я об этом не задумывался.
— Никакого, — ответил я. — Полковник Лунде — солдат. Для него существуют только приказ и дисциплина. Он сам мне как-то сказал об этом.
Зазвонил телефон.
— Не снимай трубки, — сказал Кристиан — Меня нет дома. Я лежу в клинике… чуть ли не при смерти… приду в себя не раньше, чем недели через две… в общем, спустя месяц после того, как в меня стреляли…
Мы помолчали, прислушиваясь к телефонным звонкам. В конце концов звонки прекратились.
— Наверно, это сестра Карин, — сказал Кристиан с радостной надеждой в голосе.
— Смысл… — снова заговорил Карл-Юрген. — Если бы я мог уловить смысл — вернее, понять мотив. Но я не вижу мотива. Разве что некий предмет, спрятанный на чердаке прабабкой Лунде. Но неужели вся семья придает значение словам, сказанным старухой, почти наверняка выжившей из ума?..
Кристиан внимательно посмотрел на него.
— Не думаю, что прабабка Лунде выжила из ума, как ты выражаешься. Склероз и старческое слабоумие, как правило, болезни наследственные. Но ни фрёкен Лунде, ни полковник не выказывают ни малейших признаков склероза.
— Да, не повезло убийце, — заметил я.
Карл-Юрген налил себе стакан виски. Я не верил своим глазам.
— Почему напали на фрёкен Лунде и зачем хотели убрать тебя, Кристиан? — спросил он.
— Я догадываюсь, почему напали на фрёкен Лунде, и совершенно точно знаю, зачем понадобилось убрать меня.
Карл-Юрген отхлебнул большой глоток виски.
— Ты знаешь и молчишь?
— Да, знаю и молчу. Потому что в противном случае ты станешь делать из моих слов свои собственные выводы и сразу кого-нибудь арестуешь, а твои выводы могут оказаться ошибочными.
У Кристиана вдруг сделался скучающий вид, как у того коротышки профессора в синем галстуке. Специалисты всегда напускают на себя такой вид, когда им кажется, что простые смертные не способны их понять.
— Эти ярлыки — очень важная вещь, — продолжал он. — За каким-то из ярлыков скрывается разгадка.
— У полковника Лунде нет ярлыка, — сказал я.
— Некоторые люди представляют собой именно то, за что они себя выдают. Весь вопрос в том, что же они такое?
Я попытался уразуметь это загадочное заявление. Но так и не преуспел в этом до конца.
Ясно было одно—мой брат Кристиан взял дело в свои руки, а мы с Карлом-Юргеном, как два студента, сидим и внимаем его ученым разглагольствованиям.
— Чего же нам надо опасаться теперь? — спросил Карл-Юрген.
— В данный момент никакой опасности нет. На какое-то время. До тех пор, пока Люси Лунде в бегах, а я борюсь со смертью в больнице. Но потом…
— Потом?
— Потом все начнется сначала. Как только Люси отыщется, а я выздоровею, над всеми снова нависнет неотвратимая угроза. В третий раз убийца не промахнется.
Я налил себе четвертый стакан неразбавленного виски.
— Но не можешь же ты бесконечно прятаться, Кристиан.
— Конечно, нет.
Я залпом осушил стакан и сделал над собой усилие, возгоняя винные пары прямо в клетки серого мозгового вещества.
— Придумал!.. — воскликнул я. — Придумал… И как только я не додумался до этого раньше! Я сам найду то, что старуха Лунде спрятала на треклятом чердаке. Даже если я сломаю себе на этом шею. Я перерою треклятый чердак… не оставлю в нем камня на камне. Даже если я сломаю себе на этом шею, я перерою чердак сверху донизу…
— Повторяешься, — сказал Кристиан, — Ты, Мартин, перебрал.
— Правильно, — сказал я. — Я перебрал. Но зато мне пришла в голову мысль перерыть чердак…
— Каким образом? — спросил Карл-Юрген.
Тем временем мне уже пришла в голову новая мысль.
— Я должен остаться наедине с чердаком. Я хочу сказать, один на чердаке. Один во всем доме. Когда Люси вернется домой, а ты, Кристиан, официально поправишься, ты должен отпраздновать свое выздоровление и заодно возвращение Люси. Карл-Юрген не имеет права обшаривать загадочные чердаки, а я имею. Ты, Кристиан, пригласи все семейство Лунде в театр, а потом вы пойдете в ресторан. А к тому времени, когда вы вернетесь домой, я уже найду то, что прабабка Лунде спрятала на чердаке.
Теперь я высказался до конца. И мог спуститься вниз с вершин вдохновения и гениальных озарений.
Кристиан пристально посмотрел на меня.
— А когда я вернусь домой с семейством Лунде, ты встретишь нас в холле и скажешь: «Прошу вас! Вот клад… я его нашел. Вы все разбогатели, эни-бени-рец — вот и сказочке конец»?
Я вдруг сразу протрезвел. Во всяком случае, мне показалось, что я протрезвел.
— Нет, — сказал я. — Этого я не сделаю. Иначе нам никогда не найти убийцу. Я сделаю совсем другое. Но теперь моя очередь держать мои секреты при себе. Главное — это увидеть их реакцию и понять связь между кладом прабабки Лунде и двумя покушениями…
— Так когда ты выздоровеешь, Кристиан? Когда Люси сможет вернуться домой?
Кристиан покосился на Карла-Юргена.
— Пожалуй, я не вижу другого выхода, как предоставить Мартину свободу действий… стало быть… через два дня ты сможешь отпраздновать свое выздоровление, Кристиан.
— Если твой эксперимент удастся, тем лучше… Но меня это не радует, — сказал Кристиан.
— Почему, Кристиан?
— Потому что всегда страшно видеть, как человек сбрасывает маску и перестает быть человеком.
На другой день с утра мне пришлось опохмелиться пивом, иначе я не мог бы заниматься с Викторией.
Урок я вел довольно бездарно, но все-таки с грехом пополам довел его до конца.
Потом я вернулся к себе в комнату, встал у окна и, глядя на городской пейзаж., освещенный тусклым мартовским светом, задумался. Вчерашняя оптимистическая уверенность, навеянная виски, уже покинула меня. Не то чтобы я передумал, но я понятия не имел, как подступиться к злосчастному чердаку.
Два поколения семьи Лунде рылись на чердаке каждую свободную минуту — стало быть, сомнений нет: клад запрятан на совесть.
А что, если он припрятан как-то по-особому и этот особый способ связан с особым устройством чердака?
Не лучше ли посоветоваться с архитектором?
Я вдруг подумал, что, наверное, единственная, действительно умная мысль из всех, что приходили мне в голову за последние сутки, это именно мысль об архитекторе, и осенила она меня, когда я стал трезв как стеклышко. Что может быть проще: конечно, надо посоветоваться с архитектором.
Но знакомых архитекторов у меня не было.
И вдруг я вспомнил одного — Корнелиус… Корнелиус… Как же его фамилия? Фамилию я никак не мог вспомнить. Дело-то ведь было давнее. Помню, он плохо успевал по-норвежски. Но зато рисовал афиши для праздников, а на переменах—карикатуры на учителей. Помню, как я однажды скрепя сердце потребовал, чтобы он стер с доски карикатуру на меня самого.
Несколько лет спустя я прочел, что он получил первую премию на каком-то архитектурном конкурсе и служит в Государственном управлении строительства и недвижимости. Государственное управление строительства и недвижимости… Бедняга! До чего же унылое, бюрократическое название!
Я поставил машину на Вергеланнсвайен против дома номер один и вошел в подъезд.
В первом этаже на стене висела таблица с длинным списком имен и должностей. Мне пришлось обратиться к девице в окошечке.
— Я не могу разобраться в этом списке, — сказал я. — Объясните мне, пожалуйста, где мне найти тех, кто чертит?
Девушка оторвалась от книги. Это была блондинка с голубыми глазами и приветливым выражением лица.
— Здесь теперь никто не чертит. Но, если вам нужен архитектор, они все находятся на третьем и на шестом этажах. На третьем этаже — больницы, тюрьмы и посольства. На шестом — университеты и прочие учебные заведения.
Она пыталась говорить как исконная жительница Осло, но в ее говоре отчетливо ощущался бевердалский диалект. Девушка снова уткнулась в книгу.
Я поднялся на третий этаж и стал искать в длинном списке имен моего бывшего ученика Корнелиуса. Но такого имени в списке не оказалось. Как видно, Корнелиус не имел никакого отношения к больницам, тюрьмам и посольствам. Я поднялся на шестой этаж. И снова изучил список имен. Были в нем архитекторы и главные архитекторы, и даже один начальник отдела. Но ни одного из них не звали Корнелиусом.
Ну что ж, раз я здесь, поговорю с кем-нибудь другим.
Я остановил свой выбор на начальнике отдела, все равно, если я начну с рядового архитектора, он скорее всего пошлет меня к старшему, а тот перебросит меня к начальнику отдела. На это уйдет уйма времени. А я спешу.
— Можно поговорить с начальником отдела? — спросил я у молоденькой особы, сидевшей за стеклянной перегородкой.
— Пожалуйста, дверь за вашей спиной.
Я предполагал, что мне придется пробиваться через несколько приемных с энергичными секретаршами. Но я ошибся. Я сразу очутился в кабинете начальника отдела. «Университеты и прочие учебные заведения» — работенка, не соскучишься.
Он сидел за огромным письменным столом, и вид у него был самый будничный. Ни белого художнического балахона, ни художественного беспорядка. Даже галстук был завязан как полагается.
— Мартин Бакке, — представился я. — Доцент Мартин Бакке. Я хотел бы побеспокоить вас по личному вопросу.
— Прошу вас. Садитесь, пожалуйста.
Кабинет был большой и на удивление старомодный. Темные панели красного дерева с плинтусом из вест-индского кедра. Большой круглый стол для совещаний, письменный стол, множество книжных полок, на стенах картинки с изображением старых локомотивов и автомобилей. Гм, гм!
Окна кабинета выходили прямо на Королевский замок. Глядя на его спокойные чистые линии, я вспомнил громоздкий зловещий дом полковника Лунде.
Начальник отдела перехватил мой взгляд.
— Классицизм, — сказал он. — Строительство закончено в 1848 году по эскизам кандидата юридических наук Ханса Дитлева Францискуса фон Линстова.
Я не знал, с чего начать. Я внимательно пригляделся к начальнику отдела. Ему, наверное, было под пятьдесят. Он снова поразил меня своей обыденностью.
— Речь идет о старом чердаке… — начал я.
— К сожалению, при всем моем желании я не могу брать частные заказы. Добавлю — к большому моему сожалению, ибо старые чердаки необычайно меня занимают. Их архитектура на редкость интересна.
У меня не было сомнений: я напал на того, кого искал.
— Знакомы ли вам старые постройки Холменколлосена? — спросил я.
Его глаза за стеклами очков блеснули.
— Еще бы! Это очень интересные сооружения. Построены они в конце прошлого века. Норвежский романтизм в сочетании со швейцарским стилем.
Он обернулся и наугад снял с книжной полки брошюру.
— Я могу одолжить вам номер журнала «Санкт-Халлвард». В нем как раз напечатана статья об этих постройках.
Я почувствовал, что пора приоткрыть карты.
— Я ищу клад, спрятанный на чердаке, — объяснил я. — Не я первый занялся поисками. Два поколения обыскивали этот чердак.
— А что там должно быть?
— Не знаю.
— И на чердаке полным-полно всяких сундуков, полок, старой одежды, разрозненной посуды и манекенов?
— Совершенно верно, — признал я.
Архитектор вздохнул.
— Хотел бы я взглянуть на этот чердак… — сказал он.
— Он в точности такой, как вы его описали, — сказал я. — Но мы… то есть я… мы не можем найти то, что ищем. А я решил во что бы то ни стало это найти. Как я уже сказал, мы все обшарили. Наверно, клад, который мы ищем, сравнительно небольшого размера.
— Какого именно?
— Не знаю.
— Примерно величиной с небольшую железную шкатулку или старинную шкатулку для рукоделия?
У него была на редкость живая фантазия.
— Наверно, да.
Архитектор выпрямился на стуле, взял карандаш Он начал делать набросок.
Он рисовал его в перевернутом виде, так, чтобы мне, сидевшему напротив, было удобней смотреть — сам же он видел его вверх ногами.
— …половицы идут вот так. В те времена доски настилали очень широкие. Но потолок над самыми крайними досками был так низок, что их даже нельзя было прибить гвоздями. Их просто пригоняли заподлицо — вот так…
Я затаил дыхание. Он поглядел на свой рисунок.
— Если бы уж я стал прятать что-нибудь на таком чердаке, я выбрал бы место для тайника между двумя стропилами — я имею в виду вот эти косые балки — в узком пространстве под одной из неприбитых досок пола. Наверняка в этот низкий чердачный угол задвинуты всякие ящики и сундуки. Отодвиньте их. Но я полагаю, что крайние половицы с годами осели и намертво приросли к своему месту. Поэтому лучше всего запастись гвоздодером.
— Чем-чем?
Он посмотрел на меня с удивлением, потом улыбнулся.
— Ах да, конечно. Откуда вам знать наш профессиональный жаргон. Пойду-ка спрошу, не найдется ли у наших ребят гвоздодера, чтобы дать вам на время…
Начальник отдела исчез. Пошел узнать, не найдется ли у его ребят для меня гвоздодера. Я начал пересматривать свое отношение к бюрократам. А может, этот просто был счастливым исключением? К тому же он архитектор, А архитекторам, не в пример другим бюрократам, не приходится заниматься крючкотворством.
Начальник отдела возвратился.
— Вот вам гвоздодер, — сказал он.
Это был большой и тяжелый железный стержень вроде ломика, не меньше полуметра в длину. Один конец его был раздвоен.
— Таким орудием можно убить человека, правда? — сказал архитектор.
Я неопределенно хмыкнул.
— Но мы, архитекторы, люди мирные. Мы пользуемся гвоздодером, чтобы отдирать доски. Вот, пожалуйста. Только обязательно верните его нам. А вот вам чертеж и «Санкт-Халлвард» на случай, если вы что-нибудь забудете.
Его глаза дружелюбно улыбались за стеклами очков.
— Огромное вам спасибо, — сказал я. — Не могу ли я, в свою очередь, быть вам чем-нибудь полезен? Я был бы очень рад…
Он с минуту подумал. И вдруг точно помолодел на много лет — передо мной сидел восемнадцатилетний мальчишка.
— Как вы думаете, на этом вашем чердаке не может найтись старый автомобильный клаксон?
— …простите… что?.
— Это такой рожок, который укреплялся рядом с местом, где сидел шофер. Понимаете, я реставрирую старые автомобили. Вот сейчас я вожусь с «максвеллом» выпуска 1912 года…
— Если только такой рожок найдется, — заверил я его, — он будет ваш…
Я обедал у себя дома вдвоем с Люси.
Обед приготовила Люси. Я еще раз убедился в том, какая она искусная стряпуха.
— Ты очень вкусно готовишь, Люси. Но только напрасно… Напрасно ты так хлопочешь ради меня…
Она улыбнулась. Но глаза у нее были грустные.
— Только эту малость я и могу для тебя сделать, Мартин. А я так хотела бы тебя отблагодарить.
— Отблагодарить за что, Люси?
— Не стоит об этом. Хочешь еще?
— Спасибо, да.
…Кофе мы пили у камина. Было уже около семи.
— Сегодня ты должна вернуться домой, Люси. Люси! Ради бога, не вздумай опять уронить чашку!
Ей удалось донести чашку до стола. Однако чашка все-таки звякнула о блюдце.
— У меня не хватает духу, Мартин.
— Это необходимо. Мы должны сдвинуться с мертвой точки.
— За… зачем?
— Ты сама знаешь.
Она отпила глоток кофе. Рука ее дрожала.
— Я боюсь.
Я сам боялся, но не мог же я ей в этом признаться! Я сидел, уставившись в камин, — в нем мирно горели березовые поленья, и все вокруг дышало миром. Но это была только видимость.
— Как странно, Люси. С этого все и началось. Когда ты сказала, что тебе страшно.
— А как мой муж?..
— Он очень беспокоится о тебе. Мне кажется, он будет рад, когда ты вернешься.
— Тебе он нравится?
— Да. Вначале не нравился, а теперь нравится. А тебе, Люси? Тебе-то самой он нравится? Если не хочешь, можешь не отвечать на мой вопрос.
А как по-твоему, почему я вышла за него замуж?
У меня было весьма определенное мнение насчет того, почему она за него вышла. Но высказать его было нелегко. Я предпочел промолчать.
— Нам пора, Люси. Тебе надо собрать вещи.
Она улыбнулась.
— У меня с собой очень мало вещей. Смена белья, но она висит в твоей ванной комнате и, наверно, еще не просохла. Я надеялась, что смогу воспользоваться твоими пижамами. И еще у меня с собой зубная щетка. Я буду скучать по твоей пижаме, Мартин… Я… я буду скучать по этой квартире… Здесь было так спокойно. А я люблю покой и тишину…
Посуду мы мыли вместе.
— Я только на минуту загляну в чулан, Люси. А ты, будь добра, смени белье на постели.
Я поднялся по лестнице в чуланчик. Там я выбрал самый маленький мешок из моего лодочного снаряжения и сунул в него два больших сигнальных лодочных фонаря. При этом я все время думал о Люси.
Я спустился вниз и вошел в спальню. В ней был наведен образцовый порядок.
— Как хорошо здесь пахнет, — сказал я. — Как называются твои духи?
— «Je reviens», — ответила она.
— «Je reviens», — повторил я. — «Я вернусь».
Она сидела рядом со мной на переднем сиденье — мы ехали по направлению к Холменколлосену. И опять я не знал, о чем с ней говорить.
— Смотри… скоро уже весна… — сказал я.
— Да. Мартин, скажи, как… как по-твоему… они меня встретят?
— Не знаю, Люси. Скоро увидим.
Она посмотрела на меня.
— Уже девять. Мой муж раскладывает пасьянс. Марта вышивает, Виктория сидит с книгой. Они знают, что я вернусь, Мартин?
— Нет. Карл-Юрген Халл просто велел мне доставить тебя домой.
— А больше он не отдал никаких распоряжений на сегодняшний вечер?
— Не знаю.
Она зажгла сигарету и закурила.
— Карл-Юрген. Халл пользуется методом шока, — сказала Люси.
Я обернулся и уставился на нее.
— Осторожно, Мартин!..
Я выровнял машину.
— Методом шока?
— Разве я не права?
— Нет, почему же…
— Он хочет увидеть реакцию?
— Да.
Я попытался собраться с мыслями. Люси понимает, что Карл-Юрген работает методом шока. А это значит, что сама Люси от шока застрахована. Хотя, если поразмыслить, все зависит от того, чем он намерен вызвать этот шок…
Я поставил машину во дворе, потом отпер входную дверь.
В доме не было слышно ни звука. В холле сидел сержант Эвьен. Стало быть, ночное дежурство уже началось. Увидев нас, Эвьен даже бровью не повел.
— Они в гостиной, — сообщил он.
Они сидели именно так, как предсказывала Люси. Как, в общем, я и сам предполагал. Когда мы вошли, все трое обернулись к нам. У меня в буквальном смысле слова разбежались глаза — ведь я помнил, что главное сейчас наблюдать за реакцией.
Реакция была удивительно вялой.
Виктория на мгновение оторвалась от книги.
— Привет, Люси, — сказала она.
— Ужинать будешь? — спросила фрёкен Лунде.
Единственный, кто выразил какие-то человеческие чувства, был полковник Лунде.
Он встал, впился в Люси взглядом, и его впалые щеки окрасились слабым румянцем.
— Люси… я рад… рад, что ты вернулась… надеюсь, ты хорошо провела время.
Он шагнул к ней навстречу. Я глядел на него во все глаза. Но он вдруг замер — и вернулся на свое место у стола. А я совсем упустил из виду, что мне надо наблюдать за Люси.
Примерно с полчаса мы болтали. Еще немного — и начнут передавать последние известия и сводку погоды. Но минуты казались часами. Мы ведь не могли отправиться спать, пока полковник не даст сигнал отбоя. Но разговор не клеился. Казалось, своим приходом Люси нарушила семейный покой: все чувствовали себя обязанными что-нибудь ей сказать по случаю ее возвращения, но что, никто не знал.
И вдруг дверь отворилась, и в гостиную вошли Карл-Юрген и мой брат Кристиан.
Ох уж этот мне метод шока!
На сей раз он возымел действие. Даже на меня. Они ведь не удосужились меня предупредить, что явятся сюда. Но в отличие от всех прочих я знал о выздоровлении брата. Остальные же не знали ничего. Они считали, что Кристиан при смерти и лежит в Уллеволской больнице. Но Кристиан был отнюдь не похож на умирающего. Жизнь, казалось, била в нем ключом.
Я вовремя взял себя в руки.