Божена Норская: Враги… Я бы определила это не так. Иоланта сама была враждебно настроена по отношению ко всему миру. Она всегда создавала вокруг себя какую-то тяжелую, недобрую атмосферу. И если говорить правду, то каждый, кто был у нас на приеме, терпеть ее не мог.

Хмура: Например?

Божена Норская: С Протом, своим бывшим мужем, она постоянно скандалила из-за сына и алиментов. Не знаю, как там у них было на самом деле, но при безалаберности Иоланты тысячи ей, естественно, не хватало. Мариолу, она, ясное дело, ненавидела за то, что та отняла у нее Прота. Нечулло — за то, что он ее бросил. Лилиана отбила у нее Нечулло. Между нами говоря, было бы что отбивать! Пошляк и посредственность, каких мало. На Бодзячека и Дудко она обижалась за их критическое отношение к ее творчеству. Фирко якобы что-то там напутал при выплате гонорара… Ну, вот и все, кто был на приеме.

Хмура: Но вы не совсем ответили на мой вопрос. Я понимаю: недоразумения, обиды, склоки, и сама пани Кордес могла ненавидеть кого-то. Но для кого из них эта ненависть была настолько опасна, что могла толкнуть даже на убийство?

Божена Норская: Понятия не имею… По-моему… Видите ли, все эти личные проблемы и сердечные дела имели, конечно, определенное значение, но Иоланта не принадлежала к тем женщинам, для которых без любви нет жизни. В конце концов, даже потеряв Густава, она скоро утешилась бы с кем-то другим. Сомневаюсь, чтобы она по-настоящему любила его. А вот сын был для нее гораздо важнее. Так что на первое место я поставила бы Мариолу. Иоланта всегда говорила, что не Михал, а именно Мариола отняла у нее сына и развратила его. Она даже подозревала Мариолу в том, что та соблазняла мальчишку. Да, Мариола могла опасаться ярости Иоланты. Тем более, что говорят, Мариола не может иметь детей. А Михал любит детей и очень привязан к Анджею. С другой стороны, Михал очень непостоянен, особенно в отношениях с женщинами. Мариола могла бы удерживать его при себе, завоевав доброе отношение Анджея. Но этому мешала Иоланта. Ее смерть решила проблему в пользу Протов. Анджей сейчас в колонии, что-то там натворил, естественно, по недосмотру Иоланты. Но когда он оттуда выйдет, Михал возьмет его к себе. И Мариола получит то, что хотела.

Хмура: Понимаю. Когда пан Бодзячек подошел к пани Иоланте Кордес, чтобы, как он утверждает, привести ее в чувство, где вы были в тот момент и что делали?

Божена Норская: Я побежала наверх, в мою спальню, а точнее, в ванную, чтобы взять из аптечки валериановые капли для Мариолы. Иоланта в пьяном виде наговорила ей гадостей, как и всем остальным, впрочем. Мариола страшно расстроилась. Я спустилась сразу же, как только услышала крик.

Хмура: Крик Иоланты Кордес?

Божена Норская: Да. Впрочем, тогда я не поняла, кто кричал. Просто увидела лежавшую на полу у окна Иоланту. Бодзячек сказал, чтобы дали воды. Я пошла на кухню, прямо передо мной туда забежал Йоги. Он сел и стал лизать лапку.

Я налила в стакан воды и, когда повернулась, увидела, что Йоги в агонии. У него были судороги. Я что-то крикнула, не помню, что, и все вдруг оказались на пороге кухни.

Хмура: Окна вашей спальни и ванной находятся над террасой?

Божена Норская: Окно моей спальни находится над мастерской мужа, то есть по другую сторону от дверей салона. Ну, да, естественно, над террасой. Окно ванной находится как раз над тем окном салона, через которое Йоги прыгнул на Иоланту. Терраса идет вокруг всего дома, так что все окна находятся над террасой. Пан капитан, вы считаете…

Хмура: Я пока что ничего не считаю, я просто спрашиваю. Мне нужно узнать все подробности.»



Тут в протоколе — дыра, сделанная ножницами капитана Хмуры. Он вырезал фрагмент, касающийся цианистого калия и тайн кошачьего сердца.

Следующий протокол допроса Божены Норской отмечен более поздней датой и снабжен замечаниями Хмуры, что он перепечатан с магнитофонной записи. Пани Божена Норская была так потрясена всем происшедшим, что врач рекомендовал ей постельный режим. Хмуре пришлось самому отправиться в Джежмоль, чтобы задать пани Божене несколько нетактичных и весьма неприятных вопросов.



Хмура: Я на вас обижен. Я просил вас быть со мной откровенной, а вы утаили кое-какие важные факты. К сожалению, они стали известны мне из допросов других свидетелей.

Божена Норская: Я знаю, что вы имеете в виду. Весь этот вздор, который понаписал Бодзячек.

Хмура: Пока что я не считаю, что придется проводить очную ставку свидетелей, поэтому позвольте мне не называть источники полученной информации.

Божена Норская: Ну да, вы обещали ему полную секретность. Но я-то знаю. Его жена — настоящая клуша и света белого за своим Павликом не видит. Считает его гениальным писателем, божеством. Она так неприлична в своем идолопоклонстве, что он стесняется появляться вместе с женой в обществе. У нас с ней общая педикюрша. И вот пани Бодзячек открыла ей страшную тайну, под большим секретом, конечно. Якобы Бодзячек так поразил вас своим умом и талантом, что ему было предложено сотрудничать с вами и участвовать в расследовании. И что он сейчас трудится над каким-то сочинением, которое поможет вам установить убийцу, что у Павла очень буйная фантазия. И нельзя верить ни единому его слову.

Хмура: Извините, что я вас перебиваю. Речь в данный момент идет не о пане Бодзячеке, а о ваших отношениях с Иолантой Кордес. Почему вы утаили от меня тот факт, что Иоланта была вашей сводной сестрой?

Божена Норская: Ну и что? Я, по-вашему, должна рассказывать каждому встречному, что моя мать прежде, чем вышла замуж за моего отца, успела овдоветь? Никто и не знал, что мы с Иолантой сестры. Она была ребенком моей матери от первого брака, вот и все. Я должна признаться вам, мы никогда не чувствовали друг друга сестрами. Мать любила меня больше, чем Иоланту, потому что я была красивее и умнее, пользовалась успехом. Иоланта завидовала мне. И поэтому в конце концов ушла из дома и уехала в Варшаву с первым встречным. А именно — с Протом. Он тогда выступал в Кельцах в составе какой-то агитбригады. Читал патриотические стихи. Это очень плохо у него получалось.

Хмура: Ну хорошо, а ребенок? Ваш и Михала Прота? Маленькая Агнешка?

Божена Норская: О чем вы говорите? Я не понимаю. У меня нет никакого ребенка. Ни от Михала, ни от кого другого. Это какая-то ошибка.

Хмура: Но об этом говорила ваша сестра, Иоланта Кордес, у вас на приеме, в своей обвинительной речи, обращенной ко всем собравшимся.

Божена Норская: Какая там обвинительная речь! Вопли старой истерички, вот и все. Я уже вам объясняла. Иоланта напилась как сапожник. С ней это случалось, к сожалению. Перед тем она несколько раз затевала скандалы в общественных местах. Например, на премьере нашего фильма она громко сказала кому-то, так что на несколько рядов было слышно: «Смотрите, вон сидит этот плагиатор Барс!» Но ведь никто к этому серьезно не относился. Никого не волновали бредни мифоманки. А она была мифоманка, пан капитан. Все это знают. Она придумывала себе разные приключения, конфликты…

Хмура: Прошло уже несколько дней с тех пор, как произошла эта трагедия. Надеюсь, вы пришли в себя. Не размышляли ли вы о тех вопросах, которые я вам задал во время нашей первой встречи?

Божена Норская: Опять вы о врагах! Ну, хорошо, так и быть, скажу. Конечно, я об этом думала. Вы посеяли во мне… как бы это сказать… зерно сомнения. И знаете, к какому я пришла выводу? Что единственным человеком — кроме Мариолы, конечно, — который мог опасаться Иоланты, был Павел Бодзячек.

Хмура: Бодзячек? Но почему? Только потому, что отверг ее сценарий?

Божена Норская: Вы не понимаете некоторых нюансов. Чувствуется, что вы плохо знаете наш круг. Наши браки нестабильны, наша любовь мимолетна. Что делать — специфика профессии, нашего образа жизни. Под этим углом зрения Иоланта ничем не отличалась от всех нас. Именно это я и имела в виду, когда говорила, что не следует искать причин ее смерти в любовных перипетиях. Или супружеских неудачах. Или даже в финансовых трудностях. Для каждого из нас самое главное в жизни — его творческие, профессиональные успехи. Для Иоланты это тоже было вопросом жизни или смерти. Конечно, мы не питаем нежных чувств к тем, кому повезло больше, чем нам, но если кто-то проиграл — тут мы бываем необыкновенно жестоки и безжалостно исключаем его из своего круга. Так произошло и с Иолантой. Она видела в Бодзячеке своего злейшего врага. И была права. Он создал такое мнение о ее творчестве, что от нее только мокрое место осталось. Это он заказал Дудко разгромную рецензию. Он дискредитировал и уничтожил Иоланту как писательницу.

Хмура: Но зачем он это сделал?

Божена Норская: Откуда мне знать… Может быть, потому, что с ним когда-то поступили точно так же? А может, он чувствовал, что Иоланта талантливее его? Может, от скуки? Не знаю. Это очень злой человек. Холодный, жестокий. О некоторых говорят, что они идут по трупам. Павел тоже идет по трупам, но… в лакированных туфлях. И убивает — в белых перчатках. Он калечит людям жизнь для собственного удовольствия, чтобы говорили, что не дай бог попасться в его лапы. Чтобы его боялись. И тогда он чувствует, что что-то значит. Он при всех хвастался, что уничтожил Иоланту. Видимо, это дошло до нее.

Хмура: Ну, хорошо, Иоланта ненавидела его больше, чем всех остальных. Но каким образом она могла отомстить ему?

Божена Норская: Не знаю. Но думаю, что Иоланта могла раскопать в его жизни что-то такое, что в одно мгновение погубило бы литературную карьеру Павла Бодзячека. Обратите внимание, пан капитан, что никто из нас не отреагировал так активно и энергично на болтовню Иоланты, и именно Бодзячек решил заставить ее замолчать, причем применил известный способ обращения с истеричками, когда нет другой возможности прекратить приступ. Я даже сперва подумала, что Иоланта упала в обморок от удара, когда он наотмашь врезал ей по лицу…

Хмура: Каковы отношения между вами и Тадеушем Фирко?

Божена Норская: Я сказала бы, что служебные, но ведь все равно не поверите… Фирко ко мне приставал, а я его отшила, с тех пор он смотрит на меня волком…

Дальше идут подписи Хмуры, секретаря, перепечатавшего допрос с магнитофонной ленты, и Божены Норской, которая подтвердила, что она действительно сказала все именно так, как зафиксировано в протоколе.

Третий протокол еще больше неприятен для пани Божены, чем предыдущий. Он возник после того, как Хмура прогулялся по Новому Святу и получил донесение Яна Мухи о намерении нашего кинематографического семейства выехать за границу.



Протокол допроса гр. Божены Барс-Норской, 28 сентября с. г.

Хмура: Я не знал, что вы собираетесь за границу.

Божена Норская: Вы считаете это отягчающим обстоятельством в связи со смертью Иоланты? Но ведь мы с мужем часто ездим за границу. Мы представляем там отечественный кинематограф. На фестивалях, в культурных программах…

Хмура: Но на этот раз…

Божена Норская: Мы едем работать. Что в этом плохого?

Хмура: Ничего. Но, к сожалению, нам придется задержать вашу поездку, поскольку следствие по делу об убийстве вашей сестры еще продолжается. Вам придется оставаться в Польше до тех пор, пока оно не будет закончено.

Божена Норская: Но у нас сроки! Если я нарушу контракт, мне придется платить неустойку! Где я возьму такие деньги?

Хмура: Поговорим откровенно. Думаю, вы догадываетесь, что, приглашая вас в третий раз, я имел в своих руках куда больше данных, чем шестого сентября? У вас много денег в Польше, и вы скупаете драгоценности. Я даже могу сказать, что вы приобрели в последнее время… по случаю.

Божена Норская: Не надо.

Хмура: И вот вы уезжаете с этими драгоценностями, причем даже записав их в таможенной декларации. И не собираетесь возвращаться. Потому что слава Барса гаснет. «Вихрь» доживает последние дни, а вместе с ним и ваша карьера кончается. Появляются другие актеры, моложе и талантливее, чем вы. За границей у вас тоже есть деньги, и немалые. Куда и как вы их там поместили, об этом мы поговорим в другой раз. А сейчас я размышляю над такой проблемой: Барс уже не сделает карьеры на Западе. И вы хорошо это понимаете. Он не будет ходить в золотой рубашке, как Полянский. Но Барс не хочет расставаться с вами, потому что он любит вас и… рассчитывает на вас. Вы предпочли бы оставить его здесь… и начать жизнь сначала. Не так ли?

Божена Норская: Я не понимаю, на чем основаны ваши инсинуации, якобы я не собираюсь возвращаться на родину… И эти оскорбительные домыслы, касающиеся моих отношений с мужем! Чего вы хотите? Я не понимаю!

Хмура: Я думаю, не прыгнул ли Йоги на Иоланту случайно? Не был ли яд на его когтях предназначен другому человеку?

Божена Норская: То есть вы хотите сказать, что я… Ну, знаете, пан капитан, это такой абсурд, что я и говорить на эту тему не буду!

Хмура: Но ведь вы высунулись из окна ванной, когда услышали крик Иоланты. Таковы показания одного из участников приема, оказавшегося в этот момент на террасе. Два человека стояли тогда на террасе рядом с дверью и тем окном, которое Иоланта толкнула плечом. Это были Фирко и ваш муж.

Божена Норская: Ага! Это Фирко наболтал! Хочет напакостить мне. И вы думаете, что я бросила Йоги сверху на своего мужа? А вам не приходит, в голову, что это именно он толкнул бедное животное на Иоланту?



Далее идет подшивка протоколов, один из которых несет на себе следы ножниц Хмуры так же, как и один из протоколов допроса Божены: вырезаны места, касающиеся кота Йоги и цианистого калия. Сверху заголовок:

13

Михал Прот и его женщины

Значит, и Хмура подпал под влияние Иоланты и Павла Бодзячека, их мнений и сплетен. Где Прот — там обязательно женщины. Они без него или он без них — этого даже и представить невозможно!

В первом протоколе, который на другой день после смерти Иоланты вел поручик Ян Муха, зафиксирована следующая беседа Хмуры с Михалом Протом, женатым, проживающим в собственном доме на Садыбе:

Хмура: Насколько мне известно, Иоланта Кордес в свое время была вашей женой.

Прот: Да. Мы разошлись несколько лет назад по ее желанию.

Хмура: Видимо, развод не испортил ваших отношений, если вы встречались в одной компании.

Прот: Мы виделись… иногда. Я буду откровенен. Отношения между нами, пан капитан, были не слишком хорошие. Меня удивило, что Барс пригласил нас на тот вечер одновременно. Мы с моей женой Мариолой были неприятно удивлены и даже, если честно, оскорблены. Пани Норская призналась нам, что ее муж был виноват в этой бестактности.

Хмура: Зачем он это сделал?

Прот: Я хотел спросить его об этом, но не было подходящей минуты. И я сказал себе: неприятно, конечно, но ничего не поделаешь, ты человек воспитанный и должен вести себя прилично. Так что я весь вечер изображал, что мне страшно весело.

Хмура: Каковы были причины конфликтов между вами и вашей бывшей женой?

Порт: Причина одна: Иоланта неправильно воспитывала нашего сына, Анджея. К сожалению, суд оставил его с матерью.

Хмура: Были ли какие-нибудь столкновения в тот вечер между вами и Иолантой Кордес или между нею и вашей теперешней женой, Мариолой?

Порт: Во всяком случае, не мы с Мариолой были виноваты в этих столкновениях. Иоланта устроила скандал. Ее упреки, как всегда, касались нашего сына. Уверяю вас, пан капитан, упреки эти совершенно ни на чем не основаны. Мы хотели помочь мальчишке, дать ему хоть немного радости в жизни, а Иоланта, как всегда, понимала все в плохом смысле. Это была женщина, у которой, как говорится, все валилось из рук. Даже если она хотела сделать хорошо, все равно получалось плохо. Конечно, не стоило бы так говорить о покойнице, но прошу вас не вмешивать меня и Мариолу в то, что произошло вчера в Джежмоли. Жена была так потрясена, что пришлось на несколько дней отменить выступления.

Хмура: Постараюсь выполнить вашу просьбу, насколько это будет возможно. Я большой поклонник таланта пани Мариолы.

Прот: Значит, я могу идти, пан капитан? У меня сегодня репетиция на телевидении.

Хмура: Еще только два вопроса. Выходили ли вы из салона перед скандалом, как вы назвали речь Иоланты Кордес, и где вы находились, когда Иоланта упала у окна?

Прот: Перед скандалом… Минутку… Ага, вспомнил: я пошел прогуляться по саду.

Хмура: Один?

Прот: Сначала один, а потом я встретил недалеко от дома Густава Нечулло.

Хмура: Кажется, пан Густав Нечулло был… близким другом пани Иоланты Кордес?

Прот: Ну, когда это было. Уже несколько месяцев прошло. Она ему скоро осточертела, так же как и мне в свое время.

Хмура: У вас были хорошие отношения?

Прот: Ну, нормальные, как это и полагается. Господи, хороши бы мы были, если бы бросались друг на друга с кулаками из-за каждого флирта. Есть ведь дела и поважнее.

Хмура: И о чем вы разговаривали?

Прот: О положении в «Вихре». Я немного в обиде на Барса. Он недавно откопал где-то мальчишку, только что окончившего театральный институт, и отдает ему роли, до которых этот самонадеянный юнец просто не дорос. Это роли, требующие большого жизненного опыта, хорошего владения актерским мастерством, умения точно выбирать выразительные средства… А не фокусов, как на студенческом капустнике. Тут надо почувствовать, где сыграть на полутонах, а где в полную силу.

Хмура: Нечулло обещал что-то предпринять?

Прот: Да… то есть… нет. Мы все уверены, что скоро «Вихрь» будет распущен, а на его основе создадут новое объединение, руководство которым поручат Нечулло. Он не такой талантливый режиссер, как Барс, но зато как человек — куда спокойнее и проще. Барс может себе позволить экспериментировать и оригинальничать, а Густаву будет нужен «верняк», он станет опираться на нас, на старые кадры, иначе ему не удержаться в этом кресле.

Хмура: Ну, а под конец выступления пани Иоланты Кордес? Вы тогда были в салоне? Видели тот момент, когда пани Кордес упала?

Прот: Именно этого момента я не видел. После оскорблений Иоланты моя жена расплакалась. Вожена, то есть пани Норская, пошла наверх в ванную за каплями для Мариолы, а я вышел на минутку в прихожую, потому что Мариола оставила там свою шаль. Она дрожала, я хотел закутать ее во что-нибудь. Оттуда я и услышал крик Иоланты. Я оказался в салоне одним прыжком… Пан капитан, вы видели фильм «Квадратура круга»? Нет? Жаль. Я там именно таким невероятным прыжком перескакиваю с одной яхты на другую.

Хмура: Это крик вызвал у вас такой прилив сил? Я имею в виду прием в Джежмоли, а не фильм.

Прот: Я подумал, что Мариола не выдержала и бросилась на Иоланту. Мариола такая вспыльчивая.

Хмура: В прихожей был еще кто-нибудь, кроме вас?

Прот: Сначала я был один — искал шаль в куче пальто и плащей, знаете, там нет вешалки, а только такие широкие, страшно неудобные лавки. Дурацкая идея… Ну ладно, бог с ними. Сразу за мной в прихожую вбежала Лилиана Рунич, а за ней — Густав Нечулло. Это наша новая пара. Лилиана хотела немедленно возвращаться домой, потому что Иоланта ее тоже оскорбила. Нечулло удерживал Лилиану. Твердил, что так не делают, что это будет выглядеть бегством и что Иоланта будет только рада.

Хмура: Из прихожей можно выйти на террасу, правда?

Прот: Да. Одна дверь из прихожей ведет прямо в салон, другая на террасу, которая идет вдоль всего дома. Третья дверь, ее почти не видно, между зеркалом и лавками, — это дверь в кухню. И, простите, в туалет.

Хмура: Вот, пожалуй, и все. Благодарю вас.



Что же это получается, размышляю я, прочитав протокол, Бодзячек остался в салоне почти один на один с Иолантой? Он не пишет об этом. Из того, что сообщила Божена Норская и показаний Михала Прота, ясно видно, что из всех участников приема в салоне оставалась лишь Мариола, рыдающая в кресле, и Ромуальд Дудко. Павел Бодзячек и Иоланта разыграли свой драматический поединок почти в одиночестве — актеры без зрителей. Иоланта мертва, только Бодзячек знает, что там произошло на самом деле. Написал ли он всю правду? Можно ли ему безоговорочно верить? Божена Норская говорит, что нельзя. А может, в следующих протоколах я прочитаю, что Дудко и Мариола в этот момент тоже испарились, что и их не было в салоне? Чего еще ждет Хмура? На его месте я уже арестовала бы Бодзячека.

Но Хмура куда терпеливее меня. Он не имеет права поддаваться эмоциям. Он продолжает исследовать отношения участников драмы и еще раз допрашивает нашего героя-любовника, Михала Прота. Теперь Хмура знает больше, чем в их первую встречу.

Хмура: Я хотел бы поговорить с вами о ваших семейных проблемах. Есть кое-что для меня непонятное.

Прот: С удовольствием помогу вам, насколько это в моих силах. В чем дело?

Хмура: Например, возраст пани Божены Норской. Как бывший деверь, вы могли бы открыть мне эту тайну. Из Келец мне прислали копию метрики, из которой следует, что пани Норская в действительности старше, чем значится в ее паспорте и других документах.

Прот: На десять лет старше. Это точно. Ну что ж, женщины любят молодиться, особенно актрисы. Она подала заявление, что метрика ее утеряна, представила двух свидетелей — вот и все.

Хмура: Значит, Иоланта Кордес на приеме сказала правду… Есть еще другая проблема. Я имею в виду Агнешку.

Прот: Огромную свинью подложил нам Павел своей писаниной. Я всегда подозревал, что он графоман. Так и оказалось. Должен признаться… ну, как бы это сказать… только не обижайтесь, ради бога… Видите ли, сразу после смерти Иоланты мы договорились еще перед приездом милиции, что будем говорить лишь то, что будет необходимо для выяснения этого несчастного случая. Что никто не станет повторять бредни бедной Иоланты. Ну, кого это касается, сами посудите? Это же наши личные, внутренние дела. Мы не хотели, чтобы эти «страшные тайны», в чем-то истинные, а в чем-то выдуманные, стали известны посторонним. И что самое ужасное — все это могло попасть в печать! И вот Павел нарушил уговор.

Хмура: Бодзячек? Мне ничего об этом неизвестно.

Прот: Да будет вам, пан капитан! Наши все уже об этом знают! Что вы поручили ему написать для вас что-то вроде стенограммы событий. Он же диктовал ее нашей секретарше в кинообъединении. Хотел, чтобы все мы знали, как он на нас отыграется.

Хмура: Я предпочел бы, однако, чтобы мы вернулись к вопросу о ребенке по имени Агнешка.

Прот: Ну хорошо, хорошо. Я не отпираюсь. Да, это дочь Божены и моя. А что тут удивительного? Долго бы вы могли жить под одной крышей с такой красоткой, как Божена, и не поддаться ее чарам? Разве я виноват, что она оказалась дурочкой и не побереглась? Я предлагал ей избавиться от всех этих неприятностей, но она не захотела. Может, надеялась, что я разведусь с Иолантой и женюсь на ней? Но мне удалось подсунуть ее Барсу. Тут уж она была умнее. Поняла, что для нее это будет более выгодно, чем брак со мной. Но я к Боженке очень хорошо отношусь, ей-богу, мы и сейчас — добрые друзья.

Хмура: А как Агнешка попала в детский дом?

Прот: Тут такое дело, пан капитан. Я этого ребенка и в глаза не видел. Божена никаких претензий ко мне не имела. Поехала в Кельце, к матери, и родила там девочку. У нее тогда еще была девичья фамилия, так малышку под этой фамилией и записали… Мать Божены обратилась в детский дом и как-то устроила туда ребенка. Ну, что вроде бы ее дочь уехала за границу и не вернулась, а она старая, больная и не в состоянии воспитывать внучку. Так все и осталось. Божена там никогда не бывает, а поскольку мать ее умерла, то все следы родственников Агнешки потеряны. Понятия не имею, как Иоланта все это разнюхала. Может, мать ей перед смертью сказала… Теперь надо будет что-то делать…

Хмура: И еще один вопрос. Поверили ли вы Иоланте, когда она сказала о романе вашей жены, Мариолы, с режиссером Трокевичем.

Прот: А что плохого в том, что Мариола пользуется успехом? Без знакомств и связей ни в ее, ни в моей профессии карьеры не сделаешь.

Хмура: А теперь объясните мне, что там за сложности были в ваших финансовых расчетах с Иолантой Кордес. Речь идет о драгоценностях, которыми… как бы это сказать… вы «утешили» ее на прощание.

Прот: Когда-то, очень давно, когда еще выступал в провинции, это было сразу после войны, я купил их по случаю. Ко мне за кулисы пришла пожилая пани, похоже, бывшая помещица, и предложила купить комплект украшений. Буквально за бесценок, потому что бабусе срочно понадобились денежки. Она даже говорила, что ей жаль расставаться с фамильными драгоценностями, но муж болен, поэтому приходится продавать. И я купил. Они были в ужасном состоянии, пришлось отдать ювелиру, чтобы он очистил их и привел в приличный вид. Ювелир подтвердил, что драгоценности настоящие и оценил их в очень высокую сумму. Я не подарил их Иоланте после свадьбы, потому что они ей как-то не подходили… Она даже не знала об их существовании, я хранил их у себя в столе, всегда закрытом на ключ. С женщинами не следует быть слишком щедрым. Они тогда воображают о себе невесть что. Но, увы, пришлось все-таки отдать Иоланте эти побрякушки, чтобы она, наконец, оставила меня в покое.

Хмура: И, говорят, они оказались фальшивыми… Такое заключение дали Пробирная палата и кооператив, занимающийся экспертизой драгоценных камней.

Прот: Понятия не имею, как это произошло.

Хмура: А знаете ли вы, что у пани Божены Норской имеется идентичный комплект драгоценностей? С той лишь разницей, что у нее настоящие…

Прот: Ну, тут вы меня убили! Честное слово. Только странно, что Барс купил ей, он ведь страшный скряга.

Хмура: Вовсе не Барс.

Прот: О-о-о! Так и вижу Барса с безумными глазами убийцы!

Хмура: Он так вспыльчив?

Прот: Нет. Он ревнив и злопамятен как черт. Годами помнит обиду и мстит, как только подвернется удобный случай. У него патологически развито чувство собственника. Да еще эта сенсация с Агнешкой… Удар в самое сердце. Обожаемый идол оказался преступной матерью. Господи! Да вы понятия не имеете, какой это ханжа и святоша!

Хмура: Как вы думаете, мог Барс планировать убийство Вожены?

Прот: Э-э-э, что вы… Вы, видно, всерьез приняли мою шутку и о «безумных глазах убийцы»? Простите, актерская привычка — сыпать громкими словами. Если уж Барсу и надо было убить кого-то, так это Иоланту. Я это не к тому говорю, что указываю на него пальцем, вот, мол, хватайте, просто такое убийство имело бы какой-то смысл. Она заслужила, ей-богу. Вы же знаете, в «Вихре» сидят ревизоры из высшей контрольной палаты. В такой ситуации щебетать о злоупотреблениях в объединении — неумно. Мягко говоря, неумно. Иоланта хвасталась, что у нее есть неоспоримые доказательства миллионных растрат в «Вихре», что Барсу конец, что его посадят — никаких заграничных поездок! И зачем она все это несла!

Хмура: Я вижу упакованный чемодан. Вы уезжаете?

Прот: Не бойтесь, пан капитан, за границу я не сбегу. Еду в колонию, где сидит Анджей. Хочу хлопотать о досрочном освобождения парня. В конце концов, есть у меня сын или нет? Может, из него еще человек выйдет. И Агнешку к себе возьму. Будет у меня сразу двое детей. Знаете, что я вам скажу? Надоели мне бабы. Уж лучше эта детвора… В моем возрасте мужчина начинает тосковать по нормальному дому, по обычной семье…



И я с удивлением вижу, что это последняя страница в подшивке протоколов допросов Михала Прота. Это что же получается, Хмура поверил легкомысленной болтовне Прота и отпустил этого весьма подозрительного субъекта? Мужская солидарность? Долой баб — да здравствуют дети?!

Хмура тоже любит детей, хотя у него самого их нет. Никто не умеет так договориться с мальчишками, как он. Думаю, что скоро я сама увижу доказательства этого; следующая подборка в папке с документами составляет обширный рапорт Хмуры о посещении им исправительной колонии и состоявшемся там разговоре с Анджеем Протом, сыном Михала и Иоланты.

14

Обычный мальчишка

«Когда у меня будет время, я, конечно же, оформлю разговор с Анджеем Протом как нормальный, официальный протокол. А пока что я опять пользуюсь моим блокнотом, потому что все в этой встрече кажется мне важным. Не только слова, но и каждый взгляд этого мальчишки, каждый жест, смущенная улыбка, даже шелест листьев, которые уже начали падать в огромном парке, окружающем колонию.

Мы много говорим о перевоспитании, соглашаемся, что необходимо на какое-то время изолировать личность от той среды, которая так искалечила и опустошила душу, исказила мировоззрение. Эта мертвая для общества клетка, как известно, заражает все вокруг себя, становится причиной дальнейшего распада. И мы пытаемся эту мертвую клетку оживить. Реанимировать человека как члена общества. Это не всегда удается, результаты неудач я не раз встречал в своей следовательской практике. Однако пытаться надо. И мы пытаемся. Для этого нужны, в частности, исправительные колонии. Я признаю необходимость их существования, и все-таки колонии эти всегда производят на меня угнетающее, тяжелое впечатление. Это какая-то свалка юности. Выгребная яма утерянных иллюзий и надежд. Зеркало педагогических крушений. Каждый мальчишка здесь — и в любом подобном заведении — это одно из сражений, проигранных нами, взрослыми людьми.

На главной аллее парка шелестели под ногами первые опавшие листья, начиналось разноцветье осени, а день выдался солнечный, парк был прекрасен в буйстве красок, золотом теплом сиянии и тишине. Мальчишки, возвращающиеся с какой-то работы с граблями и лопатами, беззаботно пели и насвистывали. Группа ребят играла в волейбол на спортивной площадке. Светлые и темные головы выглядывали из окон старинного особняка, в котором, видимо, когда-то жил помещик. Ну да. Но у железных ворот — будка охранника, на заборе — терновый венец колючей проволоки и осколки стекол. Некоторые окна забраны решеткой. Как, должно быть, грубо перечеркивает эта проволока ясное синее небо, солнечную патину на увядающей зелени и всю прелесть пейзажа — если смотреть изнутри дома. А у мальчишек, проходящих мимо, глаза были равнодушные, и я не уверен, что они были склонны восхищаться красотой засыпающей природы. Кто-то выругался, двое спорили, что будет на обед: опять овсянка или гороховый суп. Третий заявил, что ему плевать и на то, и на другое.

У Анджея Прота здесь хорошая репутация — так говорит директор колонии и куратор группы. Он дисциплинирован, по сравнению с другими даже вежлив. Его речь и манеры свидетельствуют о том, что он вырос в культурной среде. Иногда кажется, что он презирает остальных парней. Это могло бы стать причиной конфликтов, если бы не какой-то особый дар подчинять себе ровесников, которым обладает этот мальчишка. Он предводительствует всей оравой, а они послушно исполняют его приказания. Может, дело еще и в том, что он сидит за убийство. Такой факт в биографии вызывает уважение среди тех, кто попался на мелком воровстве или уличной драке.

Анджей ходит со мной по парку, мы садимся на скамейку в тихом уголке. Приятелям он сказал, что я родственник и приехал в связи со смертью его матери. Так лучше, удобнее. Пусть не болтают потом лишнего. Я предупредил Анджея, что у меня с собой магнитофон, пусть знает, что игра идет в открытую. Нажимаю кнопку. Слышен шелест пленки.

Сначала он издевается надо мной. Пользуется исключительно воровским жаргоном. Так и сыплются престранные словечки, уродцы речи, подкидыши нашего польского языка. Я отвечаю ему тем же, пусть не думает, что растерялся и не умею как следует ответить на этом языке. А потом говорю:

— Ну вот, сынок, поговорили мы с тобой по-французски, давай теперь поговорим как люди. Ты ведь уже не маленький, а мне надо узнать, кто убил твою мать, и дело это серьезное.

Анджей понял, что со мной этот фокус не пройдет. Я знаю, что у него нет особых причин любить органы, которые я представляю, так пусть хоть уважает. Парень присмирел, кивнул головой в знак согласия, но я все время чувствую, как он сжимается внутри, как напряжен, словно готовится к прыжку.

Он похож на отца. Почти ничего от Иоланты, разве что манера склонять голову набок и печально улыбаться уголками губ. Как Иоланта на фотографии, подаренной мужу на пятнадцатую годовщину свадьбы.

— Пан капитан, вы знаете, что я был в Джежмоли пятого сентября, именно в тот вечер? — спрашивает он бесстрастно, словно речь идет о совершенно постороннем человеке, а не о нем самом.

— Естественно, знаю, — отвечаю я в том же тоне, — ты же удрал из колонии и за это попал в карцер.

— Свинья наш директор, — замечает он с добродушным презрением, — я же сам вернулся. Им даже искать меня не пришлось.

— Но ты не признался, где ты был и зачем убежал.

— Еще чего. Не их собачье дело.

— Ладно, не будем об этом. Но видишь ли, это мое дело. Надеюсь, ты понимаешь.

— Вы догадались, что я был там, у этих зануд Барсов, или у вас есть какие-то доказательства? Следы я там оставил или мать кому-то проболталась?

— Нет, — честно отвечаю я. — Следов ты не оставил. И мать никому не сказала. Так что доказательств нет. Но я вычислил. В тот день тебя не было в колонии. А Бодзячек, ты его, наверное, знаешь, сказал, что видел твою мать с кем-то на террасе, но было уже темно, так что он не знает, с кем она стояла. Какая-то тень, как он выразился. Тень, которая потом исчезла в саду. Но прежде, чем тень исчезла, твоя мать нежно ее обнимала. Вот я и подумал: в том обществе, что собралось в тот вечер в Джежмоли, не было никого, кому Иоланта Кордес хотела бы броситься на шею. Да никто и не выходил из дому и не исчезал в темноте. Так что это мог быть только ты. Но если ты мне ничего не скажешь, я и дальше ничего не буду знать.

Я заметил, что он слушает с интересом. Такие, как он, не любят, когда им лгут. Но я говорил правду и этим завоевал его доверие. Он задумался надолго, а я не мешал ему и не торопил его. Он взял сухую веточку, валявшуюся под скамейкой, оборвал листья и стал чертить на песке у своих ног. Полукруглая борозда появилась вокруг его старых кедов. Он словно бы пытался очертить круг, в который никто не имеет права войти. В борозду свалился муравей, тащивший сухое крылышко какого-то жучка. Анджей поднял ветку и подождал, пока муравей перевалится через „окоп“ вместе со своей ношей, и ветка снова монотонно зачертила по песку. А муравей пополз дальше. Я поглядывал на Анджея, на его руки, огрубевшие от физического труда. Он улыбнулся. Не знаю, мне или муравью — за то, что тот такой работящий и упрямый.

Он поднял на меня глаза, очень синие, с черными ресницами. Хотелось подумать: не может быть, чтобы этот ребенок кого-то убил. Но я знал, что это возможно. Мысль погасла, не успев возникнуть.

— А вы хотите знать, пан капитан? — спросил он серьезно, без тени насмешки. Он давал мне понять, что серьезно и по-деловому относится к нашему разговору.

— Конечно. Для меня это очень важно. Это моя работа: знать.

— Я бы всю жизнь молчал, как могила, но раз уж дело касается моей матери… И отца. Чтобы его в это дело не впутали.

Он снова замолчал, но я не торопил его. Я считал, что все идет как надо. И был прав. Он глубоко вздохнул, как пловец перед прыжком в воду, и начал совершенно спокойно:

— Между предками давно уже дела шли неважно. Я пока был маленький, не понимал этого, а как стал соображать, то и увидел, что они друг друга терпеть не могут. Я бывал дома у моих друзей, там все было не так. А у нас — мать или ругалась все время, или молчала целыми днями. И с работой у нее как-то там не получалось, дома вечный хаос. Сколько раз я шел в школу голодным. На домработницу или денег не было, или попадались такие, что лучше и не вспоминать. Все они мать ни во что не ставили. К отцу, конечно, подлизывались, глазки строили, как же, знаменитый актер, но мать им и слова не смела сказать… Это я у них научился относиться к ней с пренебрежением, и из-за этого начались наши ссоры. Она говорила, что во всем виноват отец и что из-за него я ее не слушаюсь. А мне просто надоели их вечные склоки и скандалы. Отец орал на мать из-за дырявых носков и хвастался, какие за ним девицы бегают, и что каждая была бы счастлива выйти за него замуж. А мать жаловалась, что она загубила свой талант, что домашнее хозяйство отнимает у нее все силы и вдохновение. Отец из-за этого злился, он любит, чтобы все вокруг него прыгали и восхищались им, поэтому он, чтобы еще больнее насолить матери, говорил, что никакого таланта и не было, и никогда ничего не выйдет из ее писанины, лучше бы суп варить научилась.

И так каждый день, каждый день, долгие годы. Вот я и убегал из дому при каждом удобном случае. У меня были разные друзья, хорошие и плохие. Но мне было лучше с плохими. Потому что у хороших были настоящие, хорошие дома. Семьи, где все любили друг друга или хоть относились друг к другу по-человечески. Я с ума сходил от зависти и злобы. Мне-то нечего было рассказать о моей семье, хотя многие мне завидовали. Конечно, отец — знаменитый актер, мать — журналистка, такие забавные рассказики пишет. Они думали, что я знаком со всякими знаменитостями. Нормальные люди представляют себе жизнь таких, как мои родители, сплошной идиллией. Не понимают, что ведь по-разному бывает. Да к нам мало кто приходил. Мать не умела принимать гостей, поэтому родители встречались со своими друзьями где-нибудь в городе. Вот я и предпочитал плохих друзей, им я не завидовал. У них дома было то же самое или еще хуже. Это были ребята, у которых отцы пили, дрались с женами, а то и в тюрьме сидели. Этим парням, у которых часто не было даже на мороженое, я казался богатым и счастливым. Они веселились на мои деньги, но когда воровали по мелочам, я не хотел быть трусливее… Мы всякие шутки устраивали, иногда очень злые. Я был умнее их всех, потому что много читал, часто ходил в кино, кое-что видел и слышал, у меня были всякие забавные идеи, я лучше ориентировался в трудных ситуациях, и в конце концов собрал свою шайку. Потом всякое было, одни уходили, другие прибивались к нашей компании, но это именно с ними я был, когда…

Это дело я знал из документов следствия, с которыми предусмотрительно познакомился перед поездкой в колонию. Я прервал Анджея:

— Об этом ты мне расскажешь как-нибудь в другой раз.

Он кивнул как бы с облегчением. Помахал веточкой и продолжал свой рассказ:

— Потом приехала тетка Вожена, и тогда уже все пошло совсем наперекосяк. Немножко стало легче, когда она уехала к бабушке в Кельце, а потом вышла замуж за Барса. Это она уговорила дядю Славека, чтобы он снял фильм по маминому рассказу, который мне совсем не нравится. Ничего там нет, только эти двое хороводятся и много говорят, и ничего из этого не получается. Но мама тогда ожила и очень изменилась. Красивая стала, повеселела. Я уж думал, что теперь все будет хорошо, так нет же! Появился этот поганец, Нечулло. Это же не человек, пиявка, честное слово. Гадина такая. Никогда матери не прощу, что она с ним связалась. Я простил ей то, что она не могла удержать отца, не умела ему понравиться. Но бросить такого шикарного парня, как мой отец, — из-за этой гниды?! Отец ведь неплохой человек, конечно, иногда смешно бывает смотреть, какие он рожи строит, ну так что? У каждого свои причуды. Я тогда решил, что мать меня совсем не любит. Из-за этого Нечулло. Дурак я был и одного не понимал: что ей обязательно нужен кто-нибудь, кто в нее верит. Кто ей скажет, что она красивая. Что она талантливая, что рассказы ее хорошие и интересные. Чтобы она заразилась этой верой и сама поверила в свои силы. Теперь-то я знаю, как это бывает. Почувствовал на собственной шкуре. У нас есть такие учителя и воспитатели, которые только и обзывают нас придурками и хулиганами: А директор — нет. Это он меня убедил, что я еще смогу что-то сделать в жизни, хоть и напортил себе как следует. С матерью было то же самое. Отец над ней всегда посмеивался, а Нечулло — нет. Нечулло к ней подлизывался и восхвалял ее, как только мог. Он отнял ее у нас, у отца и у меня. Она нужна была ему, потому что он жил за ее счет. Разве я не видел, как он шарил у нее по карманам и деньги вытаскивал? Разве я не слышал, как он жаловался, что у него не получается, и она писала за него то одно, то другое, а потом уж и разговору никакого не было, что это она — куда там, Нечулло ходил и хвастался, и пыжился, и выпендривался, какой он прекрасный сценарий написал, да как всех удивил. А когда мамы не было, приводил разных девиц. Это когда мы уже вместе с ним жили. То есть он с нами. Я матери ничего не говорил, думал: так тебе и надо. Нашла себе такое дерьмо. Я тогда возненавидел ее. Это я вам сейчас, пан капитан, говорю, когда все прошло. Отец и Мариолка все время звали меня к себе. Я и пользовался. Я ведь знал, что мать это доводит до бешенства. Ну, и бродяжничал с ребятами. Тоже назло матери, потому что, когда ей приходилось вытаскивать меня из милиции, мне-то было приятно, что хоть в этот момент она обо мне думает. А что Мариолка и отец меня „развратили“, как мать говорила? О, господи! Да я тогда уже столько всякого знал! Еще Мариолку мог бы поучить. Смешная она у меня, мама… Я тогда не знал, что так будет… ну, как-то так… когда я ее долго не увижу. С тех пор, как здесь сижу, ничего не могу с собой поделать. Иной раз — решетку бы вырвал, ворота вышиб, лишь бы… Вот так и не выдержал в тот день. Еще когда я был на свободе и в школу ходил, мы всегда уже в первых числах сентября, уже когда занятия начинались, ходили с матерью по магазинам. Это ничего, что она всегда все покупала слишком поздно, конечно, можно было походить по магазинам на каникулах, когда очередей нет и все товары свободно. Это ничего, что брюки, которые она покупала, всегда были или малы, или велики. И всегда ей денег не хватало. Но зато мы бродили с ней по всему городу, обедали в „Грандотеле“, искали, где самое вкусное мороженое, и так было весело, будто только в эти дни мы могли себе позволить такие радости. И вот сейчас, здесь, когда нам все дают вовремя и сколько требуется, и учебники, и тетради… Я почувствовал, что не могу. Не выдержал. Удрал. Я колотил в дверь квартиры, будто горело там. Из соседней двери выглянула какая-то женщина и сказала, что она их домработница, а мою мать знает, потому что иногда убирается у нее. И еще сказала, что слышала, как моя мать договаривалась с кем-то по телефону и сказала, что пятого прийти не может, потому что едет к Барсам в Джежмоль. А это было как раз пятое, так что она посоветовала мне искать ее в Джежмоли, раз у меня такое срочное дело, что я чуть дверь не вышиб. Это немного меня остудило, но я, если что задумал, всегда довожу дело до конца.

Я хотел увидеть мать, хотел сказать ей то, что не говорил уже давно, и я должен был увидеть ее, в Джежмоли, в пекле, где угодно. Все равно. Только она тогда была нужна мне. Какая есть, со всеми ее достоинствами и недостатками. Я поехал в Джежмоль зайцем. Конечно, боялся, что меня заберут. Но ничего, все сошло нормально, я перебегал из одного вагона в другой. А когда же добрался до виллы Барсов, то спрятался в кустах, потому что не хотел, чтобы меня кто-нибудь увидел. Не любил я эту компанию. Они хуже моих ребят, которые воруют у бабулек на базаре или взламывают киоски с сигаретами. Эти, Барсовы друзья, могут украсть то, что у человека в сердце. И мозги воруют. И ничего не боятся, потому что нет против них законов, а против нас есть. И еще я не хотел, чтобы кто-нибудь испортил мне встречу с матерью. Я ее так ждал, сто раз представлял в мыслях. Ну, увидел я ее только поздно вечером, она ходила по террасе, туда и обратно, расстроенная и задумавшаяся. Я позвал ее так тихо, как только мог. Мы спрятались в месте, куда не доходил свет и где никто не мог нас увидеть. Не знаю почему, но, когда я наконец увидел ее и когда хотел сказать все, что передумал и приготовил, у меня вдруг все слова пропали, все, все я забыл. И ничего ей не сказал, так она и не узнала… Мы вообще почти не говорили. И она будто и не удивилась, что я там появился, что мы с ней стоим, спрятавшись в темноте. Не спросила, откуда я взялся, не сбежал ли я из колонии, есть ли у меня увольнительная. Как будто все это было неважно. Я что-то стал бормотать, глупо и нескладно, но она закрыла мне рот рукой, сказала: „Не надо“. И засмеялась тихонько, этим своим смехом, которого иногда и не слышно совсем было, и только те, кто ее хорошо знали, понимали, что это у нее означает смех. „Ты уже на полголовы выше меня, — прошептала она. — Как же мне поцеловать тебя в лоб или погладить по голове?“ Ее рассмешило, что я так вырос, а она и не заметила. „Я хочу быть с тобой“, — сказал я. Она ответила: „Ты всегда был и всегда будешь со мной“. Я думал, что она не поняла и сказал по-другому: „Я хочу, чтобы теперь все было иначе“. Она обняла меня, а я ее. Я почувствовал, что лицо у нее мокрое. Она плакала. Я с трудом разобрал слова, два слова, которые вырвались, словно бы причинив ей страшную боль: „Слишком поздно“. Потом она оттолкнула меня, посмотрела так, будто в первый раз в жизни меня видела, и сказала: „Иди, сынок. А то рассердятся на тебя. Иди через сад, за фонтаном есть дыра в заборе, выйдешь прямо на дорогу к станции“. Она еще подождала, пока я перепрыгнул через перила, и ушла. Я видел из кустов, как она вошла в салон. А потом сделал так, как она мне велела. Ну, вот и все, пан капитан. Все.

Мы долго молчали. Анджей был измучен своей длинной исповедью и отдыхал. Я размышлял, о чем мне еще надо спросить, какая деталь была бы полезна в моем расследовании. И вспомнил:

— Скажи мне, дружище, вот какую вещь. Ты как-то подарил одной девушке, с которой совсем не был знаком и которую случайно встретил, ценное кольцо. Где ты его взял?

Он взглянул на меня, как ребенок, которого неожиданно разбудили. С обидой и страхом. Может быть, слишком резок и груб был переход от сентиментальных воспоминаний к прозаической реальности. Может, не этого, не такой реакции он ожидал от меня. Однако не отступил, ответил честно, хотя и с мучительным смущением, которое пытался скрыть под маской бесшабашности:

— Ох… Это было в старые, плохие мои времена. Я как-то застукал Нечулло, когда он рылся в шкафах матери. Он как раз держал в лапах шкатулку с драгоценностями, которые ей достались от отца, и разглядывал их. Матери не было дома, она была в редакции на собрании, а я в тот день рано пришел из школы, он и не ожидал, что его кто-нибудь застанет за этим занятием. Он выбрал это колечко и сказал: „Бери, это тебе. Подари своей подружке. У тебя ведь есть подружка, а? А нет, так пропей с друзьями и купи что-нибудь для себя. Только не говори нашей красавице, что я заглядывал в эту коробку. И придержи язык… Если что, я тебе устрою веселую жизнь. Я ведь о тебе кое-что знаю“. Того, что он там обо мне знал, я не боялся. Да ему и не надо было запугивать меня. Я понял — что он хочет свистнуть у матери кое-что из этих побрякушек. А я… вы понимаете, пан капитан, я вовсе не имел ничего против. Я эти драгоценности ненавидел. Мне тогда казалось, что за них мать продала отцу наше счастье. Ну, как бы это сказать… Наш дом. То — что мы были одной семьей, а теперь — стали каждый сам по себе. Я ненавидел эти финтифлюшки. Я радовался, что Нечулло их украдет, и представлял, какое у мамы будет лицо, когда она не найдет их в шкатулке. А потом был жуткий скандал, когда она хотела продать драгоценности, потому что у нас совсем не было денег. Оказалось, что они фальшивые. Сначала я никак не мог понять. Как это? Кольцо, которое мне дал Нечулло за молчание, было настоящее. Один мой дружок проверил, который работает помощником у ювелира. А остальные, с такими же камнями, были фальшивые? Что-то тут было не в порядке. Теперь, когда я об этом думаю, мне кажется, что Нечулло украл у матери настоящие драгоценности и подложил подделки. А подделки — это, конечно, Лилиана устроила, больше некому. Тоже мне большая трудность — перерисовать пару безделушек, а потом подделать их. Лилька — она способная баба. Она сама как-то хвасталась, что смогла бы подделать даже корону английской королевы. Теперь-то мне страшно неприятно вспоминать обо всем этом. Какой я дурак был. Бедная моя мама, не везло ей все время. И так глупо погибла. А вы, пан капитан, выясните, как это произошло?

Его синие глаза смотрели на меня с таким доверием, с такой убежденностью, что я горячо заверил его:

— Конечно. Я уже многое знаю. А то, что ты мне сегодня рассказал, очень поможет мне.

Анджей расслабился. На его лице снова заиграла хитрая, ироническая улыбка. Он бесцеремонно вытянул из-под полы моего плаща магнитофон.

— Ничего маг, — буркнул он, — габариты подходящие. Импортный? Лучше всего японские. В наручных часах умещаются. А когда вам эта запись уже будет не нужна, отдадите мне, ладно? На память.

— Нет, не отдам, — ответил я со смехом. — Зато могу прислать тебе новую пластинку с песнями Окуджавы. У вас, наверное, в клубе есть проигрыватель.

Не знаю почему, но я был уверен, что Анджей должен любить горькие и вызывающие баллады Окуджавы. Я не ошибся: он даже присвистнул от радости.

Анджей проводил меня до самых ворот. Мы шли молча, он — немного мрачный, я — не то смущенный, не то недовольный собой. Мне казалось, что я не совсем выполнил свою задачу. Было что-то половинчатое в нашем вдруг оборвавшемся разговоре.

И вдруг я понял, в чем дело. Мне давно бы уже следовало привыкнуть и не принимать близко к сердцу судьбы людей, с которыми меня сталкивала работа. Закончить следствие, выяснить все необходимое для дела и отослать документы в архив или прокуратуру. И чувствовать удовлетворение от хорошо сделанной работы. А если встретится кто-то через несколько месяцев или несколько лет, то не вспоминать человека, жизнь которого стала известна тебе до мельчайших подробностей. И ему мое лицо покажется лишь странно знакомым. И это было бы нормально. Но у меня все бывает как раз наоборот. Судьбы людей, в жизнь которых мне однажды пришлось вмешаться, надолго поселяются в моей памяти. Мало того, я не только помню о них долгие годы, но меня интересует и их дальнейшая судьба. Как сложилась их жизнь, что с ними теперь?

Вот и Анджей. Я понял, что не могу уйти отсюда, не узнав, какие планы на будущее строит этот молодой человек под влиянием столь уважаемого им директора.

— Что ты будешь делать, когда выйдешь отсюда? — спросил я напрямик.

— Когда я выйду, у меня будет свидетельство об окончании техникума. И неплохо бы, если бы меня взяли в армию. Я хочу поступить в Военно-техническую академию. Меня интересуют реактивные двигатели, ракеты. Вообще высокие скорости. А таких, как я, туда берут?

Я ответил уклончиво, чтобы он не думал, что дорога его будет усыпана розами:

— Не знаю. Многое зависит от тебя. В армии и служба, и работа — дело ответственное. Сумасброды там не нужны. Но знаешь что? Твой отец сказал мне, что хотел бы взять тебя к себе и что он будет хлопотать о досрочном освобождении тебя из колонии.

Он хмуро буркнул:

— А зачем? Тут не курорт, ясное дело. Но мне нужна железная дисциплина, иначе я сразу распущусь. У папаши и Мариолки своя жизнь, на кой черт я им нужен? Пока была жива мать, я был для них игрушкой — ей назло. Но теперь матери нет, игры кончились.

Не знаю, правильно ли я поступил, посвящая Анджея в планы его отца. Но я считал, что рано или поздно он и так обо всем узнает. Так пусть у него будет время обдумать ситуацию.

— Ты не совсем прав. Наверняка не знаешь, что у тебя есть сводная сестра. Агнешке семь лет, она дочь твоего отца и тети Вожены. С самого рождения она воспитывается в детском доме, мать от нее отказалась. Твой отец хочет взять Агнешку к себе. Он думает, что вы будете воспитываться вместе, вы же брат и сестра. Твой отец хочет иметь детей.

— О, ч-черт!.. — вскрикнул он и остановился как вкопанный, потрясенный моим сообщением. — Ну и стерва эта Вожена! Конечно, она на такое способна. Я всегда ее терпеть не мог. И что же, эта Агнешка даже не знает, что у нее есть родственники?

Я кивнул. Мне было очень интересно, как он отреагирует. Он склонил голову набок — совсем как Иоланта. Я проследил за его взглядом. Он смотрел в глубину темной, густо заросшей аллеи, которая осталась у нас за спиной. Далекое светлое пятно в конце ее казалось киноэкраном. На нем — разноцветная, веселая картинка: мальчишки, играющие в мяч в ярких лучах солнца.

Анджей нахмурил брови. О чем он думал? Огорчала ли его перспектива разлуки с ребятами, среди которых он уже нашел себе друзей? А может, он думал, как это получилось, что и эти мальчишки, и он, и Агнешка лишились семьи?

Он сердито буркнул:

— Чтоб она провалилась, такая жизнь. Почему я все время должен расхлебывать кашу, которую заварили взрослые? Скажите мне, пан капитан, почему? Ну, если все так, как вы говорите, то, понятное дело, все мои планы к черту. Кто-то же должен заняться этой сопливкой. Не Мариолка и не мой отец, конечно. Они бы ее воспитали, не дай господи!»

15

Я устала читать. Поэтому с удовольствием начала рассматривать следующую подборку — она гораздо тоньше предыдущих. В ней собрано то, что осталось от протоколов допросов остальных полусвидетелей-полуподозреваемых после того, как Хмура вырезал фрагменты, уже известные мне по главам «Откуда взялся цианистый калий на когтях Йоги» и «Симпатии и антипатии кота Йоги».

Я бегло просматриваю эти страницы и убеждаюсь, что тут нет ничего интересного. То, что важно и как-то по-новому освещает уже известные обстоятельства дела, Хмура подчеркнул красным карандашом, облегчив мне работу. Обрывки протоколов сложены беспорядочно, я не вижу в этом ни системы, ни какой-то цели — ни по датам, ни по тому, кто дает показания.

Сверху лежит то, что осталось от допроса домработницы супругов Барсов, гражданки Катажины Налепы.

Осталось от него немного. Во всяком случае, можно узнать, что Катажина Налепа родилась в деревне Казимеровка 59 лет назад, что она вдова. До войны работала у одной знаменитой актрисы, но та, как уехала в сентябре тридцать девятого со своим покровителем, или, как Катажина его называла, «ихним другом из правительства», так больше и не вернулась. Это не отбило у Катажины Налепы охоту вращаться в артистических кругах. Наоборот. Унаследовав оставшуюся от актрисы квартиру со всей мебелью и добром, она организовала там во время войны нечто вроде пансионата, а официально это называлось «частная столовая с домашними обедами». Она давала кров и пропитание многим коллегам своей бывшей хозяйки, а если кто был без гроша за душой, кормила в кредит. Сегодня она была бы богатой дамой, ведь дела все-таки шли неплохо, но все это хозяйство сгорело во время восстания. А ее как раз первого августа понесло на другой конец города, в Волю, где один знакомый заколол поросенка и обещал ей недорого уступить хороший кусок. Так что домой она уже не вернулась, и даже сбережения ее, которые в железной коробке были подвешены в трубе на веревке, пропали. Весь дом сгорел и рухнул. Катажина считала это исключительной подлостью судьбы, а в образе этой судьбы выступала, по ее мнению, бывшая хозяйка. Ведь это от нее получила Катажина все, что имела, так кто же другой мог и отнять? Сглазила — из мести. Видно, донес ей кто-то там, за границей, что Каська в ее шляпе с пером и лисьей перелине по воскресеньям в костел ходит и в первом ряду садится, чтобы видели все, с кем она раньше на черной лестнице сплетничала, какие туалеты были у актерки…

Думаю, что Хмура со всей знаменитой стоической терпеливостью выслушал Касины откровения только затем, чтобы в самом конце узнать, за что Катажина Налепа ненавидит Божену Норскую.

Правда, к Иоланте Катажина относилась хорошо. Вот что она говорила:


«Пани Иоланта — простой была человек. Приходила ко мне на кухню, смотрела, что я делаю, и все дивилась, как это ладно у меня получается. Говорила, что сама не умеет хозяйство вести. Жалко мне ее было. Уж такая была бестолковая, ну — ни рыба ни мясо. К примеру сказать, как мука из прорости. Извиняюсь, пан капитан знает, что это такое? Галушки из нее сделаешь — тянутся, как резина. Пирог испечешь — что твоя подошва, тьфу. Ну, а они ее завсегда дурой выставляли. Только она за дверь — тут же шу-шу-шу да хи-хи-хи. Сколько раз сама слышала. В тот вечер она тоже ко мне пришла. Я ей крепкого чаю заварила, такого, какой она любила. Села она за кухонный стол и так долго сахар размешивала, что я уж думала, она дырку в стакане провертит. А на руке у нее, смотрю, блестит что-то. „Красивая, — говорю, — у вас браслетка. Я в этом разбираюсь, моя довоенная хозяйка любила разными побрякушками обвешаться, как рождественская елка“. Пани Иоланта протянула мне руку, чтобы я поглядела как следует. Веточки ландышей там были, хитро придумано: стебельки серебряные, листочки зелеными камушками выложены, а цветочки из бриллиантиков, и все держится на широком золотом двойном обруче. „Ого, — говорю, — чудная вещь и дорогая, видать…“ Засмеялась она, да странно так засмеялась, будто плакать ей, а не смеяться хотелось. И говорит: „Эх, милая пани Кася, если бы это было настоящее… Фальшивое. Подделка, понимаете?“ Чего уж тут не понять. Я когда после войны денежки на старость копила, то одно, то другое покупала, и приходилось смотреть как следует, чтобы медь да стекляшки не подсунули. А все мне казалось, что я где-то такую же браслетку видела… И вспомнила! Вот и говорю: „Видать, мода такая пошла теперь, потому что точь-в-точь такая браслетка есть у нашей хозяйки, у пани Барс, значит“. — „А вы откуда об этом знаете?“ — спрашивает пани Иоланта. Отвечаю: „Я как-то вошла в ее спальню, чтобы убраться там. А она сидит перед зеркалом и примеряет, да только там не одна браслетка была, а больше: и бусы, и сережки. Как увидела меня, сразу сняла и в ящик туалетного столика швырнула. И давай на меня кричать: „Катажина, не видишь, что я одеваюсь? Стучать надо, когда входишь!“ Тоже мне, барыня важная…“ А пани Иоланта слушала, слушала, да вдруг вся и побелела, будто стенка. „Плохо вам, — говорю. — Видать, лишнего выпили. Сейчас капель дам“. Она только головой покачала, что, мол, ничего не надо, и выскочила из кухни, будто гнался за ней кто.»


Этот фрагмент показаний Катажины Хмура обвел красной чертой. Другой отрывок касался отношения Катажины к ее хозяйке, он заинтересовал Хмуру, а значит, и меня тоже.


«Пани Барс? Какая там она пани! Я настоящих дам видела, знаю, умею даму от дамочки отличить. Один раз ей педикюрша нечаянно палец порезала, так эта „дама“ таз с водой, в которой ноги мочила, на голову бедной девушке опрокинула. Потом бедняжка у меня на кухне сушилась и горькими слезами плакала. Ни одна настоящая дама так бы не сделала. А уж как мой хозяин, пан Барс, с ней мучается! Ведь из-за всякого пустяка она ему скандалы устраивает. И зачем ему было жениться? Так нам было хорошо и спокойно вдвоем, хозяин да я. Все, бывало, сделаю, приготовлю, все вовремя, как надо. И всегда говорил, что больше уже не женится. По-настоящему-то он только первую жену любил. Бывало, поставит перед собой ее фотографию и смотрит, смотрит… Красивая была женщина, только в войну в концлагере здоровье потеряла и недолго потом жила, бедняжка. А вторая, грех жаловаться, вежливая была, да и не встревала в хозяйство. Первое дело, что и не разбиралась ни в чем, телятины от говядины не умела отличить, а второе, времени у нее не было, она только сигала с одного собрания на другое. Все ничего, вот только если бы еще „товарищем“ меня не звала! „Товарищ, можете подавать обед“. Какой я ей товарищ?! Я с ней гусей не пасла. Ну, и учила меня день и ночь, что Маркса надо читать, а когда кто звонил по телефону, то надо было пана Барса звать „товарищем“: Я ей на это, что лучше бы она мне где-нибудь „Прокаженную“ нашла, была у меня эта книжка, от первой еще довоенной хозяйки осталась, и всю войну я эту книжку читала. Только сгорела она, когда восстание было. Вот это была книга! Другой такой на свете нет. Она мне говорит, что я несознательная пролетариатка. А я ей: „Какая там несознательная, вдова же“. Только один раз вот так и поругались с ней. А с „товарищем“ что вышло. От постоянных ее поручений все у меня в голове перепуталось, аж язык стал заплетаться. Позвонил кто-то, а я и говорю: „Мой товарищ хозяин ушел, будет только к обеду“. Так мне потом запретили к телефону подходить… Ну, разошлись они, мой хозяин и его товарищ жена. И сколько лет мы одни жили. Пан Барс говаривал: „И что бы я без тебя делал, Кася? Кроме тебя, никто мне не нужен на всем белом свете. А как умру, все тебе оставлю. Мой дом — это твой дом до самой смерти“. Да что там, мужик он и есть мужик. Окрутила его эта потаскушка, вот и все. Вот тебе и все обещания. Я ее терпеть не могу, стерву такую, прямо в ложке воды бы утопила! И вместе с котищем этим, который на нее был похож…»


Последние две фразы Хмура подчеркнул красным карандашом. На полях приписка:


«Неприязнь к актрисам! Способна ли Катажина на убийство в надежде получить наследство после Барса?»


Вопросительный знак, поставленный Хмурой в конце этой приписки, так велик и внушителен, что уже сам по себе является ответом. Катажина Налепа принадлежит к тому типу женщин, которые сводят счеты зонтиком, а не ядом. А скорее всего — язычком, острым, как нож у хорошей хозяйки.

Второй протокол в этой подборке — показания Мариолы Прот.

С Мариолой Хмура обращается мягко. Видимо, у него к ней слабость. Я вспоминаю, как он сказал Проту: «Я поклонник таланта вашей жены», или что-то в этом роде. Все наиболее важные фрагменты, касающиеся цианистого калия и кота Йоги, уже вырезаны, я их прочитала в другом месте. Но есть еще два интересных вопроса, которые Хмура подчеркнул, как всегда, красным карандашом.

Первый вопрос касается Михала Прота. Хмура поинтересовался, что там на самом деле случилось с его матерью. Действительно ли он был таким плохим сыном?

Мариола отвечает:


«Неправда. Ситуация с матерью — это была трагедия для Михала. Он ее очень любил. А она не любила Иоланту, не знаю, почему. Может, считала, что ее сыну нужна более красивая и умная жена, во всяком случае, более хозяйственная. Потому что мать обожала Михала и была уверена, что ее гениальному сыну полагается от жизни все самое лучшее. Она жила вместе с Протами, но не чувствовала себя дома. Похоже, ей куда лучше было в ее комнатушке без удобств где-то там на Праге или Таргувеке. Она стеснялась друзей и знакомых Михала, они были для нее „важные господа“, она не знала, о чем ей с ними говорить. Обычно она закрывалась в своей комнате, когда они приходили, или убегала на кухню, и не было такой силы, которая вытащила бы ее оттуда. После нескольких попыток, неудачных и оставивших тяжелые воспоминания, он отказался от идеи приучить мать к новой жизни. Потом старушка заболела. Склеротический процесс протекал у нее в острой и тяжелой форме. Он привел к психическим расстройствам, к тяжелой мании преследования. Случалось, она настежь открывала окно и кричала на весь двор, что ее убивают. Когда соседи прибегали на помощь, оказывалось, что она в квартире одна-одинешенька и ничего ей не угрожает. Как-то она даже вызвала милицию. Иоланте пришлось объяснять, что ее свекрови ничего не грозит и что никто ее пальцем не тронул. Или вот, например: она любила ходить по соседям и жаловаться, что она голодает, что сын и невестка ее не кормят. Но ведь она сама вела хозяйство и могла есть, сколько хотела. В конце концов пошли разговоры, что старушку надо отдать в клинику на лечение, потому что к врачу она ходить не хотела, а когда вызвали врача домой и тот прописал ей какое-то лекарство, она стала кричать, что ее хотят отравить. Однажды она подслушала один из таких разговоров и впала в отчаяние: она, мол, не переживет такого сраму, если родной сын, такой знаменитый, такой богатый, отдаст ее в богадельню. Что она под трамвай бросится или утопится в Висле. Но под трамвай она попала случайно. Переходила дорогу в неположенном месте».


На полях замечания Хмуры:


«Меня интересует, что за человек Прот. Мариола не знает, что написал Бодзячек, ей обо всем этом рассказывал Прот. Надо спросить еще кого-нибудь, что на самом деле говорила Иоланта на эту тему. Потому что если Прот действительно обращался с матерью так, как рассказывала Иоланта — по версии Бодзячека, то он может быть способен и на убийство человека, который встал у него на пути. Например — Иоланты или Барса, который перестал давать ему главные роли. Или Мариолы, которая открыто изменяет ему с Трокевичем. Кто-то лжет, но кто? Бодзячек? Мариола? Иоланта?»


После этих размышлений Хмуры снова идет фрагмент показаний Мариолы:


«Зачем я пошла в спальню Божены? Н-ну… Я могла бы наплести, пан капитан, каких-нибудь обычных женских пустяков. Что-де хотела поправить макияж и прическу. И вы бы мне поверили. Кто-то якобы услышал, что я крикнула: „Вот увидишь, я убью тебя!“ — или что-то в этом роде. Так вот, этот „кто-то“ плохо слушал. Я сказала: „Если не прекратишь, я убью себя“. „Себя“, а не „тебя“. А сказала я так потому, что до меня дошли слухи, будто Божена уговаривает Михала, чтобы он уехал за границу вместе с ней и с Барсом. Она клялась, что устроит ему приглашение на лучшие киностудии. Откуда мне знать, зачем она тянет его с собой? Может, потому, что Михал как актер куда талантливее ее, ей легче было бы втереться на западные киностудии, опираясь на него. И еще я думаю, что если бы им удалось уехать, то Божена сразу же бросила бы Барса, а Михала на какое-то время оставила при себе. Она ведь вурдалак — ей надо питаться чьей-то кровью. А я люблю Михала. И вовсе не хочу, чтобы мы расстались и он стал жертвой Божены. И еще. У Михала есть сын, Анджей. Это трудный мальчик, но я люблю трудные проблемы. Люблю преодолевать препятствия, потому что после каждой маленькой победы чувствую, будто снова на свет родилась. Я очень привязана к Анджею и хочу воспитать его иначе, лучше, чем его воспитывала Иоланта. Я хочу, чтобы он был моим сыном, потому что своих детей у меня не будет. Так сказали врачи. Михал все время хотел обратиться в суд с заявлением, чтобы ребенка отобрали у Иоланты и отдали нам. То есть ему, Михалу. И вот Божена хочет отнять у меня мое счастье! И Михала, и Анджея, обоих сразу?! Ведь без Михала никто не отдал бы мне Анджея. Я сказала Божене, что хочу поговорить с ней, и мы вместе пошли наверх, чтобы можно было говорить свободно, без свидетелей. Она подтвердила мои догадки. Да, сказала она, она хочет отнять у меня Михала — и отнимет. Потому что Барс ей уже надоел. У нее теперь такая слава, что Барс ей больше не нужен. Она высмеяла меня и мои „материнские заходы“. „Это пережиток варварства — предрассудок, что будто бы материнство — самое важное дело в жизни женщины“, — так она сказала. „А из Медвежонка я сделаю за границей идола женщин всего мира…“ И тут я крикнула ей, наверное, громко крикнула, раз было слышно даже на улице, что я убью себя, если она это сделает. Она проворчала: „Так убей себя и отстань от меня“. И стала искать по углам Йоги. Я не могла больше видеть ее. Хлопнула дверью и сбежала вниз».


Густав Нечулло — собеседник неразговорчивый. На вопросы он отвечает лаконично: «Да», «Нет», «Возможно», «Не помню». Чаще всего: «Не помню». Интересно, как он с такой короткой памятью умудряется снимать фильмы? Ведь режиссер должен помнить о стольких вещах одновременно! Снимая конец, помнит ли он, о чем шла речь в первых эпизодах? А может, он просто живет по принципу: короткая память — долгая жизнь?

Сговаривался ли он с Бодзячеком против Барса? Нет. Правда ли, что он «взял на время» драгоценности Иоланты, которые она получила от Прота, чтобы сделать копии, а потом, возможно по ошибке, вернул Иоланте подделки вместо оригиналов? Нет. Обещал ли он Михалу Проту дать хорошую роль, если ситуация в «Вихре» изменится и он, Нечулло, займет место Барса? Не помнит. Но ведь он гулял по саду вместе с Протом в тот вечер? Возможно. Мучила ли его ревность, когда Бодзячек демонстративно ухаживал за Лилианой Рунич? Ничего подобного! Обвиняла ли Иоланта Михала Прота в издевательстве над собственной матерью? Не помнит. Правда, тут он оказался более разговорчив и добавил пренебрежительно:

— Кажется, что-то она плела на эту тему. Но ничего там страшного не было. Только то, что он мало заботился о старушке. Думаю, что если бы он послушался ее совета и отдал мать в дом для престарелых, то она не попала бы под трамвай.

Кто первый посмеялся над танцующей Иолантой? Барс.

Может ли он описать события вечеринки в одной из варшавских гостиниц, когда погибла некая девушка? Он не помнит, был слишком пьян.

Я знаю, что Хмура не любит таких «молчунов». Он предпочитает даже неудержимо болтливых, которые готовы замучить следователя своей разговорчивостью. А таких, как Нечулло, готов подозревать в самом наихудшем. На полях этого протокола нет никаких замечаний Хмуры: явный знак его разочарования и плохого настроения.

Лилиана Рунич более откровенна. Она без особого смущения признается, что уже некоторое время является любовницей Нечулло, но и не скрывает, что эта связь ее уже раздражает. До такой степени, что в ближайшее время она намерена сменить партнера, но замуж пока не собирается. Хочет пожить для себя.

Однако она, кажется, порядочная девушка и понимает, что в жизни — игра, а что — серьезно. Жульничества она не одобряет. Вот что Лилиана Рунич сообщила по поводу драгоценностей:


«Как-то Густав принес мне комплект очень красивых ювелирных изделий. Настоящие старинные украшения. Он сказал, что Иоланта хочет, чтобы я сделала для нее точные копии. Изделия очень тонкие, хрупкие, она боится повредить или потерять их, потому что очень рассеянна. Так что она будет носить копии, а оригиналы станет хранить в каком-нибудь тайнике. Еще она якобы опасается приятелей Анджея, среди которых есть и такие, что могут без зазрения совести присвоить забавные побрякушки. Аргументы эти показались ясными и убедительными. Я сделала копии, как можно более точные. Они получились такие, что я сама чуть было не перепутала их с оригиналом, когда положила рядом. Правду я узнала лишь на приеме у Барсов. Когда Иоланта бросила мне в лицо обвинение, я только одного хотела — убежать оттуда куда глаза глядят. Я чуть не сгорела со стыда. В прихожей меня догнал Густав. Я помню, там какое-то время был Михал Прот, он искал шаль для Мариолы. При Михале Густав нес какие-то глупости, что нехорошо так уходить, не попрощавшись, и все такое. Но когда Михал ушел, он объяснил мне, в чем дело. Что мне нечего стыдиться, в их среде и не такое бывает, и никто не стесняется. Когда я потребовала объяснений, он признался, что Иоланта никаких копий не заказывала, он сам взял драгоценности, когда Иоланты не было дома. А потом копии подложил на место, а оригиналы послужили ему в одном очень важном деле. Через какое-то время Иоланта обнаружила, что у нее лишь подделки. Сначала она обвиняла Прота, потом, когда оказалось, что ее сын подарил случайной знакомой дорогое кольцо, стала подозревать мальчишку. Она только не могла понять, откуда взялись копии, кто ему помог. А это кольцо, объяснил Нечулло, он сам дал Анджею, который застал его с драгоценностями в руках. Как плату за молчание и для того, чтобы бросить подозрения на мальчишку, у которого и так репутация была не самая лучшая. Это ему удалось. И вообще, я должна держать язык за зубами, нахально заявил он. И ни в чем не признаваться. Потому что теперь Иоланта подозревает Божену Норскую. „Но почему Божену?“ — удивилась я. „Потому что сейчас драгоценности у Божены, Иоланта узнала об этом сегодня от этой сплетницы Каськи. Я сам был свидетелем того, как Иоланта подошла к Божене еще перед танцами и сказала ей об этом“. Я все никак не могла понять этого странного перемещения драгоценностей. Густав разозлился и стал кричать на меня: „Я сделал это для нас, для нашей пользы, пойми ты! Божена прямо рехнулась из-за этих драгоценностей, когда увидела их у Иоланты. Считается, что я ей драгоценности продал, а фактически даром отдал. Она заплатила мне гроши, третью часть настоящей стоимости. Но зато поклялась, что выманит Барса из Польши, увезет его за границу, навсегда. А когда Барс уедет, я буду руководителем объединения. Нашего „Вихря“ или что там организуют вместо него. А как художественный руководитель кинообъединения, ты знаешь, сколько я буду зарабатывать?! У тебя будет такая же Джежмоль, как эта, а не клетушка на Старувеке. Ну, увидишь! Эта комбинация нам окупится“… Нет. Это уж было слишком! Я влепила ему пощечину. И убежала бы со всех ног, если бы не тот страшный крик Иоланты, который я вдруг услышала. Мы вбежали в салон и увидели ее, лежащую на полу около открытого окна, а над ней стоял разъяренный Бодзячек с поднятой рукой.»


Под протоколом Хмура дописал:


«Что-то не сходится. Рассмотрим все факты по очереди. Иоланта, которая подозревала в подмене драгоценностей сначала Прота, а потом Анджея, узнает от Катажины, что они находятся в руках Божены Норской. Она говорит об этом Божене, но мы не узнаем, что ей ответила Божена, потому что Божена вообще от всего отопрется, а Нечулло скажет: „Не помню“. В таком случае, почему Иоланта в своей обвинительной речи указывает пальцем на Лилиану Рунич и объявляет, что та подделала ее драгоценности. Следует сделать два вывода. Либо Норская сказала ей об этом, чтобы направить ярость Иоланты на Лилиану, либо Иоланта сама обо всем догадалась, восстановила недостающие элементы этой истории. И вот третий вывод: Иоланта вовсе не была такой растяпой, какой ее все считали. Или даже все они прекрасно понимали, что она не глупа, а наоборот, может быть, она была умнее их всех. И они боялись ее глаз, ее критики, ее таланта. Поэтому они преследовали ее, травили, распускали слухи о ее глупости и бездарности…»


Тут я нахожу в подборке совершенно случайную бумажку, которая попала сюда из какой-то другой пачки документов. Она должна лежать вместе с другими отчетами экспертов, где-нибудь в самом начале. Это одно из заключений отдела криминалистики. В нем перечисляются методы, при помощи которых исследовали отпечатки пальцев на подоконнике мастерской Барса, а также на экзикаторе, то есть на том сосуде, в котором Барс умертвлял своих пленниц, бабочек. Из заключения следует, что на экзикаторе обнаружены отпечатки пальцев только Славомира Барса. Зато на подоконнике и прилегающей к нему нижней части оконной рамы:


«…Имеются отпечатки пальцев и даже ладоней нескольких человек. Удалось идентифицировать отпечатки: Божены Барс-Норской, Мариолы Прот, Иоланты Кордес, Тадеуша Фирко и Ромуальда Дудко».


Иоланта мертва. Божена и Мариола как-нибудь выкрутятся. Но что делали Фирко и Дудко у окна мастерской Барса? Думаю, Хмура не забыл спросить их об этом.

Ромуальд Дудко, кинокритик и внештатный редактор кинообъединения, давно находившийся в дружеских отношениях со многими сотрудниками «Вихря», не исключая и самого Славомира Барса, автор трогательного репортажа из Джежмоли и трубадур организованной травли Иоланты Кордес. Ему тридцать восемь лет, он не женат. Как он умудрился остаться холостяком в таком возрасте, это его тайна.

Себастьян Хмура подчеркивает, что Ромуальд Дудко, видимо, один из всей компании присутствовал в салоне при финальной сцене укрощения Иоланты Кордес Павлом Бодзячеком. Что он может рассказать об этом? Что такого сказала или начала говорить Иоланта Кордес о делишках Бодзячека, чтобы он, забыв правила хорошего тона, ударил ее по лицу? Мужчина — женщину. В приличном обществе. Как это случилось?

Ромуальд Дудко, к сожалению, не может исчерпывающе ответить на этот вопрос.


«Не повезло, пан капитан. Просто не повезло. У меня, видите ли, почки… того… не совсем в порядке. Перепью — приступ. Переволнуюсь — то же самое. А у Барсов мы пили, как черти. Да еще мешали одно с другим. Пока Иоланта изливала свою желчь, я еще как-то держался. Потом уже не мог больше терпеть. Надо было сбегать в туалет, притом быстро. И так уж получилось, что мне приспичило именно в тот момент, когда Иоланта накинулась на Бодзячека. Я могу доказать, что все именно так и было. Я вышел в дверь, ведущую в прихожую, потому что там есть проход в коридорчик, из которого можно пройти или на кухню, или в туалет. За мной в прихожую вышел Прот и стал рыться в пальто и плащах, не знаю, чего он там искал, а может, прятал что-то. Потом влетела Лилиана, а за ней Густав. Они меня не видели, а я их слышал. Я могу слово в слово повторить их разговор. Вы, пан капитан, скажете, что тем хуже для меня, потому что из прихожей можно выйти на террасу и я, конечно же, мигом облетел вокруг дворца принца Барса, чтобы швырнуть кота с отравленными когтями на кудлатую, немытую башку Иоланты. Только это неправда. Мне не нужны были такие фокусы, чтобы обезвредить эту язву. Мне не надо было ни бить ее, как Бодзячек, ни травить, как… как не знаю, кому. Я просто мог бы обляпать грязью еще пару раз, как говорится, „на страницах прессы“. И все. Точка. Конец Иоланте. Так вот и вышло, пан капитан, что я ничего не знаю о последних словах нашей незабвенной мастерицы пера… И вообще, я понятия не имею, что такого придумала или пронюхала о делишках Бодзячека Иоланта. Она еще раньше говорила, что его приятели делятся с ним гонораром, а он пропихивает их сценарии в „Вихре“. Тоже мне, сенсация! Она должна была знать что-то посерьезнее. Но что?.. Мне и самому интересно…»


Этот фрагмент Хмура тоже обвел красной чертой, но пунктирной. Это значит, что Хмура заинтересовался показаниями и принял их во внимание, но в них нет ничего нового, что продвинуло бы расследование вперед. Затем Хмура спросил, действительно ли Нечулло и Бодзячек были заодно в желании выжить Барса из объединения. И вообще, что думает Дудко, человек в «Вихре» посторонний, об отношениях в объединении. Этот фрагмент протокола обведен двойной красной линией. Похоже, Хмура почувствовал себя рыбаком, на удочку которого попалась не плотва, а, по крайней мере, щука. И крупная щука. Дудко говорит:


«Я знаю, что Бодзячек и Нечулло затевают что-то против Барса. Вроде бы они собираются представить в соответствующие инстанции докладную, в которой не только обвинят Барса в руководстве феодальными методами, помещичьем образе жизни, зажимании молодых талантов, сползании на ревизионистские позиции и пропаганду „чистого искусства“, но и изложат свои предложения по оздоровлению польской кинематографии вообще и кинообъединения „Вихрь“ в частности. Однако это временный союз. Как только удастся спихнуть Барса, они тут же перегрызутся. Нечулло не семи пядей во лбу, но все-таки не такой дурак, чтобы оставить у себя в объединении главным редактором человека, который гораздо, гораздо умнее его. Он знает, что Бодзячек — опасный тип. Бодзячек охотится только из засады. Чтобы никто никогда не мог доказать, что это именно он выстрелил. Нет, нет и нет. Нечулло никогда не пойдет на постоянное сотрудничество с Бодзячеком, на зависимость от него. Откуда я это знаю? Да хотя бы оттуда, что Нечулло уже предлагал кое-кому место главного редактора в своем будущем объединении. Кому? Мне. Потому что он знает, что я ему не опасен. Я еще не вошел в самый центр этого круга, я еще хожу себе с краешку. Я был бы второй скрипкой. Имел бы ровно столько, сколько Нечулло позволит взять. Так что еще не знаю, соглашусь ли. Надо подумать. Знает ли Барс об интригах своих дорогих друзей? Думаю, что знает. Это хитрая лиса. У него везде связи, везде свои люди. Он без борьбы не сдается. Знаете, что мне пришло в голову? Что Барс затеял этот прием для каких-то своих целей. Это был ход в его игре. Ведь это он пригласил Иоланту, разъяренную, обиженную на всех Иоланту. Он знал, что достаточно пустяка, чтобы вывести ее из себя. Это он натравил ее на нас. Может, и сам кое-что сообщил ей. Ее руками он надавал нам всем оплеух. Зачем? Чтобы показать нам, какие мы, чтобы мы поняли, что ни один из наших грешков не останется в тайне, что мы все у него в руках. И еще чтобы мы все перегрызлись между собой. И чтобы иметь аргументы в случае серьезных нападок на „Вихрь“: „Смотрите, кто на меня клевещет!“ Он мог бы сказать тогда: „Разве можно верить таким людям? Кому вы хотите передать наследие Барса?“»


Я думаю, что протокол точно передает страсть и вдохновение речи Дудко. Интересно — как изменился стиль, лексика в тот момент, когда его действительно задело за живое. Он перестал иронизировать, снял маску циника и мелкого мошенника, предстал проницательным наблюдателем человеческих характеров, конфликтов и поступков. Может, эта маска служит ему защитой в ежедневной борьбе за место под солнцем? Может, не будь этой маски, с ним поступили бы так же, как с Иолантой? Как долго он будет носить эту маску? Не изуродует ли она его настоящее лицо, не срастется ли с ним навсегда?

Меня ожидает еще один сюрприз. Еще одна метаморфоза Ромуальда Дудко. Это произойдет в тот момент, когда Хмура спросит его о том страшном и щекотливом деле — о девушке, выпавшей из окна во время вечеринки. И вот что он рассказал:


«Нечулло тогда закончил съемки фильма „Отголоски бури“. Фирко пристал к нему, что надо „обмыть“ по традиции. Старый пьяница, он ни одного случая не пропустит. Барсов не было в Польше. Проту не до того было, он разводился и женился. Нечулло не хотел один пить с Фирко и пригласил меня с моей девушкой, двух молодых актеров и трех девиц, каких-то начинающих актерок или певичек. Мы весь вечер колобродили, меняя рестораны. В Варшаве их, впрочем, не так уж много. В одних было скучно, в других грязно, третьи уже закрывались, потому что время было позднее. Одна из девиц пригласила нас к себе, у нее еще не было квартиры в Варшаве, и она обреталась в гостинице, благодаря протекции портье. Мы купили в дежурном гастрономе выпивку и закуску, ну, и веселье пошло как следует. Я редко пьянею, но в ту ночь напился, как никогда в жизни. Если бы не это, я не допустил бы того, что произошло. В какой-то момент я потерял сознание, мне казалось, что я тону, что бреду куда-то впотьмах на ощупь, как во сне, все было окутано туманом, я что-то видел и слышал, но не понимал, что это и где. Из этого транса меня вырвал чей-то крик. Кто-то звал меня по имени и просил о помощи. Я очнулся и увидел на фоне открытого окна мою девушку, полуголую, в разорванном платье. Она вырывалась из рук Фирко, который выглядел страшно. Он и вообще-то не красавец, а как выпьет — может напугать и человека с крепкими нервами. Ему помогали два молодых актера, их фамилий я предпочел бы не упоминать. Они тоже были совершенно пьяные. Две девицы, видимо, сбежали, потому что их в комнате не было, а Нечулло спал в объятиях хозяйки комнаты. Из транзистора доносились звуки песенки. Все это я вижу, как тогда, так ясно и подробно, что аж мурашки по спине ползут. Моя девушка, Кама, любила эту мелодию, а когда ей случалось немного выпить, она начинала капризничать и твердить, что хочет летать, как птица. Наверное, и на этот раз так было, потому что они толкали ее к открытому окну, гнусно хохотали, ржали, как кони, и бормотали: „Полетай, полетай, ну, покажи, как ты умеешь порхать…“ Не знаю, что со мной было тогда, потому что я все видел и слышал, как самый трезвый человек на свете, а двинуться не мог. Меня словно парализовало, я не мог ни рукой, ни ногой пошевелить. И они ее столкнули. Она упала, страшно крича. А я, словно падая с ней на тротуар с пятого этажа, провалился в черную пропасть…
Подробностей я вам рассказывать не буду, вы уж меня простите, пан капитан. Не могу. Погодите… Вы же наверняка слышали об этом деле. В свое время это была сенсация. Следствие установило, что произошел несчастный случай. Все три джентльмена в один голос твердили, что Кама была пьяна и в полубессознательном состоянии подошла к окну, перевалилась через подоконник и потеряла равновесие. Моих показаний никто не принял во внимание, потому что меня так долго пришлось приводить в сознание, что казалось неправдоподобным, чтобы человек в таком состоянии мог что-то видеть и слышать. Барс, конечно, пустил в ход свои связи, это было бы не в его стиле — допустить скандал, в котором был бы замешан кто-нибудь из ЕГО объединения. У одного из этих молодых людей отец занимал высокий пост, другой был талантлив. Говорили, что жаль ломать им жизнь и карьеру. Дело замяли. Никто не ответил за смерть моей Камы. А я до сих пор не пришел в себя. Кама была для меня самым близким человеком на свете. Она была удивительно красива и обаятельна. Фирко… я бы и сегодня удушил его своими руками. Так почему же я продолжаю жить в этом кругу, почему не порвал с людьми, которые вызывают у меня только ненависть и отвращение? Видите ли, я занят своим делом в кино. Здесь мое мнение, мое слово, моя рецензия что-то значат. А в любом другом жанре журналистики я был бы ничто, нуль. Так что если я хочу удержаться на каком-то уровне в своей работе, мне нельзя ссориться с Барсом и его людьми. Я попал бы в „черный список“. Да, этот список существует, хоть и неписаный. Никто — не только из людей Барса, но и Трокевича, и другие — не прислал бы мне приглашения на премьеру, не дал бы интервью, не пустил бы на съемочную площадку… Меня бы выставили за дверь нашего кинематографического храма, как выставляют из ресторана гостя, который дебоширил. А так — все в порядке. Они милы со мной, потому что у них еще остался какой-то стыд и они помнят, что натворили когда-то. Я предатель? Что ж, это правда. А кто бы не стал им на моем месте? Я видел людей, „выпавших из обоймы“, и здоровый инстинкт самосохранения советует мне не повторять их судьбу. Но… пан капитан, не заставляйте меня описывать эту сцену: Бодзячек бьет Иоланту по лицу на фоне открытого окна, за которым видно ночное небо. Даже если бы мне не пришлось в ту минуту выйти из салона, я все равно ничего не мог бы рассказать вам. Потому что глаза мои смотрели бы на Иоланту, а видели Каму. Я глядел бы на Бодзячека, а видел Фирко. А то дело, к сожалению, не вы расследовали, пан капитан».


Из всего этого довольно большого фрагмента Хмура отметил лишь одну фразу своим красным карандашом: «Фирко я и сегодня удушил бы своими руками». Однако не снабдил этот протокол никакими комментариями. Тему Камы он, видимо, считал исчерпанной, потому что больше не возвращался к этому вопросу на допросе Тадеуша Фирко, директора кинообъединения «Вихрь», вдовца, 58 лет. С Фирко Хмура обсуждал главным образом финансовые проблемы «Вихря», потому что именно Фирко знает их лучше, чем кто бы то ни было другой.

Фирко говорит много, нудно, сыплет профессиональными терминами и цифрами. Не знаю, следил ли Хмура внимательно за его рассуждениями — я лишь бегло проглядываю страницы протокола и останавливаюсь в двух местах, которые кажутся мне важными для следствия:


«Можно ли утверждать, что „Вихрь“ находится на краю банкротства? Слишком резко сказано, но довольно близко к правде. Во всяком случае, банк заморозил наш счет и отказывается производить выплаты…»



«Почему вы спрашиваете меня о результатах ревизии и выводах комиссии? Они вам известны. Прежде, чем кинообъединение „Вихрь“ будет ликвидировано, необходимо установить степень личной финансовой ответственности лиц, руководивших объединением и работавших в нем… Очень неприятная ситуация. Но, слава богу, не для меня. У меня на все есть документы, счета, квитанции, расписки, приказы и так далее с подписями Барса и Бодзячека. Особенно Барса. Он велел платить, я платил. Мне-то ничего не грозит. А он пусть объясняется».


Не знаю, будет ли в самом деле так, как представляет это себе Фирко, и удастся ли ему уйти от ответа. Сомневаюсь, хотя, как видно, водка еще не убила в нем умения пользоваться юридическими крючками, которые часто помогают укрыть истинное положение дел.

Видно, что Хмуре он омерзителен, потому что, как ни странно, он не расспрашивает Фирко ни про Мариолу, которой он якобы приходится родным отцом, ни про неприязнь к Божене и Проту, ни про многое другое, о чем, мне кажется, должен был спросить. Может быть, Хмуре все ясно и понятно? И говорить уже не о чем? Лишь к одному вопросу упрямо возвращается Хмура, повторяет его снова и снова, расспрашивает подробно и долго: какую роль в объединении играет Бодзячек и каковы его отношения с Барсом?

Фирко, несомненно, будет одним из первых дезертиров разбитой армии Барса, поскольку он и не скрывает своего мнения о двух этих джентльменах:


«Если Барс кого-нибудь когда-нибудь и боялся, то только Бодзячека. Он давно уже хочет избавиться от него любой ценой, но до сих пор это ему не удавалось. Бодзячек хоть и кланялся ему, хоть и изображал из себя преследуемого и обиженного, но свое дело делал и не сдавался. В последнее время он плел интриги вокруг меня. Может, рассчитывал на то, что я поддержу его, может, хотел что-то у меня вывёдать. Он как-то разоткровенничался со мной и объявил о своем намерении уйти из объединения и опубликовать большую критическую статью о положении в нашем кино и, в частности, в „Вихре“. Я подозреваю, что он хочет успеть напечатать эту статью до того, как будет готова докладная, которую он вроде пишет для вышестоящих инстанций вместе с Нечулло. Нечулло знает факты, так что без него Бодзячек ничего бы не написал. Но под статьей он подпишется один, без Нечулло. А докладная — это ведь для внутреннего пользования, о ней общественность не узнает. Таким образом Бодзячек обскачет Нечулло. Вышел бы в авангард спасителей польского кино и безупречных стражей морали. Рыцарь без страха и упрека. Эта роль ему очень нравится. Отомстить всем, всем напакостить, только это ему и нужно. Место Барса он в любом случае занять не может, он ведь не режиссер, а литератор. Правда, со мной у него ничего не получилось. Я ему отсоветовал публикацию, а Барса предупредил о намерениях Бодзячека. Этого требовали мои отношения с Барсом — как с руководителем объединения и моим старым другом. Хотя, честно говоря, я всегда осуждал легкомысленное отношение Барса к государственным средствам и даже подал соответствующее заявление инспектору высшей контрольной палаты. Нечулло я тоже предупредил об интригах Бодзячека. Весь вечер он смотрел на Павла как на злейшего врага. Но мне важно разбивать все их альянсы. Они не сожрут меня до тех пор, пока грызутся между собой…»


Вот и получается, что одним выстрелом можно убить не двух, а трех и даже четырех зайцев. Фирко хорош для Бодзячека, хорош для Барса, для Нечулло — и даже для высшей контрольной палаты, хотя все эти четыре «зайца» преследуют совершенно противоположные цели. Нет, я недооценивала Фирко. Это серьезный игрок.

Протокол допроса Славомира Барса Хмура положил в самом конце подборки. Не знаю, случайно это вышло или нет. Скорее всего специально — чтобы испытать мое терпение, чтобы только теперь, в самом конце, я узнала, почему Павлу Бодзячеку необходимо было любой ценой заставить замолчать Иоланту.

Целые страницы рассуждений Славомира Барса Хмура пропускает мимо ушей. Его красный карандаш повисает над долгими размышлениями маэстро о непорядочности Прота, об ошибках Божены в юные годы, о двойной игре, которую ведут некоторые сотрудники объединения… Карандаш нигде не опускается, не оставляет даже черточки. Так летчик с высоты бесстрастно глядит на шахматную доску полей, лесов и лугов, на дороги и реки, вьющиеся ниточками, едва замечает крохотные точки — а ведь это люди с их большими и малыми проблемами. Но все это — не цель его полета. И только когда внизу замаячит аэродром, пилот снижает свой самолет, и вот уже выпущены шасси, и колеса чертят на посадочной полосе длинный, резкий след.

Хмура жадно бросается на фрагмент показаний, которые сам же и спровоцировал вопросом: о чем разговаривал Славомир Барс с Иолантой Кордес целый час до начала приема? Тут уж его карандаш приземляется и не расстается с показаниями Славомира Барса до последнего слова, чертит на полях сверху вниз жирную, вызывающе красную черту.

Славомир Барс рассказывает:


«Жена была обижена на меня за то, что я пригласил Иоланту на прием. К сожалению, другого выхода не было. Иоланта позвонила мне. Это был обыкновенный шантаж. Она сказала, что знает о предстоящем приеме и хочет, чтобы я ее пригласил. А если не приглашу, она все равно придет. Ей надо поговорить со мной об одном очень важном деле. Кроме того, ей надо встретиться с определенными людьми, которые наверняка у нас будут, ей было бы удобно как бы случайно столкнуться с ними. Я предложил, чтобы мы встретились где-нибудь в кафе, если уж она не хочет прийти в объединение. Отказалась. Она якобы заканчивает роман, и ей необходимо отдать его в издательство в срок, так что до пятого сентября она будет страшно занята, но как раз пятого — она совершенно свободна, и этот день идеально ей подходит для обсуждения проблем, которые и меня тоже касаются. Она даже сказала, что проблемы эти гораздо более касаются меня, чем ее. При этом она упомянула Бодзячека. Этим и объясняется мое решение. Я согласился на то, чтобы она приехала в Джежмоль. В конце концов, подумал я, главный прием мы сможем перенести на другое время, ничего страшного. Я сказал об этом Божене. Я не ожидал, что она выкинет такой фокус — пригласит Протов. Можно было заранее предвидеть, что из встречи Иоланты с ними ничего хорошего не выйдет.
Иоланта приехала на час раньше, так мы с ней договорились. Мы пошли ко мне в мастерскую, чтобы нашей беседе не помешали. Никто не имеет права входить туда без моего разрешения. Иоланта очень жаловалась на безденежье. Она написала какой-то роман, это должен был быть ее дебют, ведь до сих пор она писала только статейки и рассказики. Однако она не была уверена, что издательство примет ее произведение, поскольку, как она сказала, слишком много в нем „чернухи“ и пессимизма. Работая над романом, она забросила другие свои дела, и вот оказалась прямо-таки на краю нищеты. Она еще раз вернулась к вопросу об этом несчастном фильме „Их двое и ничто“. Она требовала, чтобы я поделился с ней деньгами, которые заработал на этом фильме как сценарист. Она сказала: „Ты должен вернуть то, что украл у меня“. Она показывала мне разные документы, какое-то заключение Союза кинематографистов, какую-то ревизию члена конфликтной комиссии Союза писателей, кстати, это ее старый знакомый. Она заявила, что подаст на меня в суд и устроит показательный процесс, что она сделает все, чтобы это дело стало крупным прецедентом. Короче, грозила скандалом. Честно говоря, мне легко было бы поставить ее на место. Слишком высоко мое положение, я слишком известен, чтобы опасаться происков какой-то Иоланты Кордес. Я бы выиграл дело. Наверняка. Но ведь она была психопатка. И что я мог бы объяснить сумасшедшей, которая хочет воевать, как Дон Кихот, с ветряными мельницами? Впрочем… признаюсь вам, пан капитан, я в данный момент нахожусь в сложном положении. Мы, люди творческие, не имеем необходимой свободы у нас в стране. Мы связаны тысячью инструкций и запретов. А если хочешь создать нечто по-настоящему великое — нельзя считать каждый грош. Гениальный скульптор испортит не одну глыбу мрамора, прежде чем из-под его долота выйдет статуя, которая обессмертит его имя. А у нас считают каждый метр пленки, якобы „бесполезно“ истраченной, каждую мелочь в реквизите. И делают это люди, совершенно не разбирающиеся в нашей работе. Например, я снимал исторический фильм. Мне нужны были старые сабли. Много сабель, я хотел показать грандиозную атаку конницы. И вот один из таких проверяющих умников говорит мне: „А может, хватит и трех-четырех? Наездники могли бы передавать их из рук в руки…“ Вот так. Снимай тут исторические эпопеи. Но извините, пан капитан. Я отвлекся от темы нашего разговора, хотя и не так сильно, как могло показаться. Дело в том, что как раз сейчас у меня в объединении сидят ревизоры, именно такие умники, как тот, о котором я только что рассказал, да еще вдобавок очень меня не любящие, а как может серый чиновник любить знаменитого художника? Тут ведь дело еще в заработках, которые в кино выше, чем у людей других профессий. Ну и, как говорится, они на нас „зуб имеют“. Да если бы они знали, как эта работа выглядит, если бы они хоть раз испытали на своей шкуре, какая это каторга — съемки фильма… Еще раз извините, я возвращаюсь к непосредственной теме нашей беседы. Так вот, ни к чему мне было бы именно в этот момент публичное выступление Иоланты с ее претензиями. Ревизоры роются у меня в мусорных ведрах и считают листы бумаги, которые мы истратили, а тут вдруг еще один аргумент против нашего объединения, добрая слава которого мне дороже всего. В связи с этим я решил утихомирить нашу разгневанную графоманку. Я прежде всего напомнил ей, что купил в свое время ее дурацкий рассказик только благодаря усиленным просьбам Вожены да потому, что у Иоланты и тогда были какие-то финансовые трудности. Я это сделал из милости. Благодаря мне она поднялась на ступень выше в своей литературной карьере. Так неужели она могла надеяться на что-либо большее, чем то, что в титрах фильма будет указано ее имя как автора рассказа, по которому — или по мотивам которого — сделан сценарий и сам фильм? Она что же, в самом деле считала, что я, Барс, стану снимать фильм по сценарию никому не известной репортерши? Что я вообще опущусь до того, чтобы снимать фильм по чьему бы то ни было сценарию, кроме моего собственного? Она молчала, подавленная моими аргументами, с довольно кислой физиономией. Тут я сделал паузу, потому что ни добивать ее, ни загонять в угол не собирался. Я объявил ей, что, несмотря на все это, понимаю ее положение и готов помочь ей, но не потому, что чувствую какую-то свою вину, а лишь потому, что мне ее жаль. Я сказал, что, конечно же, ни о каком „дележе“ гонорара и речи быть не может, это просто смешно. Однако предлагаю ей следующее: я куплю у нее любую киноновеллу, любой рассказик, да вот хоть бы этот роман, о котором она упоминала. Я не знаю, пан капитан, разбираетесь ли вы во всех этих тонкостях, что это такое — купить рассказ, или повесть, или вообще литературное произведение для кино. Это значит, что мы покупаем как бы тему, саму идею. Платим за это несколько тысяч злотых, и автор уже не имеет права предъявлять какие-либо претензии, вмешиваться в работу сценариста, который делает по его материалу что хочет. Иногда автор является и сценаристом, но только в том случае, если мы имеем дело с опытным специалистом. Люди, не имеющие опыта работы в кино, дилетанты, практически не способны написать мало-мальски приличный сценарий. За него полагается более высокий гонорар. Чаще всего сценарий пишут сценарист и режиссер фильма в соавторстве, это естественно, потому что режиссер уже тогда закладывает основу концепции своего фильма. Я мог, ничем не рискуя, купить у Иоланты любой ее рассказ в качестве материала для будущего фильма. Дело в том, что сам факт покупки не обязывает нас использовать это произведение, мы не обязаны снимать его. Иногда литературный материал лежит у нас в объединении год, два, а то и дольше, пока не найдется кто-нибудь, кому эта тема интересна, кто ею „загорится“. А иногда купленные произведения остаются мертвым грузом. Что поделаешь. Нелегкое это дело — формировать тематический план кинообъединения, работающего на таком высоком художественном уровне, как наш „Вихрь“. Иоланту мое предложение оскорбило. Она истерически взвизгнула: „Ты хочешь швырнуть мне подачку! Я не милостыни прошу, я требую то, что принадлежит мне по праву! Нет, я поняла: ты не подачку мне хочешь дать, а заплатить за молчание. За то, чтобы я успокоилась и все забыла. А я не возьму, понимаешь?!..“ — „Не хочешь — не надо“, — холодно ответил я. „Ты еще пожалеешь“, — процедила она, и на этом наш разговор закончился. Мы пошли в сад, где уже собрались гости.»


Под этими показаниями Барса в протоколе виднеется дыра: тут были фрагменты, касающиеся Йоги и цианистого калия.

Видимо, Хмуру поразило то же, что и меня: тот факт, что разговор, как его передал Барс, никак не мог продолжаться целый час. Ну, хорошо, полчаса занял скандал из-за полагающейся Иоланте «доли», а дальше что? Что они делали еще тридцать минут? Делились семейными сплетнями, расспрашивали друг друга о здоровье? При той ненависти, которую они испытывали друг к другу, такая светская болтовня была бы невозможна. Похоже, Хмура тоже думал об этом, потому что он возвращается к этой проблеме на следующем допросе.

Однако прежде, чем в лоб атаковать Славомира Барса, Хмура выясняет непонятное обстоятельство: как могли появиться на подоконнике мастерской отпечатки пальцев Ромуальда Дудко и Тадеуша Фирко? Интересно, почему Хмура не спросил у них самих? Или он им не доверяет?

Неожиданно оказывается, что Барс может помочь Хмуре в этом деле. Он вспоминает:


«Когда я препарировал ночного мотылька, Дудко заглянул в окно, опершись руками на подоконник. Он вовсе не интересовался моей работой. Это Божена, не зная, что я в мастерской, просила его найти меня и привести к гостям. Он искал меня в саду, потом увидел освещенное и открытое окно мастерской, подошел и позвал меня. А Фирко… Что там было с Фирко?.. Ах, да! Когда остальные танцевали, мы разговорились о наших делах, о проблемах нашего объединения. Фирко сейчас собирает материал, который послужит опровержением вывода ревизоров. Музыка нам мешала, и мы вышли на террасу и разговаривали там стоя, опершись на перила, а потом прогуливаясь туда и обратно. Вдруг мне показалось, что стукнуло окно моей мастерской. Сам не знаю почему, но я испугался. Видимо, уже тогда меня мучило предчувствие, что случится что-то недоброе. Мы подошли к окну — оно было широко открыто, а ведь я прикрыл его, уходя из мастерской. Ни ветра, ни сквозняка не было. „Может, там внутри кто-то есть?“ — сказал Фирко. Я подал ему маленький карманный фонарик, который всегда ношу с собой — японский, величиной с зажигалку, настоящее чудо. Иногда летом я сажусь на скамейку в саду и включаю его. Ночные бабочки слетаются на свет, а я разглядываю их, нет ли экземпляров, которые пока еще отсутствуют в моей коллекции. Фирко взял у меня фонарик и закрыл окно. Видимо, тогда он и оставил на раме отпечатки своих пальцев. Я отвернулся от окна, и тут мне вдруг показалось, что кто-то шевелится у меня за спиной и вздыхает. На фоне темных деревьев маячило какое-то белое пятно. Это Йоги сидел на перилах террасы. Он казался испуганным, шерсть у него стояла дыбом. Я протянул к нему руку, но он злобно фыркнул, и я оставил его в покое. Я подумал, что Вожена забыла закрыть его, а плохое настроение кота объясняется шумом и присутствием чужих людей в доме. Я не связал тогда открытого окна со странным поведением Йоги. Сейчас, размышляя об этом, я все больше убеждаюсь в том, что все-таки Йоги, ища убежища в моей мастерской, наступил нечаянно на открытый экзикатор, на дне которого еще оставался цианистый калий. Фирко, по-моему, вообще не обратил внимания на кота. Он взял меня под руку и сказал: „Идем, нам пора вернуться в салон и посмотреть, что там творится. Мне не нравится поведение Иоланты. А о наших возражениях ревизорам поговорим завтра на работе“. Мы вернулись как раз в тот момент, когда Иоланта начала свой безумный танец…»


Из протокола видно, что Хмура не возражает против наивных выводов Барса о прогулках кота Йоги по дну экзикатора. Он удовлетворяется объяснением по поводу отпечатков пальцев Дудко и Фирко на подоконнике мастерской и переходит к вопросу, в котором он видит ключ к разгадке. На этот раз я читаю очень внимательно и не только ответы Барса, но и вопросы Хмуры, окружающего противника.

Хмура: Я хотел бы вернуться к вашим предыдущим показаниям о разговоре с Иолантой Кордес в вашей мастерской.