Она улыбнулась.

— Ты ведь замешан в какой-то истории с убийством, не так ли, Мартин?

Ярость охватила меня.

— Ни в какой истории с убийством я не замешан! — заявил я. — Убили двух моих близких друзей, это верно. Но «замешан», как ты говоришь, я лишь постольку, поскольку оба раза был свидетелем преступления.

— Если я не ошибаюсь, именно ты обнаружил убийцу?..

У меня не было никакой охоты спорить с Люси.

— Хочешь, чтобы я раскрыл тайну какого-нибудь убийства, тогда выкладывай все как есть, — сказал я. — Но, право, лучше бы ты обратилась в полицию.

Она съежилась в своем кресле.

— Убийство, тайну которого надо раскрыть, пока не совершено. Все еще впереди.

Трудно было поверить, чтобы Люси Лунде сошла с ума. Я сидел, уставившись на нее, и слушал, как шелестят в саду верхушки елей.

— Люси, если это шутка, то неудачная. Я не понимаю, о чем ты толкуешь. И что ты имела в виду, когда сказала «звонил каменотес»?

— Только то, что сказала: звонил каменотес и просил заплатить ему остаток денег. Он не назвал себя.

Она начала теребить пальцами носовой платок.

— Я хотела, чтобы ты нас увидел, Мартин. Увидел всю семью в этом старом доме, населенном призраками. Знаешь, с кем мы водим компанию? С членами правления Общества любителей поэзии…

— Ты говорила об убийстве, Люси. Едва ли члены правления Общества любителей поэзии замышляют убийство?

— Любители поэзии… эти чудаки! Нет, они никаких убийств не замышляют. Я упомянула их только, чтобы ты понял, какая у меня тут жизнь. До того унылая, до того убогая, совсем…

— Совсем не такая, на какую ты рассчитывала, Люси?

— Да… не такая. Дай сигарету, Мартин.

Я дал ей сигарету и поднес зажигалку. Впервые за весь вечер мне стало ее жаль. Она явно ошиблась в выборе рождественского подарка.

В одной руке она держала сигарету, в другой мяла носовой платок.

— Возможно, я привыкла бы ко всему этому, Мартин. Даже к любителям поэзии. Но сейчас… сейчас здесь творится что-то неладное. И разум и чувство — все подсказывает мне: что-то должно случиться…

— А что же тут у вас творится? — спросил я.

Она взглянула на меня в упор.

— Мой муж каждый вечер уходит из дому.

— Ну и что? — сказал я. — Вечерняя прогулка…

— Вечерняя прогулка! — Люси рассмеялась. — Хочешь знать, куда он ходит?

— Куда?

— Он ходит на кладбище Вэстре. Я знаю, потому что однажды вечером выследила его. Он ходит на могилу своей жены.

— Жена его ты, Люси.

Секунду она смотрела на меня молча, словно утеряв нить разговора.

— На ее могиле нет ни имени, ни фамилии, — сказала она.

Я знал это. О таких вещах обычно судачат в городе. Как и вообще обо всем, что не укладывается в рамки привычных представлений.

— Точнее, на могиле не было ни имени, ни фамилии, — сказала она.

Мне показалось, будто я неожиданно очнулся от сна.

— Могила по-прежнему безымянна. Но на ней появилась надпись. Как я уже говорила, позвонил каменотес, он не назвал себя, а только попросил уплатить ему остаток денег. Меня разобрало любопытство. Я пошла на кладбище посмотреть на надгробие. Знаешь, что там написано?

— Нет, — сказал я.

— «Травой ничто не скрыто».

— Не может быть! — сказал я.

Она не ответила.

— Не может быть! — повторил я. — Чушь какая-то! Похоже на стихотворение Карла Сэндберга «Трава», но там последняя строчка звучит так: «Травою все сокрыто».

Она пожала плечами.

— Я это видела собственными глазами, Мартин. И в общем, не так уж важно, написано там «все» или «ничто». Но мне кажется, это дело рук безумца, и я боюсь.

Она перестала теребить носовой платок.

— Вот почему, Мартин, я пригласила тебя сюда сегодня вечером. Чтобы ты увидел нас всех, почувствовал атмосферу в нашем доме и запомнил все, что я тебе рассказала, на случай, если со мной что-нибудь стрясется.



Приехав к себе домой на Хавсфьордсгате, я поставил машину в гараж. Лифт поднял меня наверх, и я вошел в квартиру.

Я налил себе стакан крепкого виски. Но пить не стал. Я сидел и курил сигарету за сигаретой. Насколько меня заинтересовала эта история? Настолько ли, чтобы я снова решился выйти из дому в эту мерзкую погоду?

Я погасил всюду свет и собирался лечь спать, так и не выпив виски. Но любопытство взяло верх. Я понял, что выйду на улицу и снова сяду за руль. Спустившись в гараж, я вывел машину и поехал к Фрогнер-парку.

Я оставил автомобиль у западных ворот парка. Вдали высились скульптуры Густава Вигелана.

Луна уже взошла, но поднявшийся ветер гнал по темному небу низкие густые облака. Я подумал невольно, что, вероятно, скоро пойдет снег.

Люси призналась мне, что ей страшно. Казалось, это должно было бы произвести известное впечатление. Но признание ее нисколько меня не тронуло. Я подумал лишь, что она истеричка. К тому же я был совершенно убежден, что Люси Лунде в обиду себя не даст.

Надпись на могильном камне — вот что поразило меня.

И сама по себе такая надпись могла заинтересовать кого угодно. Но то, что полковник Лунде, председатель Общества любителей поэзии, неверно цитировал Карла Сэндберга, — это было уже слишком!

Я пересек Фрогнер-парк и вскоре зашагал по территории, где были установлены скульптуры Вигелана. Каменные фигуры на мосту словно бы ожили. Я совершенно лишен воображения и не боюсь темноты. И все же мне стало не по себе. Что-то зловещее было в этих каменных мертвецах, словно вдруг оживших под темным зимним небом. Я слегка ускорил шаг.

Я миновал «Фонтан» и дошел до «Монолита». Он возвышался как гигантское древо, предназначенное подпирать небосвод.

Кладбищенские ворота оказались запертыми. Но это было неважно, я без труда перелез через них. Спрыгнув по ту сторону ограды, я зашагал по дорожке.

Я знал, где могила фру Лунде. Два года назад я был на похоронах и хорошо запомнил высокое надгробие из белого камня и перед ним — на траве — мраморного голубя.

Казалось, белый камень притягивал к себе мерцающий лунный свет: он весь излучал серебристое сияние. Но у подножия камня лежал какой-то темный предмет. Сначала мне показалось, будто это пустой серый бумажный мешок — такие иной раз сдувает ветром с грузовиков. Я подошел ближе.

И тут я увидел, что это человек.

В детстве я нипочем бы не поверил, что в жилах старой чудаковатой сестрицы полковника Лунде течет хотя бы одна капля крови. Но я ошибался. Кровь у нее была: белый голубь был весь залит ею так, что в темноте казалось, будто он вытесан из черного мрамора.

Пошел снег. Он падал крупными, рыхлыми, влажными хлопьями, словно кто-то сыпал его из мешка.

Снежные хлопья, коснувшись тщедушного тельца фрёкен Лунде, сразу же таяли. Она лежала, скрючившись, у самого надгробия — кто-то, видно, с невероятной силой толкнул ее на него.

Снежные хлопья сразу же таяли на залитом кровью мраморном голубе.

Но на земле уже образовался белый покров, И в то самое мгновение—быть может, какую-то долю секунды, когда я увидел маленькую фрёкен Лунде, кровь и пелену снега на земле, — я успел заметить еще кое-что. Перед надгробием были ясно видны на земле следы чьих-то ног. Крупные влажные хлопья снега быстро засыпали эти следы, но я по-прежнему четко их различал. Отпечатки маленьких ботинок и ботинок побольше. Следы кружили на месте, то сходясь, то отдаляясь друг от друга, и со всей очевидностью свидетельствовали об одном. О борьбе, которая здесь разыгралась.

И в ту же долю секунды, когда я застыл в январской мгле у высокого надгробия на кладбище Вэстре, мой взгляд выхватил надпись на камне: «Травой ничто не скрыто».

Я осторожно перевернул фрёкен Лунде — так, чтобы увидеть ее лицо.

Кровь шла из раны на голове — лоб у сестры полковника был рассечен от брови до волос. Кровь продолжала сочиться, но, видно, совсем недавно била струей.

Взяв фрёкен Лунде за запястье, я стал нащупывать пульс. Рука у нее была холодная как лед, и от страха у меня сжалось сердце. Отыскав наконец ее пульс, я ощутил слабое биение.

Я осторожно приподнял ее. Она была такая легонькая, будто и не человек вовсе, Странная маленькая фрёкен Лунде. Я знал, что нельзя терять ни секунды, И вдруг я увидел сумку для рукоделия, в которую она положила книги, — сумка была наполовину скрыта надгробием. Я заметил ее уже после того, как взял фрёкен Лунде на руки. Я не стал поднимать сумку. Надо было спешить.

Для того чтобы снова перелезть через запертые ворота, мне пришлось перекинуть фрёкен Лунде через плечо. Не очень-то подобающая поза для дамы, но выбора у меня не было. Затем я снова взял ее на руки.

В лицо мне летел мокрый снег, а я спешил со всех ног мимо скульптур Вигелана к улице Киркевай. Никто не встретился мне на пути. В эту мерзкую погоду улица Киркевай тоже была пуста. Крышу моего синего «фольксвагена» устлали снежные хлопья — теперь уже не такие влажные и рыхлые. Ветер утих, луна скрылась за облаками, и валила снежная крупа — белая, холодная, плотная.

«Отпереть мою собственную машину и уложить фрёкен Лунде на заднее сиденье? Это неприлично, — подумал я. — Я должен держать ее на руках и оберегать ее».

Мне повезло. Со стороны Майорстюэн показалось пустое такси. Я вышел на середину улицы, и такси тотчас же остановилось.

Шофер был совсем молодой, видимо, студент, решивший подработать во время рождественских каникул. Он выскочил из машины и распахнул заднюю дверцу₀ Я пригнулся и влез в машину с фрёкен Лунде на руках Она не шевелилась, и я не мог понять, дышит она или нет. У меня было такое чувство, словно я держу на коленях ребенка.

Молоденький шофер сел за руль.

— В пункт «скорой помощи»? — спросил он, глядя на меня в зеркальце.

— В Уллеволскую больницу, — сказал я.

— Хорошо. Она умерла?

— Нет. Но нельзя терять ни секунды.

Он рванул машину с такой силой, что задние колеса забуксовали на скользком как мыло асфальте, Шофер сбавил газ. Затем — в нарушение правил уличного движения — он переехал через трамвайные рельсы, свернул прямо на Киркевай и повел машину по направлению к Майорстюэн.

— Есть у тебя радио? — спросил я.

— Есть.

— Можешь связаться с полицией?

— С полицией?

— Будь добр, делай то, что я тебе говорю.

— Хорошо. Я сейчас вызову нашу центральную, а она известит полицию. Что передать?

Он снова взглянул на меня в зеркальце. Мы остановились на перекрестке у Майорстюэн: он ждал зеленого света.

— Попроси полицию вызвать инспектора Карла-Юргена Халла и доктора Кристиана Бакке. Пусть немедленно явятся в третье терапевтическое отделение Уллеволской больницы. Скажи, что дело спешное. И что вызывает их доцент Бакке.

Он снова включил мотор. Затем нажал какую-то кнопку.

— Такси № 5022 следует в Уллеволскую больницу, третье терапевтическое отделение. Попросите полицейского инспектора Карла-Юргена Халла и доктора Кристиана Бакке немедленно явиться туда. Просьбу передал доцент Бакке.

У него была поразительная память. «Наверно, студент-филолог», — подумал я.

— Как по-твоему, сколько времени им потребуется, чтобы добраться туда? — спросил я.

— Это зависит от их расторопности.

Разумеется, он был совершенно прав.



Мне пришлось повздорить с ночной сестрой в третьем терапевтическом: она требовала, чтобы я предъявил направление с пункта «скорой помощи». Все это время я стоял, держа на руках фрёкен Лунде.

И тут пришел мой брат Кристиан.

— Можете пропустить их, сестра, — сказал он.

Мы вошли в дверь, на которой висела табличка с надписью: «Заведующий отделением». Я осторожно уложил фрёкен Лунде на кушетку.

Брат достал из письменного стола стетоскоп. Расстегнув старомодное манто и странного покроя блузку на маленькой фрёкен Лунде, он стал слушать ее сердце.

В этот момент вошел Карл-Юрген.

— Я поругался с ночной сестрой, — сказал он. — Мне пришлось предъявить документы. Что случилось?

— Этого я пока еще не знаю, — сказал Кристиан. — Позови сюда ночную сестру!

Карл-Юрген вышел из кабинета.

— Кристиан, она умирает?

— Не думаю. Но она очень слаба.

В дверях показалась ночная сестра вместе с Карлом-Юргеном.

— Помогите мне, сестра.

Та не стала задавать вопросов. Осторожно приподняв фрёкен Лунде, она сняла с нее блузку. Кристиан стоял с ваткой и шприцем наготове. Он протер худенькое предплечье и сделал укол.

— Что ты ей впрыснул, Кристиан?

— Адреналин. Он стимулирует сердечную деятельность.

Мы стали ждать.

Кристиан стоял, не отнимая руки от тоненького запястья. Затем он снова достал стетоскоп. Ночная сестра слегка опустила изголовье, и голова маленькой фрёкен Лунде откинулась назад.

— Сестра, на вынос!

Я содрогнулся. Вынос… тела? Но я не смел ни о чем спрашивать. Сестра вернулась почти мгновенно с носилками. Кристиан осторожно переложил на них фрёкен Лунде.

— Подождите меня здесь. Я должен доставить ее в хирургическое отделение. Надо обработать ее лоб.

Я по-прежнему не решался ни о чем спрашивать. Карл-Юрген тоже не произнес ни слова. Кристиан, ночная сестра и носилки с фрёкен Лунде исчезли за дверью. Только тогда Карл-Юрген встрепенулся.

— Что случилось, Мартин? Зачем ты меня вызвал? И кто эта маленькая дама?

В голове у меня была какая-то странная пустота. Но все же, как мог, я рассказал ему о странном обеде, на котором мне пришлось побывать сегодня.

— И потом ты пошел на кладбище Вэстре?

Тогда я рассказал ему о надписи, высеченной на надгробном камне. Но Карл-Юрген нисколько не удивился. Он и прежде был равнодушен к поэзии.

— Стало быть, вот зачем ты пошел на кладбище, Мартин. Чтобы увидеть эту надпись. Так поздно?

— Надпись — это и есть самое важное, Карл-Юрген.

— Настолько важное, что ты не мог потерпеть до завтра?

У меня не было ни времени, ни сил объяснять ему, какая зловещая атмосфера царила во время обеда в том мрачном доме на Холменколлосене.

— Да, Карл-Юрген, настолько. Ты же сам теперь видишь, что это было очень важно.

— Как ты проник на кладбище?

— Я перелез через ограду там, где начинается территория со скульптурами Вигелана.

— Ворота были заперты?

— Да.

— И ты нашел ее у могилы? Она споткнулась и ударилась о камень?

— Послушай, Карл-Юрген! Она не споткнулась. У меня сейчас нет времени вдаваться в детали. Но ее сбили с ног ударом сзади или, может, с силой толкнули на камень. Она лежала, скрючившись, у надгробия… А люди не падают скрючившись.

Карл-Юрген взглянул на меня своими светлыми глазами. Глазами, которые всегда видели человека насквозь, глазами, которые всегда улавливали, что важно, а что нет. Я тоже смотрел на него в упор.

И, как всегда, глаза его не ошиблись.

Он поднялся с кушетки, подошел к письменному столу Кристиана и снял телефонную трубку. Я сидел, глядя, как он набирает номер: 42-06-15. Уголовная полиция города Осло.

Карл-Юрген продиктовал в телефонную трубку свои приказания.

Я знал: не пройдет и десяти минут, как его люди оцепят все пространство вокруг высокого камня с маленьким мраморным голубем, забрызганным кровью. Вокруг высокого камня со странной надписью: «Травой ничто не скрыто». Снова я сидел и смотрел на часы, висевшие над дверью.

Казалось, проходит целая вечность всякий раз, прежде чем секундная стрелка завершит свой круг и минутная с громким сухим щелчком перескочит на следующее деление. Карл-Юрген тоже сидел и смотрел на часы. Вопросов он мне больше не задавал.

Но я не обольщался. Я знал, что он вытянет из меня все подробности этого страшного вечера, И я был готов помогать ему всем, чем только смогу. Человек, у которого хватило жестокости ударить маленькую фрёкен Лунде, не вызывал у меня сочувствия.

Признаться, я несколько недоумевал, отчего Карл-Юрген не уходит. Казалось, он должен поспешить на кладбище Вэстре. Очевидно, он полагался на своих людей. И все же… Я хорошо знал Карла-Юргена. Настолько хорошо, что не сомневался: посчитай он нужным быть сейчас на кладбище, никакая сила в мире не могла бы его остановить, Значит, что-то другое представлялось ему более важным. И кажется, я догадывался, почему он все еще здесь.

Карл-Юрген, как и прежде, сидел на кушетке, я на стуле. Так мы сидели вдвоем и смотрели на часы. Мы уже провели в кабинете Кристиана шестнадцать минут и одиннадцать секунд.

Как раз в это время брат вернулся.

Он был в белом халате, вместе с ним в комнату ворвался приторный запах операционной. Кристиан сел за свой письменный стол. Нам ни о чем не пришлось его спрашивать. Он достаточно хорошо знал нас обоих.

— Все в порядке, — сказал он. — Она выкарабкается. Обойдется даже без переливания крови. Я зашивал порез у нее на лбу. Рана довольно большая, и пациентка потеряла много крови… Она уже пришла в себя.

И тут Карл-Юрген задал вопрос, которого я ожидал:

— Можно мне с ней поговорить?

Кристиан поднял на него глаза.

— А ты не мог бы подождать до завтра?

— Мартин думает, что кто-то ударил ее сзади.

— На затылке у нее нет никаких ранений…

— Значит, ее изо всех сил толкнули на камень. Так полагает Мартин. Ты ведь понимаешь, что тут дело серьезное?

— Да, — сказал Кристиан. — Я понимаю, что тут дело серьезное. Но я не хочу ее утомлять. Она еще слаба… Впрочем, она спрашивала о тебе, Мартин. Она во что бы то ни стало хочет поговорить с тобой. Она твердит, что это очень важно — ей надо поговорить с тобой. Но ее нельзя утомлять.

Я вскочил.

— Пойдем вместе! — сказал Карл-Юрген.

— Хорошо, — сказал Кристиан. — Я сам прослежу за тем, чтобы вы у нее не засиживались. А командую здесь я.



Она лежала в больничной палате, прикрытая одеялом, аккуратно заправленным под матрас, с забинтованной головой: ее почти не было видно. На какой-то миг мне даже показалось, будто койка пуста.

И тут я увидел ее лицо. Оно было гладкое, без единой морщинки и удивительно моложавое. Я подумал, что ведь я, в сущности, даже не знаю, сколько ей лет.

Она смотрела на меня в упор. В глазах ее был такой призыв, такая мольба, что я сразу же подошел к ней. Я даже забыл о своих спутниках.

— Доцент Бакке…

Мне пришлось наклониться, чтобы расслышать ее слова.

— Я, я хочу вас поблагодарить за… за… я хочу вас поблагодарить за… за вашу любезность…

Любезность? Что ж, она получила старомодное воспитание.

— …Ваш брат сказал, что вы помогли мне… я упала… мне неловко, что я причинила столько хлопот…

Я никогда еще не слышал, чтобы маленькая фрёкен Лунде произнесла так много слов за один раз. И слова были такие старомодные, что я едва не ответил: «Это я должен благодарить за доставленное удовольствие». Но я вовремя спохватился.

— А это кто? — вдруг спросила она.

— Это Карл-Юрген Халл, — сказал я. — Старый друг Кристиана и мой.

Она приподнялась на постели.

— Он из полиции?

И, словно поняв, что сказала лишнее, фрёкен Лунде залилась краской.

— Почему вы решили, что я из полиции, фрёкен Лунде? — спросил Карл-Юрген.

Она не ответила. Она лишь снова посмотрела на меня — с той же беспомощной мольбой в глазах.

— Я пришел сюда, чтобы помочь вам, фрёкен Лунде, — сказал Карл-Юрген. — Я задам вам только один вопрос.

Кристиан настороженно пошевельнулся. Сестра подошла к больной.

— Фрекен Лунде, вы не заметили, следовал ли кто-нибудь за вами, когда вы сегодня вечером шли на кладбище?

На маленьком личике под белой повязкой появилось выражение безграничного страха, Она резко выпрямилась на своей койке. Ночная сестра обняла ее за плечи.

— Никто за мной не следовал, — сказала она. — Никто… я была одна… я споткнулась и упала. Честное слово… я споткнулась и упа…

Ночная сестра помогла ей опуститься на подушку. В этом детском обороте «честное слово» было что-то бесконечно патетическое. И почему-то она все время обращалась ко мне, хотя отвечала на вопросы другого.

— Я хочу домой, доцент Банке. Сейчас же домой!

Кристиан взял ее за запястье.

— Может быть, завтра, фрёкен Лунде. Может быть, через несколько дней. Прежде всего вам необходим полный покой. Сейчас все отсюда уйдут. Сестра — ее подменит на дежурстве другая — останется с вами на всю ночь, Вы можете быть совершенно спокойны. Мы дадим вам снотворное.

— Нет… нет… не хочу я никакого снотворного… я засну сама… Дайте мне мои книги… я только немножко почитаю… мои книги… мою сумку с книгами… доцент Банке, будьте так добры.

В ее голосе звучали истерические нотки. Она даже порывалась вскочить с постели. Но было так легко, чересчур легко ее удержать.

— Сестра, — только и сказал Кристиан.

И с поистине телепатическим чутьем, которое, возможно, было лишь плодом их многолетнего сотрудничества, суровая ночная сестра мгновенно поняла, чего хотел мой брат. Она протянула ему шприц. На этот раз я знал, что в нем не адреналин. И знал, что инъекция необходима. Но все равно мне это было неприятно. Мне всегда неприятно, когда человек настолько теряет над собой власть, что с ним приходится обращаться, как с невменяемым. Мне не хотелось смотреть на это — я отвернулся и взглянул на Карла-Юргена. Но он не шелохнулся. Он стоял, наблюдая за фрёкен Лунде.

— Теперь вы заснете, — сказал Кристиан. — Через минутку вы заснете. И вам будет хорошо и покойно.

Снова щелкнула минутная стрелка.

— Я упала… — прошептала фрёкен Лунде, — я споткнулась… будьте так добры… дайте… мне… мои… книги…



Выйдя в коридор, мы увидели, что у двери стоит рыжий детина средних лет в сером костюме. На лице у него было негодование.

— Мне пришлось предъявить документы! — сказал он.

Карл-Юрген улыбнулся.

— Мне тоже.

— Ну и ну! — сказал рыжий.

— Сержант полиции Эвьен, — представил его Карл-Юрген. — Он будет сидеть у этой двери всю ночь.

— Это еще зачем? — удивился Кристиан.

— Всю ночь, Эвьен. И не пропускайте никого. Никого, кроме меня или доктора Бакке, смотрите, вот доктор Бакке!

Сержант Эвьен пододвинул к двери стул и сел. Я знал: никто теперь не пройдет к маленькой фрёкен Лунде, разве что через труп самого сержанта. А глядя на него, трудно было поверить, что он способен стать трупом.

Вот тут меня впервые охватил страх. До этой минуты все было нереально, абсурдно, лишено всякого смысла. Но сержант полиции Эвьен олицетворял собой весьма весомую реальность, и его появление вселило в меня страх. Я словно вдруг осознал все, что мне довелось пережить в этот вечер.

— Ты думаешь, ей угрожает какая-нибудь опасность? — спросил я.

— Ничего я не думаю, — ответил Карл-Юрген. — Просто я выполняю свой долг. И сейчас мой долг состоит в том, чтобы не спускать с нее глаз. Мартин, не откажи в любезности заехать в полицию и дать показания. Прощай, Кристиан! И ты, Мартин! Я спешу: еду на кладбище Вэстре.



Кристиан сидел и ждал, пока я давал показания в полиции. Потом он отвез меня домой на Хавсфьордсгате.

Снег сыпал не переставая… Мы оба молчали.

Поднявшись на лифте, я вошел к себе в квартиру. И сразу же лег в постель. Но заснуть не мог. Я лежал и глядел через окно в темную январскую ночь. А снег все сыпал и сыпал.

В ушах у меня все еще звучали обрывки услышанных за день фраз. «…Он ходит на могилу своей жены… я только схожу за книгами… сделай книксен и ступай на кухню… никто за мной не шел… я споткнулась и упала…»

Я пытался закрыть глаза. Но это не помогло, передо мной все время мелькали какие-то образы. То я видел Люси, комкавшую носовой платок, то темную челку Виктории, то суровое лицо полковника Лунде, то сумку для рукоделия маленькой фрёкен Лунде.

Сумка для рукоделия.

Пойми я тогда ее роль — как я понял это впоследствии, — я мог бы предотвратить следующее покушение. Но тогда я ничего еще не понимал. Сумка с книгами маленькой фрёкен Лунде казалась чем-то обыденным и естественным в пестрой мозаике образов минувшего вечера…

На ночном столике зазвонил телефон.

У меня заколотилось сердце. Наверно, я никогда не привыкну к тому, что телефон временами звонит по ночам. К счастью, это случается редко, но все же случается. И всегда неспроста. Такой звонок не обязательно угроза, но всегда предостережение. Значит, произошло что-то необычное.

— Это Карл-Юрген. Я тебя разбудил, Мартин?

— Нет. Я не могу уснуть.

— Мартин, слушай меня внимательно. Ты сказал, что фрёкен Лунде, отправляясь на собрание Общества любителей поэзии, взяла с собой сумку для рукоделия?

— Да, — ответил я, взглянув на часы. Была половина второго, и за окном в ночной мгле по-прежнему, не переставая, шел снег. — Точнее, это не сумка для рукоделия, просто я ее так называю. Знаешь, такой матерчатый мешочек, который завязывается двумя шнурками. У моей бабушки…

— Знаю, — сказал Карл-Юрген, — У меня ведь тоже были бабушки.

— Фрёкен Лунде не держала в ней рукоделия, — пояснил я. — У нее там были книги. Я уже тебе говорил. И сумка лежала у самого надгробия. Просто я тогда не мог наклониться и поднять ее…

Короткая пауза. Потом Карл-Юрген сказал:?

— Я ее не нашел.

— Не может быть, — возразил я, — ведь она лежала у самого надгробия…

— Ее там не было. Спокойной ночи, Мартин.

— Спокойной ночи, — сказал я.



Судя по всему, для кого-то сумочка фрёкен Лунде имела большое значение — настолько большое, что этот неизвестный «кто-то» примчался к могиле на кладбище Вэстре и взял сумку уже после того, как я унес на руках фрёкен Лунде, и до того, как спустя какие-нибудь полчаса туда явилась уголовная полиция.



Я складывал в учительской книги, когда вошел секретарь директора и сказал, что меня просят к телефону, Меня всегда раздражают люди, которые звонят в кабинет директора: в учительской ведь тоже есть телефон, и всякий, кто желает поговорить с кем-либо из преподавателей, мог бы им воспользоваться.

Этим «всяким» на сей раз оказался полковник Лунде.

— Мне надо поговорить с вами, доцент Бакке. Приезжайте сейчас же. («Рота, шагом марш!»)

— Не могу: я очень занят, — сказал я, и мой раздраженный тон вполне соответствовал моим ощущениям. В конце концов я же не рядовой, а он не мой начальник.

— Это еще что?.. — начал было он. Потом замолчал. Видимо, до полковника Лунде тоже дошло, что я не его солдат.

— Извините, — сказал он. — Но это очень важно. Не будете ли вы так любезны приехать ко мне?

— А не могли бы вы приехать сюда, полковник Лунде?

— Нет… я… я хотел бы поговорить с вами наедине. Это очень важно, как я уже сказал. Мне… мне страшно.

На протяжении всего лишь одних суток вот уже второй член семейства Лунде говорит, что ему страшно.

А я, дурак эдакий, никогда не умел оставаться равнодушным к человеческому страху. Правда, не столько из сострадания, сколько из любопытства. Пожалуй, это не самый благородный мотив. Да и к тому же из-за этого моего любопытства я вечно попадал в переделки. И теперь, разумеется, меня ждало то же самое и, как всегда, ничего нельзя было предвидеть заранее.



Мне понадобилось всего лишь полчаса, чтобы доехать от школы Брискебю до мрачного дома полковника Лунде на Холменколлосене.

В центре города на мокрых улицах таял грязный снег. Но от Сместада я ехал по твердому белому насту.

Полковник Лунде сам отпер мне дверь. Он провел меня в библиотеку.

— Садитесь! — сказал он.

«Вольно». Я сел.

Он стоял и смотрел на меня. И я вдруг заметил, что этот сухой подтянутый вояка утратил прежнюю самоуверенность. Что ж, неудивительно.

В его библиотеке пахло пылью. Я люблю этот запах. В библиотеке должно пахнуть пылью. Это значит, что книгами пользуются: снимают с полок, а потом ставят на место.

— Ночью здесь была полиция. Полицейские забрали наши ботинки, — сказал он. — Моей жене и дочери пришлось дать показания. Мне самому тоже пришлось дать показания.

Было видно, что он возмущен.

— Таков порядок, полковник Лунде. Особенно в случаях, когда кто-то пытался совершить убийство.

— Совершить убийство?..

Он был растерян. Рота уже не выполняла его приказов с прежней военной четкостью. А тут еще рапорт, не предусмотренный уставом.

— Не хотите ли стаканчик портвейна, доцент Бакке?

— Нет, спасибо. Я по утрам не пью.

— Да, но ведь…

Вид у него становился все более растерянный. И все менее молодцеватый. Он сел.

— Доцент Бакке, вы заговорили об убийстве. Я не в силах этому поверить. Не могу себе представить, чтобы кто-то хотел убить Марту Лунде.

Марта. Я никогда не знал ее имени. Но оно ей очень подходит. Марта.

Он шагнул к буфету и достал оттуда графин с портвейном, Это был старинный хрустальный графин — такой же стоял в шкафу у моего деда. Поразительно, сколько раз за последние сутки мне довелось вспомнить бабушку и деда.

— Надеюсь, вы разрешите мне…

Он и в самом деле спрашивает у меня разрешения.

— Разумеется, — сказал я.

Он налил себе рюмку к отпил глоток. Маленький глоток, который он потом долго смаковал.

— Возможно, вы удивлены, что я попросил вас приехать, доцент Бакке?

— Нет, — сказал я. — Ведь это же я обнаружил фрёкен Лунде. Но вы сказали, что вам страшно. При обычных обстоятельствах я, признаться, не поверил бы, что вы способны испытывать страх, но сейчас я вижу, вы в самом деле испуганы.

— Это не то, что вы думаете, — сказал он.

Во мне шевельнулось любопытство. Я не знал, что на его взгляд, я должен был думать.

— Речь идет о моей дочери… — сказал он.

Это было так неожиданно, что я совершенно машинально сделал то, что делают все курильщики. Я потянулся за сигаретами. Они были у меня в кармане пиджака.

— Разрешите закурить?

— Пожалуйста.

Я зажег сигарету. Полковник пододвинул мне оловянную пепельницу с розочками вдоль краев.

— Моя дочь была очень привязана к своей тете… она ее очень любила…

— «Была», полковник Лунде? Неужели с юной фрёкен Лунде что-нибудь случилось этой ночью?