Леди Фицрой-Хэммонд частенько посылала вниз свою горничную, Нисбетт, посмотреть, что происходит в доме. Она требовала список всех визитеров и желала знать, когда они приходили, долго ли пробыли и оставили ли визитные карточки. Особенно же ее интересовало, как они были одеты. Алисия к этому привыкла. Но одну вещь она не переносила: Нисбетт постоянно контролировала ведение хозяйства, проводила пальцем по поверхности мебели, проверяя, вытирают ли пыль каждый день, открывала шкаф с бельем, когда думала, что никто на нее не смотрит, и пересчитывала простыни и скатерти, следя за тем, чтобы все уголки были выглажены и починены.

— На вашем месте я был бы предельно осторожен и тщательно рассмотрел предположение помрежа насчет попытки убийства Висняка и случайной гибели Зарембы.

Это воскресенье было одним из тех дней, когда старая леди вставала с постели. Она любила ходить в церковь. Садилась на фамильную скамью и наблюдала, как прибывают и отбывают прихожане. Она притворялась глухой, но на самом деле у нее был превосходный слух. Ей было удобнее не разговаривать, и она вступала в беседу, только когда что-то было нужно.

Леди Фицрой-Хэммонд, также в черном, вошла в столовую, тяжело опираясь на палку, и громко постучала ею об пол, чтобы привлечь внимание Алисии.

— Это действительно лишнее, пан прокурор. В деле есть еще одно доказательство, что все было не так.

— Доброе утро, мэм, — с усилием произнесла Алисия. — Я рада, что вы достаточно хорошо себя чувствуете, чтобы встать.

— Какое?

Старуха подошла к столу, и вездесущая Нисбетт придвинула ей кресло. Леди Фицрой-Хэммонд с неудовольствием взглянула на буфет.

— Прежде всего показания Голобли. Они непреложно доказывают, что пистолет был подменен до начала спектакля.

— Это все, что есть на завтрак? — осведомилась она.

— Но ведь это значит, что убить намеревались Висняка?

— А чего бы вам хотелось? — Алисию всю жизнь приучали быть вежливой.

— Предположим, что так и было. Убийца подменил пистолет и спокойно ждал момента, когда Барбара Па-вельская застрелит Висняка, исполняющего роль предателя Ружье. А тут произошел несчастный случай. Висняк упал с лестницы, вывихнул ногу и не мог играть. Вместо него на сцену вышел Заремба.

— Сейчас уже слишком поздно, — надменно произнесла старая леди. — Придется удовольствоваться тем, что есть! Нисбетт, подайте мне яичницы, вон той ветчины и почек и передайте тосты. Полагаю, вы собираетесь пойти в церковь сегодня утром, Алисия?

— Теперь убийца не мог опять заменить пистолет. Павельский показал, что с момента происшествия и до открытия занавеса за сценой толпились люди и нельзя было подойти к столику с реквизитом.

— Да, мэм. Вы хотите пойти?

— Убийца мог снова поменять пистолет, — ответил Лапинский. — Тот же Павельский долго и терпеливо доказывал, что пистолет подменили, вероятно, во время антракта. Оружие лежало на сцене, где горела лишь одна лампочка. За кулисами нет никого, даже электриков и машинистов. Преступник — а им был кто-то из театра — превосходно об этом знал. Если б он хотел пощадить Зарембу, он не один, а десять раз мог бы поменять оружие. Да и не надо было менять. Достаточно было взять пистолет и удалить пулю из ствола. Тогда в кульминационный момент прозвучал бы только тихий щелчок. Актер Лисовский, который однажды уже выручил в подобной ситуации, громко хлопнул бы в ладоши, имитируя выстрел. Убийца Висняка не допустил бы, чтобы пуля, предназначенная этому мелкому соглядатаю, угодила в Зарембу.

— Я никогда не манкирую церковью, если только не бываю слишком больна, чтобы стоять на ногах.

— Да… Может, вы и правы.

Алисия оставила это высказывание без комментариев. Она так и не знала, чем именно больна старая леди, да и больна ли вообще. Доктор регулярно навещал старуху и говорил, что у нее слабое сердце, от которого прописывал дигиталис. Однако в душе Алисия считала, что все дело в почтенном возрасте и желании привлечь к себе внимание и повелевать. Огастес всегда ей потакал — то ли в силу многолетней привычки, то ли оттого, что не выносил ссоры.

— Пан прокурор, убийца превосходно знал, что делает и кто погибнет от этой пули. Не Висняк, а Заремба был намечен в жертву.

— Полагаю, вы также идете? — спросила старая леди, подняв брови, и отправила в рот огромный кусок яичницы.

— Вы, капитан, говорите так, словно знаете преступника.

— Да, мама.

— Может, знаю, а может, нет, но мне уже ясно, где его искать. Павельский об этом сказал. Надо только выяснить несколько дополнительных подробностей.

Миссис Фицрой-Хэммонд только кивнула, так как не могла разговаривать с набитым ртом.

— А именно?

Экипаж приказали подать к половине одиннадцатого. В него усадили по очереди Алисию, Верити и старую леди, и они отправились в церковь Святой Маргариты. Там у семьи уже более ста лет была собственная скамья. Как известно, никто из тех, кто не принадлежал к семейству Фицрой-Хэммонд, никогда на нее не садился.

— Еще раз допросить Павельскую.

Они прибыли рано. Старая леди любила сесть сзади и наблюдать, как заходят остальные, а за минуту до одиннадцати проходила вперед, на свою скамью. Сегодняшний день не был исключением. Она пережила смерть всех членов семьи, в жилах которых текла ее кровь (за исключением Верити), с завидным самообладанием, как и пристало аристократке, и повторные похороны Огастеса также не лишили ее хладнокровия.

— Снова бередить рану, которая и так не заживает?

Без двух минут одиннадцать леди Фицрой-Хэммонд поднялась и направилась к фамильной скамье. И вдруг она резко остановилась. Случилось неслыханное. На скамье кто-то сидел! Это был мужчина с поднятым воротником, который наклонился вперед в позе молящегося.

— Кто вы? — прошипела старая леди. — Уходите, сэр! Это фамильная скамья.

— Думаю, что превосходно зажила. Когда я допрашивал актрису по поводу этого фрукта, который таскал не только котлы, но и записки, она долго расспрашивала про мужа. Была очень обеспокоена его положением. О покойном даже не вспоминала. И неудивительно. С того дня прошло почти три месяца, а французская пословица гласит, что лишь старая любовь не ржавеет. Наша беседа актрисе особого удовольствия не доставит, но и старых ран не растревожит.

Человек не пошевелился.

Старая леди сильно стукнула палкой об пол, чтобы привлечь его внимание.

— Сделайте же что-нибудь, Алисия! Поговорите с ним!

— А что вы хотите из нее вытянуть? Боюсь, что Павельская откажется дать показания. Так она заявила на последнем допросе. Адвокат Кравчик сообщил ей, что у нее есть такое право.

Та протиснулась мимо свекрови и легонько коснулась плеча мужчины.

— На этот раз то, что она скажет, может сыграть решающую роль в изобличении убийцы и освобождении ее мужа. Я так ей представлю дело и надеюсь, что она согласится побеседовать.

— Простите… — Она оборвала фразу, так как он покачнулся и боком упал на скамью, лицом вверх.

— Вероятно, она все сказала на первых допросах. Сразу после преступления. Вот протоколы.

Алисия закричала. Подсознательно она знала, что именно скажет ее свекровь, да и вся конгрегация тоже, но вопль вырвался из ее горла, и она ничего не могла с собой поделать. Это снова был Огастес, с бескровным лицом, который смотрел на нее с деревянной скамьи. Серые каменные колонны закачались вокруг нее, и она услышала свой крик, словно отделившийся от тела. Алисии хотелось замолчать, но она была не в силах это сделать. На нее надвинулась темнота, руки бессильно повисли, и что-то ударило в спину.

— Тогда ее никто не спрашивал, почему Заремба оказался в театре. А это обстоятельство теперь наиболее важно.

— Наверное, провожал любимую женщину.

Когда Алисия открыла глаза, то оказалось, что она лежит в ризнице. Викарий, с бледным лицом, вспотевший, сидел возле нее на корточках, держа за руку. Дверь была открыта, и с улицы врывался ледяной ветер. Старая леди находилась напротив, ее черные юбки разметались, как лопнувший воздушный шар. Лицо у свекрови побагровело.

— Быть может. Но надо проверить. Мы выясним, всегда ли он провожал Павельскую и наблюдал за ее игрой в день, когда Висняк заменял его в роли Ружье.

— Ну, ну, — с беспомощным видом произнес викарий. — У вас был ужасный шок, моя дорогая леди. Совершенно ужасный. Не знаю, куда катится наш мир, если сумасшедшим позволено разгуливать на свободе среди нас. Я напишу в газеты и своему члену парламента. Действительно, что-то нужно делать. Это невыносимо. — Он откашлялся и снова погладил Алисию по руке. — И, конечно, все мы будем молиться. — От неудобной позы у викария начало сводить ноги, и он поднялся. — Я послал за доктором для вашей бедной матушки. Ее пользует доктор Макдафф, не так ли? Он будет здесь с минуты на минуту. Жаль, что он не член конгрегации! — В голосе викария звучала нотка обиды. Он знал, что доктор шотландец и пресвитерианин, и пламенно осуждал его. Врач, практикующий в таком районе, не имеет права быть сектантом!

— Желаю успеха.

Алисия с трудом попыталась сесть. Ее первая мысль была не о свекрови, а о Верити. Девушка никогда прежде не сталкивалась со смертью, и Огастес — ее отец, пусть они и не были близки.

— Спасибо. Кроме того, надо допросить дежурного и, может быть, кое-кого из билетеров и рабочих сцены.

— Верити, — произнесла Алисия пересохшими губами. — Что с Верити?

— А с какой целью?

— Не беспокойтесь…

— Надо установить, был ли один человек в этот день на спектакле. Особенно на втором акте. Нужно побывать в «Скорой помощи», заглянуть в книгу регистрации несчастных случаев и поговорить с врачами. Боюсь, впрочем, что этот след, как выражаются охотники, уже остыл. Работники «Скорой помощи» могут не помнить того, что случилось пару месяцев назад, но, если хоть чуточку повезет, мне удастся из них что-нибудь вытянуть. До сих пор счастье было не на нашей стороне, надеюсь, что теперь пойдет полоса удач.

Викарий испугался, как бы у нее не началась истерика. Он понятия не имел, что нужно делать в таком случае, особенно в церковной ризнице. Утренняя служба была сорвана. Члены конгрегации либо разошлись по домам, либо стояли на улице под дождем: им любопытно было понаблюдать за последним актом этой кошмарной истории. Послали за полицией, которая должна прибыть прямо в церковь. Да, скандал был грандиозный. Викарию очень хотелось домой, к пылающему огню в камине. Его экономка подаст ленч, и эта здравомыслящая женщина никогда не позволит себе никаких «эмоций».

— А все-таки показания Павельского…

— Моя дорогая леди, — начал он снова, — не сомневайтесь, что о мисс Верити позаботились, проявив здравый смысл. Леди Камминг-Гульд увезла ее домой в своем экипаже. Конечно, мисс Верити очень расстроена — да и кто бы не расстроился от такого ужаса! Но мы должны вынести это испытание с Божьей помощью. О! — На его лице выразилось что-то вроде восторга, когда он увидел грузную фигуру доктора Макдаффа, который вошел, хлопнув дверью ризницы. Наконец-то можно снять с себя бремя ответственности! В конце концов, это доктор должен печься о живых, тогда как его собственный долг — заботиться о мертвых, поскольку никто другой не обладает надлежащим образованием.

— Не будем их переоценивать. В главном они ошибочны. Тем не менее помреж указал направление, в котором следует вести следствие, тропку, которой мы до сих пор не замечали. Только это важно.

Макдафф направился прямо к старой леди, не обращая внимания на остальных. Он взял ее за запястье и несколько секунд считал пульс, затем взглянул в лицо.

— Выходит, спасибо помощнику режиссера?

— Шок, — сказал он лаконично. — Сильный шок. Я рекомендую вам поехать домой и отдыхать столько, сколько будет нужно. Пусть вам приносят еду в постель, и не принимайте никаких посетителей, за исключением ваших близких — да и то если у вас будет такое желание. И не делайте ничего, требующего усилий, а также не позволяйте себе расстраиваться из-за чего бы то ни было.

— Без сомнения. Надо сказать, я всегда чувствовал к нему симпатию. Даже тогда, когда в моих глазах он был преступником. Я желал ему выйти из этого дела живым. Потому и уговаривал сознаться.

На лице леди Фицрой-Хэммонд выразилось удовлетворение, румянец стал не таким ярким.

— Хорошо, что он вас не послушал.

— Хорошо, — сказала она, поднимаясь на ноги с помощью доктора. — Ни минуты не сомневалась, что вы знаете, что делать. Я просто не могу больше это выносить! Не знаю, куда катится мир. Когда я была молодой, никогда не случалось ничего подобного. Люди знали свое место. Они были слишком заняты работой, чтобы осквернять могилы тех, кто выше их по положению. В наши дни слишком многие получают образование — вот в чем беда, знаете ли. У них появилась излишняя любознательность и аппетиты, которые им вредны. Это неестественно! Посмотрите, что здесь произошло. Даже в церкви теперь небезопасно. В конце концов, это даже хуже, чем если бы в Англию вторглись французы! — И, дав этот прощальный залп, леди Фицрой-Хэммонд заковыляла прочь, бешено стукнув палкой о дверь.

— Если он невиновен, то правильно поступил. А если он убийца, чего нельзя исключить, потому что улики против него пока что не отпали, то сделал глупость. Но мне кажется, что через несколько дней я попрошу вас, пан прокурор, подписать ордер на арест.

— Бедная леди, — пробормотал викарий. — Какой страшный удар — да еще в ее возрасте. Уж, кажется, она заслужила небольшую передышку от грехов мира.

— Убийцы Зарембы?

— Да.

Алисия все еще сидела на скамье в ризнице, вдыхая ледяной воздух. Внезапно она поняла, как сильно не любит свекровь. Она не могла припомнить ни одной минуты после помолвки с Огастесом, когда бы не чувствовала себя скованно в обществе старой леди. До сих пор Алисия не признавалась себе в этом — ради мужа. Но теперь в этом больше нет необходимости. Огастес мертв.

— Вы что-то от меня скрываете.

С содроганием она вспомнила тело на церковной скамье, которое уже видела на столе в морге. Там еще был этот маленький человечек в белом халате, ужасно счастливый в своей комнате, полной трупов… Слава богу, по крайней мере, тот полицейский более здравомыслящий. Вообще-то он даже был по-своему весьма мил…

— Может, и скрываю, — признался капитан. — У меня есть одна версия, но надо ее проверить.

8

— Кого вы подозреваете в преступлении?

И тут, словно ее мысли вызвали его, распахнулась дверь, и перед Алисией появился Питт. Он отряхивался, как большая мокрая собака, с его пальто летели брызги. Она не ожидала появления полиции, и теперь ее начали одолевать страхи. Почему? Почему Огастес снова поднялся из могилы, как упорное напоминание о прошлом, мешая ей шагнуть в будущее? Ведь будущее так заманчиво. У нее появились новые знакомые — особенно тот элегантный и стройный мужчина, обладающий юмором и обаянием, которые уже давно утратил Огастес. Может быть, и он был таким в молодости, но Алисия его тогда не знала. Ей хотелось танцевать, болтать о забавных пустяках, петь за спинетом[2] что-нибудь кроме гимнов и торжественных баллад. Алисии хотелось влюбиться и говорить легкомысленные и рискованные вещи, хотелось иметь прошлое, о котором стоит вспоминать — как у старой леди, которая вновь проживает свою юность, читая сотни писем. Несомненно, в них есть и печаль, но также и страсть, по крайней мере, если верить рассказам свекрови.

— Не подозреваю. Точно знаю.

… Рано утром в дверь бурцевской квартиры резко постучали, — сразу понял, что пришел русский; звонков не признает, рукой слышней.

Полицейский внимательно смотрел на нее ясными серыми глазами. Он был самым неопрятным существом из всех, кого она знала, — вид у него был совсем неподходящий для церкви.

— Мне жаль, — мягко произнес он. — Я думал, с этим покончено.

— Почему же молчите?..

— Кто там? — спросил Владимир Львович.

Она не нашлась, что ответить.

— Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы это сделать, мэм? — продолжал инспектор.

— Нет, пан прокурор. Это же совершенно ясно. Убийца — тот человек, который прекрасно знал, что Заремба в тот роковой день будет играть.

— Это я, — услышал он знакомый голос; открыл дверь; на пороге стояла Рита Саблина, член Боевой организации эсеров.

Алисия взглянула ему в лицо, и перед ней разверзлась ужасная бездна. Она полагала, что это анонимное преступление, совершенное какими-то безумными вандалами. Ей приходилось слышать об осквернении могил и о похитителях трупов. Но, оказывается, по мнению этого странного человека, оно может быть личным, направленным против Огастеса — или даже против нее!

— Милости прошу, заходите, солнышко. Рад вас видеть! Не ответив, Рита прошла в его кабинет, брезгливо огляделась; была здесь первый раз.

Глава XIV. Стенограммы допросов

— Нет! — Она задохнулась. — Нет, конечно же. — Алисия чувствовала, как кровь приливает к лицу. Что подумают люди? Огастеса дважды выкопали из могилы, как будто кто-то не желает, чтобы он обрел покой — или чтобы она его забыла…

— Хотите кофе?

Кто же мог такое сделать? Единственное, что пришло ей в голову, — старая леди. Разумеется, она бы разозлилась при мысли, что Алисия может снова выйти замуж, да еще так скоро — на этот раз по любви!

«…это актриса весьма средняя. Еще молода. Не каждому дано блеснуть сразу по окончании института. Некоторые овладевают ремеслом только после нескольких лет практики. Всему в школе не научишь. Опыт приобретается на сцене, а не на студенческой скамье. В нашей профессии, как и во всякой другой, всегда больше ремесленников, чем подлинных художников. Пани Марысю Рего я бы отнес как раз к первой категории.

— Я понятия не имею. — Она старалась говорить как можно спокойнее. — Если у Огастеса и были враги, он никогда о них не говорил. И мне трудно себе представить, чтобы кто-то из его знакомых — какие бы чувства к нему они ни питали — сделал такое.

— Я не стану пить у вас кофе, — ответила маленькая девушка с огромными немигающими глазами; принимала участие в двух актах; Савинков спас ей жизнь, — Азеф настаивал, чтобы она была метальщицей снаряда в карету министра, загодя отдавая ее на заклание.

Вы спрашиваете, пан капитан, почему я дал ей главную роль в «Мари-Октябрь»? А что было делать? Из текста следует, что владелица дома моды — это молодая, очень красивая женщина. Этим двум требованиям Марыся, в общем, отвечает. У меня просто не было выбора. Барбара Павельская категорически отказалась играть дальше в этой пьесе. Я не мог ее принудить. После всего пережитого отказ ее вполне понятен. Убить человека, пусть даже неумышленно, — это большое нервное потрясение. А что ж говорить, если это был близкий человек, такой, как Заремба для жены помрежа. И так Басе понадобилась большая твердость духа, чтобы не кончить психиатрической больницей.

— Да, — кивнул Питт. — Это выходит за пределы обычного мщения. Здесь ужасно холодно. Вам бы лучше отправиться домой, согреться и поесть. Вы больше ничего не можете здесь сделать. Мы позаботимся, чтобы для него было сделано все, что нужно. Полагаю, викарий уже отдал надлежащие распоряжения. — Он направился к двери, затем повернулся к Алисии. — Вы совершенно уверены, что это ваш муж, мэм? Вы отчетливо видели его лицо, может быть, это кто-то другой?

(«Иван, — сказал Савинков, — это бесчестно, — сидеть в кафе и ждать известий, что она погибла, выполнив наше дело. Она девушка, молода совсем, так нельзя». — «Сантименты, — как обычно, грубо, отрезал Азеф, — женщина, мужчина, ребенок, все это словеса, а мы заняты работой».

Пьеса шла с большим успехом. Следующая пьеса, которую мы репетировали, могла быть готова месяца через два, не раньше. И вдруг эта история. Выбыли два исполнителя: Заремба и Павельская. Может, я цинично рассуждаю, но для директора театр на первом плане. Надо было любой ценой и побыстрее заполнить брешь, чтобы показывать «Мари-Октябрь». С ролью Ружье хлопот не было: Висняк мог играть каждый день. Как и остальные занятые в пьесе актеры.

Алисия покачала головой. Она ясно увидела перед собой труп с сероватой кожей — этот образ был реальнее, чем холодные стены ризницы.

Недолго думая и не имея выбора, я велел Марысе как можно скорее выучить роль, и с трех репетиций мы снова запустили спектакль. Я рассчитывал, что публика, жаждущая сенсации, будет валом валить, чтобы посмотреть последнюю сцену, когда знаменитый киноактер был застрелен по ходу пьесы на глазах у зрителей.

Савинков сказал тогда, что он сам будет метать снаряд; глаза его по-кошачьи сузились, потемнели; Азеф знал своего помощника; отступил, ворчливо пошутив: «Павел Иванович (конспиративная кличка Савинкова), гляди, я последний раз прощаю тебе нарушение железной дисциплины. В следующий раз посмеешь перечить, отправлю к Чернову в Париж — рефераты читать».)

— Это был Огастес, мистер Питт. В этом не приходится сомневаться.

Я надеялся, что эта первая волна, не столь настоящей публики, сколь обычных зевак, заполнит зал хотя бы на неделю. А за это время Марыся вживется в роль Мари-Октябрь.

— Благодарю вас, мэм. Мне очень жаль. — Он вышел и закрыл за собой дверь.

— Ну, уж смените гнев на милость, Рита, — мягко попросил Бурцев, понимая, что улыбается, вполне вероятно, последний раз в жизни: девушка напряжена, натянута словно струна, руку из кармана юбки не вынимает — видимо, сжимает холодными пальчиками револьвер, чтобы покончить с ним — «наймитом охранки, гнусным клеветником на партию». — Если же вы полагаете возможным убить меня до того, как выслушаете, — что ж, стреляйте. Я ведь в террор пришел, когда вы третий класс гимназии посещали, смерти в глаза смотрел поболее, чем вы, не боюсь ее.

Вы говорите, капитан, что с новыми исполнителями спектакль сошел с афиши после пятнадцати представлений? Это верно. Я сам его снял, чтобы вконец не подорвать репутацию «Колизея» и пьесы, которая и вправду неплоха. Я хочу возобновить ее под конец сезона или на следующий год.

Оказавшись на улице, Томас окинул взглядом прихожан. На их лицах было написано сочувствие, и все притворялись, будто задержались здесь случайно и уже собираются уходить. Питт зашагал по дорожке, направляясь на улицу. Это дело потрясло его, хотя преступление было не особенно серьезным. Ежедневно творились вещи куда как хуже — избиения, грабежи, убийства… И тем не менее это безобразие сильно его задело: ведь он привык считать, что смерть неприкосновенна.

— Сначала вы меня выслушаете, господин Бурцев. А потом уж я разрешу сказать вам несколько слов.

Зачем же, черт возьми, кому-то понадобилось так упорно выкапывать тело старого аристократа, чья смерть произошла от естественных причин? А может быть, таким странным способом кто-то пытается сказать, что это не так? Возможно ли, что лорда Огастеса убили и кто-то об этом знает?

Почему я ее снял? Выхода не было. К сожалению, главная роль выше актерских возможностей Марыси Рего. Добрых намерений было недостаточно. Может, если б ей дали роль с самого начала, если б она участвовала в репетициях, режиссер Летынский от нее чего-нибудь бы добился. А так, придя на готовое, она с треском провалилась. Сбивалась чуть ли не на каждом представлении. А трактовка образа Мари-Октябрь была у нее совершенно неверной. В пьесе это важная дама, владелица модного магазина, имеющая дело с богатой, аристократической клиентурой. А в исполнении Марыси Мари-Октябрь была чем-то средним между кухаркой и дамой полусвета. И ничего удивительного. До сих пор молодая актриса только такие роли и играла. Напрасно режиссер Летынский на себе волосы рвал. Он поправлял Марысю, давал всякого рода наставления, но все без толку. В довершение всего ее партнером был Висняк. Публика, настоящая театральная публика, сразу разобралась, в чем дело, и в зрительном зале появились плеши. Я решил не доводить дело до крайности. Если пьеса окончательно провалится, трудно будет ее возобновить.

Во всяком случае, после повторного осквернения могилы он, Томас Питт, не может смотреть на это дело сквозь пальцы. Нельзя просто снова похоронить труп — и ждать…

— Вы сядьте хотя бы, — снова попросил Бурцев. — Что ж мы стоя разговариваем?!

Сегодня он ничего не сможет сделать: это было бы неблагоразумно. Нужно соблюдать приличия, иначе ему не станет содействовать ближайшее окружение лорда Огастеса. А ведь эти люди могут что-то знать или хотя бы подозревать. Правда, Томас не особенно рассчитывал на их помощь: кому понравится полиция у себя дома, расспросы и допросы?..

Вы говорите, капитан, что Висняк — это прекрасный актер, который выступает и в кино, и в театре? Не знаю, откуда у вас такое мнение об этом дубе, который мнит себя актером. Я больше тридцати лет в театре. Прошел через все ступени, начиная с пресловутого «Графиня, лошади поданы», через крупные роли, через режиссуру и до директора театра. Даю вам честное слово, что вовек не встречал такого типа и, надеюсь, не встречу. Это нечто феноменальное: за несколько лет побывать в разных театрах и не получить никакого представления об актерской игре. Лошадь, да что говорить о лошади, к чему ее обижать, это умное животное, — самый глупый баран, и тот бы что-нибудь понял. А Висняк — ничего.

— Мне отвратительно в вашем доме все, даже стулья, на которых сидят жандармы…

К тому же воскресенье — его выходной день. Питту хотелось домой. Он мастерил паровозик для Джемаймы, который можно было возить по полу на веревочке. Было очень трудно добиться, чтобы колесики вертелись, но дочь была в восторге и что-то лепетала на своем языке, понятном только ей. От этого он испытывал невыразимое счастье.

Зачем я его держу? Только до конца сезона, и ни днем дольше. Есть контракт, его надо соблюдать. Но на сцену я Висняка больше не пущу. Даже без слов, статистом. Наименьшее зло — платить ему зарплату и никому не показывать.



— Бывшие, товарищ Саблина, бывшие. И если бы они тут не сидели, то ваша подруга Зиночка Жуженко продолжала бы писать осведомительные письма генералу Климовичу, ее любовнику и шефу московской охранки, про то, что происходит у вас в ЦК. Или вы ставите под сомнение ее провокаторство тоже? Раз эсер, то, значит, безгрешен? Ни ошибок, ни предательства совершить не может? Богоизбранные?

Принял я его не по своей воле. Я хорошо знал, что это за фрукт. Зигмунт был пугалом для всех театральных директоров. Если бы он был только скверным актером! Это б еще полбеды. Мужчине в театре дело всегда найдется. Бывает много незанятых ролей, на которые подойдет первый попавший статист. Но Зигмунт не только претендовал на главные роли, он еще устраивал склоки. Не скрою, я подозревал Зарембу, что он строит мне пакости и бегает в министерство жаловаться на собственного директора. Такое случается в каждой профессии. Почему не может происходить и в театре? Зарембу, как только он пришел в театр, я сразу взял в ежовые рукавицы. Я понимал, что или я буду в этом доме главный, или прославленная кинозвезда. Иначе нельзя. Между нами бывали стычки, и довольно резкие. Ни он не хотел уступить, ни я. Все-таки я его переломил. Заставил понять, что театр — это не кино и культа «звезд» здесь быть не может. Тогда я здорово влип с «Гасдрубалом». На Краковском Предместье репутация моя пошатнулась. В «Колизее» нашлись люди, которые ловко этим воспользовались. Сознаюсь, я был несправедлив к Зарембе и подозревал его во всяческих интригах. А на самом-то деле, как я узнал после смерти Мариана, все доносы писал Висняк.

Поздним утром в понедельник Питт отправился в густом тумане в Гэдстоун-парк, чтобы приступить к расспросам. Все было не так уж плохо: ведь первым делом он собирался заглянуть к тетушке Веспасии. Воспоминания о ней в связи с делом на Парагон-уок доставили ему удовольствие, и он обнаружил, что улыбается, сидя один в двухместном кебе.

— Речь идет не о Жуженко, — досадливо поморщившись, ответила Рита,

Чего он хотел? Откуда мне знать? Это человек, недовольный жизнью. Он считает, что все вокруг враги. А первый из них — Мариан Заремба, который в кино забирает у него главные роли, а в театре сделал своим вечным дублером. В печати писали только о Зарембе, потому что про Висняка писать было, ей-богу, невозможно. А Зигмунт считал, что дураков-рецензентов попросту заворожило имя популярной знаменитости. А ведь если б не Заремба, Висняк и пяти минут бы не продержался ни в театре, ни в кино. Не знаю, что нашел покойный в Зигмунте, только всегда он ставил условие: подпишу контракт, если Висняк будет дублером или найдется для него какая-нибудь роль. Тащил и тащил своего друга, но это был сизифов труд.

Питт тщательно выбрал время для визита — достаточно позднее, чтобы закончить завтрак, но слишком раннее, чтобы уйти из дома по каким-то делам.

Неудивительно, что, когда в одной пьесе встретились два таких исполнителя, как Марыся Рего и Зигмунт Висняк, публика не выдержала. Надо было, ни с чем не считаясь, срочно репетировать новую пьесу и назначать премьеру.

— но о товарище Азефе. Я была с ним на актах… Он спас мне жизнь, хотя я его об этом не просила: рискуя сорвать дело, он снял меня с метания снаряда, заменив своим адъютантом. По счастливой случайности ни один из нас тогда не погиб. Как же провокатор может ставить акт, приводить в исполнение приговор трудового народа против палача, да еще при этом не потеряв ни одного из товарищей?!

К его удивлению, лакей сообщил, что у леди Камминг-Гульд уже сидят посетители, но он доложит ей о прибытии Питта, если тому угодно.

Нет. У Марыси не было чрезмерных притязаний. Она знает, что красива. Но понимает, как многого ей ие хватает, чтобы стать актрисой, хотя бы среднего уровня. Она хитра и делает ставку на внешние данные. Охотно бы выступала только в ролях с раздеванием. Когда я поручил ей главную роль в «Мари-Октябрь», была прямо-таки напугана. С Барбарой Павельской была в добрых отношениях. Никогда я не слышал, чтоб она флиртовала с Зарембой, что их что-то связывало. В театре такие вещи скрыть нельзя».

Почувствовав разочарование, Питт резковато ответил, что это ему угодно, и позволил проводить себя в утреннюю комнату.

— Двойник может и больше, — ответил Бурцев.



Лакей вернулся на удивление быстро и провел его в гостиную. Веспасия восседала в большом кресле. Ее волосы были уложены в безукоризненную прическу, а кружевная блузка с высоким воротником придавала ей обманчивую хрупкость. Но он-то знал, что это кажущаяся хрупкость стальной шпаги.

«…да, да, пан капитан. В тот день, двадцать восьмого сентября, я дежурил у входа. С двенадцати дня до полуночи. Нас трое. Двенадцать часов на службе и сутки свободные. Очень хорошо помню, что тогда случилось. До конца жизни тот день будет у меня перед глазами. Так и вижу, как пан Павельский выбегает из-за кулис и кричит: «Убийство! Звоните в милицию и «Скорую помощь»!» Бледный как бумага. При мне вынесли покойного пана Зарембу. Помилуй, господи, его душу. Еще жил. Ртом хватал воздух, как рыба, вытащенная из воды. Потом я отвозил пани Павельскую на Охоту, она там живет. В такси все время плакала. Я думаю… Сразу и муж, и… пан Заремба.

— Да?! Он может спокойно убить великого князя Сергея? И получить за это благодарность охранки?

Ее гостями были сэр Десмонд Кэнтлей, леди Сент-Джермин и Сомерсет Карлайл. Теперь, оказавшись рядом с этими людьми, Питт рассматривал их с интересом. Хестер Сент-Джермин была обворожительной женщиной. Серебряная прядь в черных волосах была натуральной и великолепно смотрелась. Сомерсет Карлайл оказался не таким худым и угловатым, как на кладбище, когда он был облачен в черное. Но Питт не ошибся относительно орлиного носа, изогнутых бровей и чувства юмора.

Когда это было? Наверное, часа в два ночи. Служба моя кончилась. Михал Крушевский, который после меня дежурил, часа два как пришел. Тех, кто служит в театре, милиция из здания не выпускала. Да я и так бы не ушел, пока все не кончится.

— Послушайте, Рита, — раздражаясь, сказал Бурцев, — я же предлагаю вашему ЦК: вызовите меня на суд! Позавчера я послал письмо Чернову, но ответа до сих пор не получил. А ведь можно позвонить по телефонному аппарату, в конце концов. Да и живет Виктор Михайлович от меня в десяти минутах ходу.

— Здравствуйте, Томас, — сухо произнесла Веспасия. — Я ожидала вашего визита, но, надо признаться, не столь скоро. Думаю, вы знаете всех присутствующих — а они вас, вероятно, нет? — Она обвела их взглядом. — Я уже встречалась с инспектором Питтом прежде. — Она произнесла это с многозначительной интонацией. Хестер Сент-Джермин и сэр Десмонд посмотрели на него с удивлением, а Карлайл сидел с бесстрастным лицом. Впрочем, встретившись взглядом с Питтом, он улыбнулся.

Меня допрашивали, но недолго. Все время я у входа сидел. Как обычно. Я ведь всегда сижу в входа, внутри здания. Только когда публика съезжается, выхожу на улицу и стою перед «Колизеем». Не больше сорока минут. Кому-нибудь помощь может понадобиться или информация, потому и стою снаружи. А как волна зрителей схлынет, возвращаюсь на место. Тут у входа есть кабинка и в ней телефонный коммутатор, дежурные принимают звонки из города и переключают на добавочный номер. А когда я стою снаружи, у ворот, на моем месте сидит один из билетеров. Продает программки. Он умеет и коммутатор обслуживать — как зазвонит телефон, снимает трубку. Телефонистки у нас нет. Иногда на коммутаторе сидит пани Джевецкая из секретариата. Но в этот день ее не было.

Веспасия явно не была намерена ничего объяснять.

Несчастный случай с паном Висняком я хорошо помню. Сверху его свели посыльный и, кажется, пан Масонь. Я задержал такси, на котором какая-то пара приехала в театр. Нет, с паном Висняком никто не поехал. Мы только помогли ему сесть в машину, очень он хромал. Вернее, мы втроем внесли его в такси. Он поехал в пункт «Скорой помощи». Я слышал, как пан Висняк велел везти его на Хожую улицу.

— Я шла девять, — отчеканила Рита. — ЦК вызывает вас на суд, хотя я голосовала против. Тем не менее, если и после того, как мы опозорим вас — фактами, только фактами и уличим в клевете, — вы станете продолжать свои нападки на товарища Азефа, я, лично я, убью вас, господин Бурцев. Вы меня знаете, меня не остановит ничто.

— Мы обсуждаем политику, — сказала она Питту. — Странное занятие для утра, не так ли? Вам знакомы работные дома?

У нашего театра спереди один вход. Им пользуются и актеры. Есть вход и со двора. В зале есть запасный выход на случай пожара. Но он всегда заперт изнутри. Те из актеров, у которых есть автомобили, часто заезжают во двор театра и входят через задние двери. Но вечером пан директор Голобля не позволяет заезжать во двор, и все оставляют машины на улице. Поэтому вечером ворота во двор заперты.

— Слава богу, — облегченно вздохнул Бурцев. — Вы принесли мне самое радостное известие, которое я получал в последнее время. Спасибо, Рита, я счастлив, что будет суд.

Перед мысленным взором Томаса возникли мрачные душные комнаты, которые он некогда видел. Они были набиты мужчинами, женщинами и детьми, которые распарывали рубашки и шили из них новые, зарабатывая себе этим на пропитание. У них болели глаза и немели руки. Летом они теряли сознание от жары, а зимой страдали бронхитом. Но это было единственное пристанище для тех, у кого была семья, или для одиноких женщин, которые были слишком стары, слишком уродливы или слишком честны, чтобы идти на панель. Питт бросил взгляд на кружева Веспасии и на шелка Хестер.

Я видел всех актеров, которые были заняты в пьесе и перед спектаклем входили в театр. Они шли мимо меня, каждый что-нибудь говорил. Нет, никого не заметил. Пани Марысю Рего я хорошо знаю. Конечно, видел бы, если б она пришла в театр. Такая красивая женщина. Еще красивее, чем пани Павельская. И моложе ее.

Прекрасно помню, что пани Барбара Павельская приехала в театр вместе с паном Зарембой. На его машине. Новый светлый «мерседес». Подъехали к театру, пани Барбара вышла, а пан Заремба отъехал, чтобы припарковать машину сбоку, на улице. А потом пан Заремба вошел в здание.

Последнее время пани Павельская часто приезжала на машине пана Зарембы. Конечно, я знал, что пан Заремба в этот день свободен. Я даже помогал пани секретарше вычеркивать красным карандашом в программах фамилию пана Зарембы.

После начала спектакля никто не звонил. Только попозже, когда уже случилось несчастье, позвонил пан Висняк. Просил соединить с гримерной пана Зарембы. Тогда я и сказал, что произошло в театре. Пан Висняк аж онемел от неожиданности. Два раза пришлось повторить. Сказал еще, что нога его лучше, в «Скорой помощи» сделали перевязку, и что он звонит, чтобы поблагодарить пана Зарембу за неожиданную замену. Но пана Зарембы уже не было в живых».



«…я билетер. Стоял у дверей, что внутри здания. Дежурный, Стефан Витомский, был тогда при главном входе. За час до спектакля мы всегда так делаем. Я даю справки и продаю программы. Я видел, как актеры входили. Помню, как пришла пани Павельская. Чуть погодя пан Заремба. Несчастье с паном Висняком случилось перед самым началом спектакля. Тогда у входа была сутолока, и, кто вывел пана Висняка, я не заметил, но сам факт видел. Пани Марысю Рего хорошо знаю. В этот день ее не было в театре. Тогда вообще никого из актеров не было, кроме тех, кто был занят в пьесе. Уже семь лет работаю в театре, знаю актеров и весь технический персонал. Перед спектаклем все другие входы в «Колизее» закрыты.

Так точно, пан капитан. Прекрасно понимаю, что все, что я сейчас говорю, должен буду повторить как официальное показание пану прокурору и в суде. Тем не менее категорически заявляю, что никого из других актеров, и в том числе пани Марии Рего, на представлении «Мари-Октябрь» в этот день не было».

— Я не «Рита» для вас, но «госпожа Саблина», — отчеканила девушка, осмотрела жалкую фигурку тщедушного Бурцева с нескрываемым презрением и, резко повернувшись, пошла к двери. «Вот почему революция неминуема! » «Вчера и сегодня разбиралось дело о нападении на почту вблизи Соколова. Мужчины — пятнадцать человек — и одна женщина приговорены к смерти, две женщины — к пятнадцати годам каторги… Ученик из Седлеца, сидевший рядом со мной, тоже приговорен вместе с ними, заодно с ними приговорен предатель Вольгемут. … Вчера опять восемь человек было приговорено к смерти. Сегодня Ганку вызывали в канцелярию, откуда она вскоре вернулась возбужденная, хохочущая. Начальник предложил ей на выбор: или предать — тогда ее приговорят только к пожизненной каторге, или быть повешенной. Он говорил ей, что она молода и красива. В ответ она расхохоталась ему в лицо и выбрала виселицу. Теперь она считает дни, сколько ей еще осталось жить, старается спать как можно меньше, целыми ночами бродит по камере. Иной раз вырвутся у нее из груди слова смертельного утомления и отчаяния: „Почему они пьют без конца нашу кровь! Я утешала себя, что все это вскоре рухнет, а они все еще убивают… И молодежь уже не спешит к нам“. Но такие слова не часто вырываются из ее груди. Теперь она уже снова поет, устраивает жандармам скандалы, хохочет: „Даже когда меня донимают ужасные муки, я делаю все, чтобы они этого не заметили. Пусть не радуются“. Часто в ее словах чувствуется, что она мечется между жаждой жизни и неизбежностью смерти от их рук и у нее является мысль о самоубийстве, но луч надежды продолжает в ней тлеть. А когда она стучит мне, что она не склонит головы, что она не дрогнет, вступая на эшафот, я чувствую, что она говорит правду. По временам ею овладевает желание иметь при себе близкого человека, видеть его, чувствовать его прикосновение, свободно говорить с ним; тогда она клянет разделяющую нас стену. Вот так мы рядом живем, словно родные и друзья из непонятной сказки. И я не раз проклинал себя, что не меня ждет смерть… … Вчера казнены приговоренные за нападение в окрестностях Соколова. Заключенный, сидевший вместе с одним из них, не обращая внимания на жандарма, крикнул во время прогулки Ганке: „Уже казнен!“ Сегодня на прогулке мы видели только одного из приговоренных к смерти — ученика из Седлеца, сидевшего раньше рядом со мной. Он сообщил, что его вернули с места казни… Завтра будет суд над пятьюдесятью одним человеком по делу об убийстве ротмистра в Радоме. … Полчаса тому назад (теперь уже, должно быть, около 11 часов вечера) привели из суда в наш коридор двоих радомчан. Оба приговорены к смертной казни. Если бы нашелся кто-нибудь, кто описал весь ужас жизни этого мертвого дома, борьбы, падений и подъема духа тех, кто замурован здесь, чтобы подвергнуться казни, кто воспроизвел бы то, что творится в душе находящихся в заключении героев, а равно подлых и обыкновенных людишек, что творится в душе приговоренных, которых ведут к месту казни, — тогда жизнь этого дома и его обитателей стала бы величайшим оружием и ярко светящим факелом в дальнейшей борьбе. И поэтому необходимо собирать и сообщать людям не простую хронику приговоренных и жертв, а давать картину их жизни, душевного состояния, благородных порывов и подлой низости, великих страданий и радости, несмотря на мучения; воссоздать правду, всю правду, — заразительную, когда она прекрасна и могущественна, вызывающую презрение и отвращение к жертве — когда она сломлена и опустилась до подлости. Это под силу только тому, кто сам много страдал и много любил; только он может раскрыть этот трепет и борьбу души, а не те, кто пишет у нас некрологи. … Сегодня у меня было свидание и мне передали приветы с воли, прелестные цветы, фрукты и шоколад. Я стоял на свидании словно в забытьи и не мог ни овладеть собой, ни сосредоточиться. Я слышал лишь слова: „Какой у тебя хороший вид“ — и то, что я говорил: „Здесь ужасно“. Помню, что просил прислать мне какие-то книги и совершенно ненужное белье. После этого я вернулся в камеру и чувствовал себя более чем странно: никакой боли, никакой жалобы, какое-то нудное состояние, какое бывает перед рвотой… А прелестные цветы будто что-то говорили мне. Я чувствовал это, но не понимал слов. Потом кто-то вернулся из суда, и из коридора до меня донесся его спокойный твердый голос: „Виселица“ — и охрипший возглас жандарма: „Нельзя говорить“. … Сегодня Ганка опять присмиревшая, печальная. Я обратился с просьбой к вахмистру, считающемуся добрым, взять для нее цветы. Он отказал. … Всем

радомчанам смертная казнь заменена каторгой. Меня уверяли, что заменят и Ганке. Несколько дней тому назад к ней в камеру перевели другую женщину. С этих пор хохот и пение в течение целого дня без перерыва разносятся по всему коридору. Она сердится, что я почти не стучу к ней. А для меня она начинает становиться чужой. И я сознаю, что если бы я близко узнал ее, если бы она не была для меня „абстракцией“, то от меня повеяло бы на нее холодом. Всю эту неделю, несмотря на свидание и книги, я чувствую себя как-то странно. Будто бы я чувствовал веяние близкой смерти, словно нахожусь у предела жизни и все уже оставил позади… … Рядом со мной уже два дня сидит товарищ из Кельц. В четверг слушалось его дело — приговорен к смерти, замененной пятнадцатью годами каторги; через две недели будет слушаться другое его дело — об убийстве двух стражников. До него несколько дней сидел товарищ из Люблина. Ему сообщили, что его узнал провокатор Эдмунд Тарантович и что он обвиняет его в убийстве почтальона и пяти солдат. Виселица верная. Говорят, что этот провокатор выдал целую организацию ППС и настолько занят разоблачениями и показаниями, что следователям приходится ждать очереди, чтобы его допросить. У радомчан было за это время еще два дела, два раза их приговаривали к смерти и оба раза заменяли каторгой. … Кельчанин сидит теперь в другой камере. Ему всего двадцать один год, а за ним семнадцать дел. Когда к нему являются для прочтения обвинительного акта, он отказывается слушать, заявляя, что ему надоело и что он может отправиться на тот свет и не слушая этого. Он сожалеет лишь о том, что ему не дадут жить еще двадцать лет, и спрашивает, сколько У него было бы судебных дел к сорока годам. Снова появилось много людей в кандалах. Я их слышу и вижу только тогда, когда они выходят на прогулку. Несколько человек — почти дети, без растительности на лице, бледные, и на вид им не больше пятнадцати-шестнадцати лет. Один из них еле двигается. По-видимому, у него искалечены ноги. Во время гуляния он постоянно сидит на скамейке. Другой не подтягивает цепей ремнем, и они волочатся за ним. Остальные, наоборот, ходят гордо в кандалах, побрякивая ими, ступают бодро, выпрямившись. На днях у меня было небольшое развлечение: я был в уборной, жандарм забыл об этом и привел товарища из Радома. Мы оба были поражены. Он уже получил три смертных приговора, замененных двадцатью годами каторги, ожидает еще двух приговоров по пятнадцать лет каторги за участие в подкопе под тюрьмой и за принадлежность к „Левице ППС“. Все эти приговоры вынесены ему, несмотря на то что он не принимал ни малейшего участия в приписываемом ему убийстве жандармского ротмистра и других. К тому времени он уже совершенно отошел от движения. Второй, сидящий в одной камере с ним, тоже приговорен к смерти, хотя является принципиальным противником индивидуального террора. Жандарм заметил свой промах, но не разогнал нас и улыбался, когда вел меня обратно в камеру. … Вчера заковали четырнадцать человек; один из них по дороге в кузницу, горько улыбаясь, сказал: „Последние свободные шаги“. … Ганка сидит теперь вместе с Овчарек, которую обвиняла в предательстве. Должно быть, лгала. Я теперь не верю, что не были преувеличены и другие ее рассказы. Но все же она-то сама верила в то, что рассказывала. Они сидят теперь втроем. Первые два дня Ганка гуляла возбужденная, веселая, теперь она скучная и грустная. … Сегодня во всех камерах закрыли окна и накрепко забили их гвоздями. Теперь камера опять закрылась, как могила, и не видно ни неба, ни деревьев, ни ласточек. … В нашем коридоре уже несколько дней сидит некий Кац. Он был арестован в Берлине двадцать пятого июня, на следующий день после собрания, на котором присутствовал. Продержали его там две недели. Он находился под таким строгим наблюдением, что не смог никого уведомить о своем аресте. После этого его курьерским поездом отвезли в Вержболово и там передали русским властям. Обвиняют в принадлежности к группе анархистов. Кроме него, к нам привезли еще двух заключенных: бандита Малевского и рабочего из Пабяниц (Станиславский), обвиняемого в принадлежности к фракции ППС; завтра его судят. … Говорят, что Станиславский оправдан. Малевского судили в пятницу: он вместе с другими обвиняемыми приговорен к петле, а один — к двадцати годам каторги. Малевский весь день был как в бреду; после суда говорил нам, что он невиновен. Дежурный жандарм сказал ему, что генерал-губернатор заменил ему смертную казнь пятнадцатью годами каторги, но при этом жандарм так улыбнулся, что Малевский ему не поверил. … К нам проникло известие о том, что охранка подослала сюда шесть шпиков, что в среде заключенных есть провокаторы. Началась слежка. Бывало, что обнаруживали действительных провокаторов, но бывало также, что подозрение падало на людей, возможно, ни в чем не повинных. Создается атмосфера недоверия, портящая совместную жизнь: каждый, по мере возможности, замыкается в себе. Шпионов действительно много. Здесь так часто сменяют товарищей по камере (редко кто сидит один, большинство сидят по трое и больше), что цель этого становится очевидной: дать возможность неразоблаченным шпикам узнать как можно больше. Несколько дней тому назад я увидел в окно бесспорно уличенного в провокации на прогулке с вновь прибывшим из провинции. Этот провокатор — интеллигент. Я крикнул в окно: „Товарищ! Гуляющий с тобой — известный мерзавец, провокатор“. На следующий день они уже гуляли каждый отдельно… … Сегодня весь день павильон в движении. Таскают тюфяки, кровати, переводят заключенных из одной камеры в другую. Мою соседку, Сулиму, „бедную сироту“, как мы ее прозвали, перевели в другой коридор

«…вы, пан капитан, ставите меня в весьма затруднительное положение. Разве я могу припомнить, что было вечером двадцать восьмого сентября? С того времени три месяца прошло. Не буду спорить: если вы говорите, что в тот день я дежурил в пункте «Скорой помощи», то так оно и было. У нас все время большое движение. Машины не управляются с выездами на место происшествия. Не всегда отвозят пострадавшего в больницу. Часто возвращаются сюда, на Хожую, а мы здесь делаем, что требуется. У нас тут под рукой и больница, и операционные. А кроме того, масса людей непосредственно к нам обращается. Иногда некогда даже сигарету выкурить. Из всех этих процедур и операций трудно запомнить какое-нибудь одно мелкое происшествие. Тем более столько времени прошло. Но постараюсь, насколько сумею, помочь пану капитану. Конечно, понимаю, что вы к нам обратились не по своему капризу, а вследствие важных причин.

О каждом случае и об оказанной помощи делается запись в книгах. Буду искать фамилию, которую вы назвали. Может, глянув на запись, что-нибудь припомню.

Ну да, фамилия сходится. Но это ни о чем не говорит. Запись гласит, что помощь оказана и что имел место вывих нижней конечности. Сейчас, сейчас… Перед этим написано: Януш Барский, рубленая рана грудной клетки. Это необычный случай. Мальчишке двенадцать лет. Играл с приятелями недалеко отсюда, на Кошиках. Взяли они сабли или мечи, выструганные из твердого дерева, и устроили поединок. А может, это была Грюнвальдская битва? В общем, один парень проколол другого. Серьезное ранение с повреждением ребра. Мальчишку привел товарищ, чуть постарше и поумнее. Сопляк больше боялся, что ему мама скажет, чем перевязки. Терпеливый парень, даже не пикнул во время операции, хотя больно ему было черт знает как. Мы положили его в больницу и сообщили родителям.

— туда, где сидит Овчарек, несмотря на то что ей ужасно не хотелось уходить от нас. Заключенного Зипку, сидевшего в верхнем коридоре (восемь лет каторги), увезли сегодня в тюрьму «Арсенал». К нам в коридор перевели товарища из Радома, Мостовского (он уже приговорен к бессрочной каторге), и одного члена «Левицы ППС» — Кругера. Два сокамерника шпиона Вольгемута переведены в другие камеры; его самого, кажется, уже здесь нет. В третьем коридоре отбывают наказание приговоренные к заключению на три года в крепость бывшие офицеры Аветисянц и Саламей, оба из военно-революционной организации (срок им кончается двадцать четвертого августа 1909 года), бывший военный инженер Вейденбаум, приговоренный за оскорбление царя к одному году (до седьмого июля 1909 года), и гимназист А. Руденко, которому по ходатайству матери четыре года каторги заменили одним годом крепости. Они ежедневно получают газеты, но их немедленно по прочтении отнимают, чтобы лишить возможности переслать газеты нам. … Двадцать пятого августа слушалось дело одиннадцати ра-домчан, обвинявшихся в принадлежности к ППС и в нападении на монопольки. Две женщины оправданы, остальные девять человек, в том числе два предателя, Гаревич и Тарантович, приговорены к смерти. Приговор был смягчен. Одному предателю смертная казнь заменена шестимесячным (! ) тюремным заключением, другому — ссылкой на поселение, остальным заключенным — каторжными работами от десяти до двадцати лет. Этот Тарантович некоторое время сидел рядом со мной, называя себя Талевичем. Это он мне жаловался, что приходится умирать в таком молодом возрасте, и уверял, что, если бы ему было 40 лет, за ним было бы не семнадцать дел, как теперь, а гораздо больше. Гуляют здесь еще два шпиона: Сагман (он же Зверев, он же Орлов), одетый в студенческий мундир, и Вольгемут. … Сегодня убедился, что, к сожалению, мои подозрения были обоснованны. Оказывается, Ганка была в Творках (дом для умалишенных) и оттуда была освобождена прушковскими социал-демократами. Когда ее после этого арестовали, она выдала тех, которые ее освобождали: сама ездила с жандармами и указывала квартиры освободивших ее товарищей. Здесь она сидит под вымышленной фамилией, тщательно скрывая свою подлинную фамилию (Островская). Почему она предавала? Кто ее знает: может быть, избивали, а возможно, она действительно сумасшедшая. Теперь она уже несколько дней сидит в коридоре надо мной. Сегодня я обо всем этом уведомил других… Я обязан был это сделать… Возможно, вначале она попытается защищаться, утверждать, что все это ложь. Она, вероятно, будет бороться хотя бы за щепотку доверия. Но заслуженный удел ее — позор, самый тяжелый крест, какой может выпасть на долю человека. Иногда я вижу на прогулке провокаторов. Двое из них производят кошмарное впечатление: глаз не поднимают, лица, словно бледные маски отъявленных преступников, — застывшие, неподвижные, с печатью отвержения на лбу. Весь их вид напоминает корчащуюся собаку, когда на нее замахнешься. … В моей голове ужасная пустота, мелькают какие-то бессвязные сны, отдельные слова, люди, предметы, а когда я встаю утром с постели, начинающийся день пугает меня… Рядом со мной сидит молодой офицер Б. Я поддерживаю переписку лишь с ним одним. Он хотел бы сидеть вместе со мной, хотя бы непродолжительное время, но я предпочитаю сидеть без товарища. Начиная с завтрашнего дня мы будем вместе гулять. Этого достаточно, и это внесет разнообразие в нашу жизнь. Надолго ли? » Друг против друга

Знаю, что этот ребенок вас не интересует. Говорю о нем потому, что припоминаю теперь следующий случай. Полный контраст. Взрослый мужчина. Травма ноги в голеностопном суставе. Сказал, что упал с лестницы. Типичная истерия. Может, слегка ушибся, но повреждения сустава не было. О вывихе и речи быть не могло. Да, помню, потому что разозлился на него. Нога не распухла, следов ушиба или других повреждений — никаких, а этот тип в истерике, не позволяет к нему притронуться, уж так, дескать, больно. Такие случаи встречаются. Как-то раз привезли к нам пациента, которого в Кампиноской пуще укусила змея. Студент-биолог. Характерная ранка, и нога распухла, как обычно при этом бывает. Ввели ему сыворотку.

На этой же машине привезли и виновницу укуса, змею. Оказалось, что она неядовитая, обычный уж. Студент знал про симптомы, которые бывают после змеиного укуса. Остальное сделала истерия.

Переписку между Лондоном и Петербургом о предстоящем визите английского короля Эдуарда Седьмого в Россию Герасимов теперь читал в тот же час, как только она выходила из канцелярии министра иностранных дел Извольского. Он ясно понимал, как важен этот визит, — Столыпин не обманул, действительно намечалось сближение с Британией. Из беседы с Петром Аркадьевичем — однажды засиделись до трех утра — сделал вывод, что поворот этот не случаен; инициатором его были люди, опасавшиеся германофильства государыни, ее растущего влияния на августейшего супруга; в критической ситуации дело может кончиться ее регентством, что значило бы окончательное растворение России в германском духе.

Случай, которым вы, пан капитан, интересуетесь, мне представляется точно таким же. Человек слегка ушиб ногу. Может, когда-нибудь и вывих у него был. Началась обычная истерика. Никаких процедур мы не делали. Я на ощупь определил, что кости и суставная сумка в полном порядке. Даже опухоли не было. Чтоб успокоить больного, дал ему каких-то капель, кажется валерьянки, на ногу поставил компресс. Забинтовал, и мнимый больной отправился домой. По лестнице сам спустился. Как только оказали помощь, боль прошла. С истериками всегда так.

Раз, по вашему мнению, пан капитан, то, что я сказал, настолько важно, я охотно дам показания. Хорошо, в десять часов утра, у пана прокурора Ясёлы на улице Сверчевского. Нет, спасибо, официальная повестка не нужна, с утра у меня нет дежурства».

Оценив произошедший поворот, присмотревшись — не поломает ли государь новый курс Столыпина, — полковник сделал надлежащие выводы и переориентировал своего маклера: тот теперь играл на бирже с ощутимым успехом, потому что ставил лишь на компании и банки, связанные с английскими интересами.



Читая телеграммы, Герасимов потешался над просьбой Эдуарда Седьмого организовать его визит в Петербург так, «чтобы я мог побольше увидеть»; знал, что по этому вопросу непременно вызовет Столыпин; вот он, реальный шанс, — окончательно доказать всем и вся, что его, Герасимова, слово в деле политической полиции империй непререкаемо.

«…нет, пан капитан, я ни слова вам не скажу. Хватит с меня. Умершего не воскресить, а живым мои показания могут только повредить. Правда, сразу после случившегося я рассуждала иначе, но теперь все заново продумала. Вижу, что во всей этой трагедии виноват только один человек, это я сама. Я многое б отдала, даже жизнь, чтоб искупить то, что сделала. Увы, прошлого не воротишь. Я официально заявила пану прокурору Ясёле, что не выступлю свидетелем на суде и не согласна, чтобы мои следственные показания вошли в число доказательств по делу.

Вы утверждаете, что мои показания могут иметь решающее значение для освобождения мужа и для самой его жизни? Потому я и отказываюсь их давать. Я и так виновата в одной смерти. Не хочу брать на совесть вторую.

Петр Аркадьевич действительно его вызвал, ознакомил с шифротелеграммой английского МИДа, копию которой Герасимов прочитал еще вчера; полковник, однако, сделал вид, что изучает документ с видимым интересом; аккуратно спрятав очки в тонкой золотой оправе в серебряный футлярчик, ответил:

Вы говорите, пан капитан, что Ежи сидит безвинно и что не он подменил пистолет? Но ведь до сих пор вы с прокурором утверждали совсем противоположное. Откуда столь внезапная перемена?

— Этого делать никак невозможно, Петр Аркадьевич.

Не знаю, можно ли вам верить? Может, это какая-нибудь милицейская уловка, чтобы вытянуть из меня нечто такое, что мужа окончательно погубит. В последние месяцы я много перестрадала и многое поняла. Теперь я другими глазами смотрю на человека, который сидит в камере и ждет суда. Даже если на нем вина, ее надо разделить между нами обоими.

— Опасаетесь бомбистов? Но они же у вас в кулаке, Азеф бдит…

Хорошо, я верю вашему слову. Я ужасно была бы рада, если б то, что вы сказали, оказалось правдой, а не только вашим предположением. Пожалуйста, задавайте вопросы.

Конечно, я помню все, что произошло двадцать восьмого сентября. С утра был скандал с мужем. Опять он без всякого повода к чему-то придрался и довел дело до ссоры. Обоим надо было в театр, на репетицию, но мы порознь вышли из дома и сели в разные трамваи. В театре я, кажется, сказала товарищам, что причина моего плохого настроения и нервного состояния — опять скандал дома. Не помню, кому это говорила. Быть может, мои слова были обращены сразу к нескольким. Фамилий называть не буду.

— Вместе с Азефом бдят директор полиции Трусевич, начальник царской охраны Спиридович и министр юстиции Щегловитов, — усмехнулся Герасимов. — Если бы только Азеф и я, тогда б хоть на Путиловском заводе можно было принимать монархов…

Дома за обедом настроение было как в семейном склепе. Муж ни словечка не произнес. Даже с детьми не разговаривал. Я не могла этого выдержать и после обеда ушла из дома. Где была? Для дела это совершенно неважно. Скажу лишь, что примерно в половине пятого мы с Марианом Зарембой были в актерском клубе, на Уяздовских аллеях. Я была голодна, потому что к обеду почти не прикоснулась, а играть на пустой желудок мне не хотелось.

Посмеялся и Столыпин; потом — никак не форсируя давешний разговор по поводу задумки, которая понудит государя не обращать внимания на критику сановников по поводу его, премьера, активности против общины,

— спросил:

Мы что-то заказали. Что именно — не помню, думаю, это не имеет значения. Во всяком случае, что-то вкусное и горячее. Только для меня. У Мариана была склонность к полноте, и во второй половине дня он выпивал всего лишь чашечку кофе.

— Готовы отстаивать вашу точку зрения перед государем?

Помню, что за обедом я глянула на часы, а Заремба меня успокоил, что время еще есть, можно не спешить, что он сам отвезет меня в «Колизей».

— Готов, Петр Аркадьевич. Если вы считаете это целесообразным, готов.

Я спросила, с чего это перемена в планах. Мариан ответил, что идет в театр по просьбе Зигмунта. Висняк решил удивить его новым толкованием роли Ружье. Заремба хохотал, предчувствуя, какой скандал устроит по этому поводу Летынский. Мариан прекрасно понимал, чего стоит Висняк как актер. Был уверен, что самостоятельная трактовка роли Ружье вразрез с режиссерским замыслом Зигмунту славы не принесет. Но Мариан питал непонятную слабость к приятелю. Вытягивал его из разных передряг, в которые Висняк беспрерывно попадал, и во всем ему уступал. И на этот раз обещал, что приедет в театр, что будет в зале во время спектакля. Хорошо знаю, что Зарембе это было не с руки, потому что он работал над ролью в новом фильме. Готовил что-то на телевидении и, вместо того чтобы терять время в «Колизее», ему следовало сидеть дома и учить роль. А что получилось?

Пан капитан, ведь если б Мариан не послушал Висняка, он бы остался в живых. Не вышел бы на сцену и не погиб в результате моего выстрела. В крайнем случае Голобле пришлось бы отменить спектакль и касса вернула бы деньги за билеты. Вот что значит судьба. Видно, суждено ему было погибнуть от пули, и жребия своего он не избежал.

… Визит к монарху был организован так, чтобы об этом не знал никто, кроме премьера и генерала Дедюлина; из-за интриг, немедленно начавшихся в столице после первой аудиенции, данной Николаем полковнику, генеральские погоны до сих пор зависли, зачем подставлять Герасимова лишний раз, и так у него предостаточно врагов: ненавидят тех, кто умеет работать, бездельников осыпают крестами, не страшны, люди без собственного мнения, скоморохи, веселят самодержца, говорят с ним по-простому, так, чтобы все было понятно, не надо вникать, шуты со звездами, осыпанными бриллиантами, — явление вполне обычное при абсолютизме.

При случае с Висняком я не присутствовала. Правда, я была одета и загримирована, чтоб выйти на сцену, но еще сидела в костюмерной и пила кофе. Только от костюмерши узнала, что Зигмунт вывихнул ногу и Заремба будет играть вместо него. Что было дальше, сами знаете.

В Царское Герасимов приехал под вечер; государь принял его в кабинете, был несколько раздражен чем-то, той задушевной беседы, которой так сладостно гордился Герасимов, не получилось.

Еще одна маленькая подробность. Когда мы были в ресторане, Мариана позвали к телефону. Через пять минут он вернулся и со смехом сказал: «Этот зануда опять приставал, чтоб я непременно пришел в театр. Думает, весь свет ошеломит. Как бы его не освистали. Я хотел объяснить, что он ерунду затеял, но, сама знаешь, Зигмунт упрям как осел. Пойду, может, удастся уговорить его не валять дурака». Больше о Висняке разговора не было.

Не понимаю, пан капитан, почему мои показания так важны для дела. Раньше я ничего не говорила, потому что эти мелочи просто вылетели из головы. Если считаете, что именно они докажут невиновность Ежи, я охотно все повторю прокурору.

— Его величество король британский, наш кузен Эдуард, привык у себя в Лондоне повсюду свободно ходить, — досадливо морща мягкое, без выражения, лицо, говорил Николай. — Потому и здесь, в империи, он захочет вести себя так же. Он решит посетить театры, балет, отправится гулять по улицам, наверняка выскажет пожелание посмотреть биржу, заводы, верфи… Значит, я буду обязан — по протоколу — всюду его сопровождать. Я готов, конечно… Однако хочу спросить ваше мнение: я могу?

Вы говорите, что это последнее звено в цепи улик и что теперь моего мужа наверняка освободят? Я была бы ужасно рада. Действительно, очень и очень… Может, будущее окажется лучше?

— Нет, ваше величество, — ответил Герасимов, как-то по-новому рассматривая лицо Николая — безжизненное, словно маска, какая-то вещь в себе, ни единый мускул не дрогнет, и глаза потухшие.

Большое вам спасибо, пан капитан, за обещание известить меня, когда мужа выпустят из тюрьмы. Он сидит с конца сентября прошлого года. Почти четыре месяца. Я очень боюсь за его здоровье. Особенно за его горло. Он и так с трудом говорит. Вы сказали, пан капитан, что он совершенно здоров и с голосом гораздо лучше? Вы очень любезны. Ловлю вас на слове насчет дня освобождения. Я хотела бы встретить его у ворот. А может, лучше не надо? Что он скажет, когда выйдет? Какими глазами мы будем смотреть друг на друга? Может, как смертельные враги? Вы считаете, что лучше прийти?

— Ну, вот видите… Если он решится гулять по столице один, это вызовет толки… Снова начнутся разговоры о нестабильности, станут печатать антирусские гнусности… Поэтому будет лучше, если он не приедет в Петербург… Встречу проведем в другом месте. Обдумайте, как это лучше сделать.

Хорошо. Приду. Я чепуху несу, словно с ума спятила, но новость меня так взволновала. Еще раз спасибо, пан капитан».

— Мне следует снестись с министерством иностранных дел?

— Решите этот вопрос с Петром Аркадиевичем, — еще более раздраженно ответил государь. — Мне невдомек, как решаются дела такого рода.

Глава XV. У ворот тюрьмы

— Разрешите, ваше величество, изложить мой план, который будет гарантировать абсолютную безопасность августейшей семьи?

Заключенный камеры номер 38 Ежи Павельский сидел на табурете и с интересом читал книгу. Его апатия исчезла без следа. Он был оживлен, охотно разговаривал с охраной и с некоторыми из товарищей по несчастью. Правда, на двери камеры по-прежнему красовалась буква «И», но надзиратели сквозь пальцы глядели на мелкие отступления от правил. Тюрьму от улицы отделяет высокая стена. А еще выше барьеры — хоть они и не из кирпича, но местных обитателей отделяют от жизни. И тем не менее за тюремными стенами все всё знают. Новости проникают сюда какими-то таинственными путями. Поэтому и охране, и заключенным было прекрасно известно, что в деле узника 38-й камеры произошли перемены к лучшему. Да и сам он каждый день ждал, что прокурор опять вызовет его на допрос, но дни проходили, и ничто не нарушало его покоя. Со времени последней беседы у прокурора минуло две недели.

В глазах государя мелькнула какая-то живинка, но, видимо, испугавшись, что его собеседник заметил это, сразу же отвернулся к окну:

Время приближалось к одиннадцати. Час ежедневной прогулки. Поэтому арестованного не удивили приближающиеся шаги и звук поворачиваемого ключа.

— На прогулку? — спросил он стоявшего у двери надзирателя.

— Да, пожалуйста, но лишь вкратце.

— Собирайтесь. С вещами. На свободу.

— Я? На свободу? — Павельский, казалось, не понял, о чем речь.

А ведь я на голову выше его, подумал Герасимов; масенький у нас самодержец, хлипкий… Засандалить в него пару пуль — завтра б стал самым знаменитым человеком мира, во все б исторические учебники вошел. А что? Сговориться б заранее со Столыпиным, убрать Дедюлина со Спиридовичем, на коня — и был таков! Что там всякие Робеспьеры да Кромвели?! Ге-ра-си-мов! Ух, прогремело б! Или зарезать. Вообще никакого шума. Под мышки взять, за стол оттащить, посадить в кресло, мол, работает венценосец, хрена б догнали… Назавтра — республика, меня чествуют спасителем нации, герой освободительной борьбы… Эх, с Азефом бы такое дело провести, Столыпин не пойдет, силен-силен, а в самом нутре — слабак, постоянно оглядывается, хитрит с самим собою, боится открыто ощериться.

— Раз говорят: на свободу, значит, на свободу. Быстро собирайте вещи, потому что у ворот вас ждут, а надо еще все оформить в канцелярии.

Арестованный заторопился, но дело пошло с трудом. Руки дрожали. Скромное имущество обитателя одиночной камеры то и дело валилось из рук на пол.

— Самым надежным местом встречи я полагаю Ревель, ваше величество.

— Что вы копаетесь, можно подумать, будто вам уходить не хочется, — добродушно ворчал надзиратель.

— Я не ожидал…

— Почему? Там же инородцы. Русские люди на своего государя руку никогда не поднимут, только инородцы…

— Вы, наверное, единственный во всей тюрьме, кто не ожидал. Другие всегда ждут. Некоторые лет десять. Надеются на амнистию, на досрочное освобождение. Быстрее, быстрее.

— Я готов, — сказал Павельский.

— Это, конечно, так, ваше величество, вы совершенно верно изволили заметить, — кивнул Герасимов, подумав, что Каляев, Савинков, Сазонов, Никитенко с Наумовым, не говоря уж про Халтурина и Софью Перовскую, были чистокровными русскими, — но Ревель можно блокировать со всех сторон, да и гавань там прекрасная; британскую эскадру разместим в полнейшей безопасности, как и фрегат вашего императорского величества… Встреча пройдет на воде, минимум спусков на сушу… Две великие морские державы встречаются на воде, — вполне подлежит толкованию в прессе… В этом случае, даже если бы бомбистам и удалось проникнуть в Ревель — хотя практически я такую возможность исключаю, — то уж на корабли доступ им совершеннейшим образом закрыт.

— Загляните во все углы. На кровать смотрели? Чтобы ничего не оставалось. Даже носового платка. Если хоть что-то забудете в тюрьме, обязательно вернетесь. — Охранник крепко верил в старую тюремную примету, гласившую, что нельзя в камере ничего забывать и, перешагнув порог, нельзя возвращаться.

— Изложите ваши соображения Петру Аркадиевичу, — заключил Николай, заметив кого-то в окне, и чуть склонил голову, дав понять, что аудиенция окончена.

— Все при мне.

Выслушав Герасимова, не перебив ни разу, Азеф вздохнул:

— Ну и прекрасно. Пошли. Камера ждет уже следующего. Я читал в газетах. Сегодня пишут на первой странице. Поймали того, кто убил Зарембу. Он во всем сознался. Тоже актер. Какой-то Вуйцик.

— Да знаем мы о предстоящем визите, Александр Васильевич, знаем самым прекрасным образом.

— Вуйцик? — удивился Павельский.

— Может, и не Вуйцик, что-то вроде этого. У меня память плоха на имена. Как его? — Надзиратель наморщил лоб и сказал с оттенком торжества в голове: — Вспомнил. Зигмунт Висняк.

— Откуда же? — Герасимов искренне изумился. — Об этом здесь известно всего десятерым, да и в Лондоне стольким же!

— Висняк? — На лице помрежа отразилось крайнее удивление. Вещи, которые он держал в руках, полетели на пол.

— Ага. Висняк. Сознался, что убил Зарембу, так как тот забирал у него лучшие роли и всегда становился поперек дороги. Ни к чему Висняка не допускал, все хватал себе.

— Что за чушь!

— Так пишут в газете. То есть так Висняк говорил, когда сознался в убийстве. Верно, сегодня или завтра приведут его к нам. Дам ему вашу камеру, хоть не думаю, чтоб он долго в ней просидел.

— Повторяю, этот вопрос обсуждался на заседании ЦК неделю назад. И было принято решение готовить акт.

— Висняк? Зигмунт Висняк? Это невозможно.

— Погодите, кажется, я взял ее с собой, — охранник стал рыться в карманах. Вытащил вчетверо сложенный газетный лист. Развернул его.

— Ничего не получится, — неотрывно глядя на уродливое лицо друга, сказал Герасимов. — Встреча будет не здесь, а в Ревеле.

— У вас была изоляция и чтение газет запрещалось, но раз вы выходите на свободу, то через пятнадцать минут сами сможете купить. Читайте.

— Ну и что? — Азеф пожал плечами. — Мы рукастые. Найдем людей на флоте. Думаете, флот простил царю «Потемкина»? Казнь лейтенанта Шмидта? А Никитенко чего стоит? Вся пресса на ушах стояла, — «жертва полицейской провокации». А ведь именно он, Никитенко, моего друга Савинкова из-под петли спасал, на шлюпчонке через Черное море вывез… Словом, я против акта не возражал… Не мог: снова кто-то против меня плетет — с подачи старой змеи Бурцева…

Павельский дрожащими руками взял газету. На первой странице красовался заголовок крупными буквами на четыре столбца:


АРЕСТОВАН УБИЙЦА ИЗВЕСТНОГО КИНОАКТЕРА.
МАРИАНА ЗАРЕМБУ УБИЛ ЕГО БЛИЖАЙШИЙ ДРУГ.
ЗИГМУНТ ВИСНЯК В ПРЕСТУПЛЕНИИ СОЗНАЛСЯ


— Задушим, — усмехнулся Герасимов. — Долго ли умеючи?

«Несколько дней назад по распоряжению прокурора Ришарда Ясёлы был арестован известный актер театра «Колизей» Зигмунт Висняк. Наши читатели наверняка помнят, что 28 сентября на сцене «Колизея» по ходу пьесы прогремел выстрел. Актриса Барбара Павельская убила популярного актера театра и кино Мариана Зарембу. В игравшейся тогда пьесе «Мари-Октябрь» героиня драмы убивает на сцене предателя Ружье. Разумеется, Павельская пользовалась на сцене пистолетом с холостым патроном.

На этот раз в стволе пистолета была пуля. Выстрел в сердце оказался смертельным.

— Это — быстро, — согласился Азеф.

Это был, однако, не несчастный случай, а коварно подстроенное убийство. Чьей-то преступной рукой патрон был подменен. В результате почти четырехмесячного следствия было установлено, что убийцей является актер театра «Колизей» Зигмунт Висняк. Пользуясь невнимательностью товарищей, он заменил один пистолет другим, заряженным боевым патроном.

Висняк поочередно с Зарембой выступал в роли Ружье. 28 сентября должен был играть Висняк. Он заманил Зарембу в театр под тем предлогом, что покажет ему новое толкование роли Ружье, а перед самым выходом на сцену симулировал вывих ноги. Тогда же и произвел подмену пистолета.

— План акта намечен?

В начале следствия, как мы ранее сообщали, подозрение в убийстве Зарембы пало на помощника режиссера театра «Колизей» Ежи Павельского, который был арестован и временно находился под следствием.

— Разрабатываем.

В результате тщательного расследования, которое вел один из лучших работников Варшавского управления милиции, капитан Витольд Лапинский, были выяснены обстоятельства убийства и арестован подлинный виновник.

— Когда намерены закончить?

Зигмунт Висняк считался близким другом популярного киноактера. Сам он был актером посредственным и всеми выступлениями на сцене, в том числе и в театре «Колизей», был обязан своей жертве. Зарембе, выступавшему одновременно в кино, в театре и на телевидении, нужен был дублер, и он всегда ставил условие, чтобы в этой роли выступал Висняк. Его называли даже «тенью Зарембы». Как в известной средневековой легенде, тень убила хозяина.

— Как скажу вам подробности, — отчего-то рассердился Азеф, — так и узнаете…

Причиной преступления была болезненная зависть Висняка, который вообразил себя гениальным актером и считал, что Заремба сознательно низводит его до роли дублера, мешает прославиться на сцене. На состояние убийцы повлияло и то, что он давно был наркоманом.

Перед лицом неопровержимых доказательств преступник уже на первом допросе признал себя виновным.

Вернувшись в номера, Азеф забрался в ванну, долго отмокал в голубой воде (бросил кусок французского ароматного мыла, чтоб пенилось и кожа благоухала), обсуждая ситуацию с самим собой.

Как нам сообщили, безосновательно подозревавшийся в убийстве помощник режиссера театра «Колизей» Ежи Павельский будет освобожден из-под ареста сегодня. Директор театра Станислав Голобля заявил нам, что как он, так и другие актеры и служащие театра с большой радостью приветствуют возвращение своего доброго коллеги. Никто в «Колизее» не верил в его виновность. Хотелось бы напомнить, что помощник режиссера Ежи Павельский не кто иной, как известный в прошлом в Польше и за границей оперный певец Джованни Павелини.

Суд над Зигмунтом Висняком, который состоится в ближайшие месяцы, несомненно, явится сенсацией для столичного театрального мира».

Как всякий предатель, он постоянно жил в страхе за жизнь: после того как организовал убийство Плеве (с подачи сукина сына Рачковского, именно он намекал, что это угодно сферам), ждал ареста и петли; когда отдал Герасимову своего ближайшего друга и любимца Боречку Савинкова, боялся, что придушат, как и Гапона, его же питомцы, бомбисты.



Павельский долго читал это краткое сообщение. Целых три раза пробежал текст. Наконец отдал газету надзирателю.

Он мучительно, постоянно, каждую минуту думал о выходе, не отдавая себе, ясное дело, отчета, что выхода уже не было и быть не могло: рано или поздно предательство непременно всплывает наружу, причем особенно вероятно это, когда страна взбудоражена, правительственной линии нет, царствует сонная бюрократия, лишенная той реальной идеи, которая бы могла объединить народ, поставив перед ним осуществимые задачи, подкрепленные ясным законодательством, понятным не ста правозаступникам, а самым широчайшим слоям населения: «Это можно и то

— Теперь понимаю, — сказал он то ли надзирателю, то ли самому себе, — Висняк сразу же после того, как упал с лестницы, доковылял до столика с реквизитом и сел рядом. Он стонал от боли, просил вызвать «неотложку», принести из аптечки бинт, дать стакан воды. Все разбежались, стремясь ему помочь. Я — к телефону, звонить в «Скорую помощь», машинист — за водой, актеры, которые там были, — к висевшей возле гримерных аптечке. Висняк остался один и в этот-то момент подменил пистолет. Неужели это он? Вот уж не ожидал! Действительно, тень убила хозяина.

— Э, разве так бывает? — возразил надзиратель. — Тень — это тень, и больше ничего.

— Только не в театре. Бывают, видно, тени, которые убивают. Во всякой легенде есть частичка правды. Что же с ним теперь будет?

— можно, а вот сие — нельзя».

— А что может быть? Если психиатры найдут — а обследовать обязательно будут, — что он здоров, то… — с этими словами надзиратель сделал красноречивый жест, указав на шею, — каюк.