— Умно, — проворчал, качая головой, Шлайфштайн, когда Профессор изложил ему весь план. — Лицо… Я бы хотел увидеть его лицо, когда он все узнает. Но что вы приберегли для нашего итальянского друга?
— Для Луиджи — или Джи-Джи, как его все называют — у меня запасено нечто особенное. Слабости есть у каждого, Вилли. У каждого. У Санционаре их просто больше, чем у большинства людей. Я бы сказал, что у него две ахиллесовы пяты.
— Какие же?
— Прежде всего, жадность. Как и Гризомбр, он обожает красивые безделушки. И обожает женщин, на которые их можно вешать. Больше всего свою Аделу Асконту. Дама эта очень ревнивая. Санционаре, как и многие представители его народа, человек суеверный. Римская церковь всегда эксплуатировала природные особенности итальянцев и испанцев. Вы верите, что Санционаре, этот безжалостный уголовник, до сих пор исполняет свои обязанности перед католической церковью с притворной набожностью невинного? Избавительные оговорки в его религии прописаны с ловкостью, свойственной обычно лишь акулам юриспруденции. Используя все эти элементы, я верну нашего друга в европейскую криминальную семью. Для Санционаре у меня готова ловушка.
— Так вы говорите, слабости есть у всех? — спросил Шлайфштайн с тем обманчиво простодушным выражением, которое обманывало столь многих.
Голова у Мориарти качнулась.
— Меня вам не поймать, Вилли. Для того чтобы стать первым в нашем опасном бизнесе, нужно отдавать себе отчет в собственных слабостях. В собственных пороках. Я знаю свои и не даю им воли.
Возвращаясь в дом на Альберт-сквер, Мориарти размышлял о собственной слабости — всепоглощающем желании встать во главе криминальной Европы и низвергнуть в позор и бесчестие Кроу и Шерлока Холмса. Желание это овладевало им и не отпускало, затягивая порой с такой силой, что он бросался в крайности, подобно тому, как утопающий в поисках спасения хватается за соломинку.
Помимо поступающей в дом на Альберт-сквер доли от краж и грабежей, туда стекалась и всевозможная информация, которая при умелом использовании также могла приносить немалую прибыль. Информацию эту, образно выражаясь, соскребали с уличных камней, подхватывали в пивных, вычерпывали из пахучих сточных канав. Армия шпиков, информаторов, наблюдателей, численность которой составляла десятки человек до вынужденного бегства Мориарти из Англии, снова набирала силу. Собранные данные поступали сначала к Берту Спиру, а затем, просеянные и рассортированные, к самому Профессору. Так, в конце января прошел слух, что француз Гризомбр, прибыв в Лондон, провел здесь два дня и возвратился во Францию уже не один, а в сопровождении малорослого бородатого портретиста, Реджинальда Лефтли. Услышав об этом, Мориарти восторжествовал — план сработал, и теперь оставалось только ждать, когда курочка высидит яичко. Так было всегда. Достаточно лишь сделать предложение, показать наживку — и человеческая природа со всеми ее слабостями, желаниями, причудами и капризами сделает остальное.
В начале февраля Сэл Ходжес принесла известие, повергшее Профессора в восторг.
— Наша девочка в доме Кроу дает знать о себе, — заметила она почти равнодушно, уже собираясь улечься в постель.
— Вот как. — Мориарти вопросительно взглянул на нее. — И что же?
— Все хорошо. Лучше и быть не может, — усмехнулась Сэл. — Хозяин без ума от нее. Пишет, что тот едва ли не лезет ей под юбку, даже в присутствии жены.
— Пленник похоти, — расхохотался Мориарти. — Да, в таком состоянии мужчина забывает обо всем, даже о совести. Сколь много почтенных мужей потерпели крах из-за пары ясных глаз, упругого бюста и жаркого дыхания греховной страсти.
Сэл взглянула на него из-под полуопущенных ресниц.
— A y тебя, Джеймс, есть совесть? Мне бы хотелось думать, что есть. Иди же сюда да поспеши, пока я совсем не растолстела. Покажи мне, что такое греховная страсть.
Посреди забот и суеты Профессор находил время и для своего давнего увлечения — фокусов с картами. А еще, более чем когда-либо, он уделял внимание искусству преображения. Некоторые трансформации давались легко; например, ему требовалось всего лишь несколько минут, чтобы перевоплотиться в своего старшего брата — аскетичного ученого, сухопарого, с запавшими глазами и высоким открытым лбом. Теперь же, порой делая над собой усилие, он каждый вечер работал над образом, который должен был стать его величайшим достижением и триумфом. Сидя перед зеркалом, за закрытой дверью, Мориарти упорно трудился над лицом и телом, готовясь к роли человека, известного повсюду, равно узнаваемого и бедняками, и богачами, знаменитого во всем мире. К концу февраля он добился поразительного сходства.
Седьмого марта, за день до назначенного Жану Гризомбру срока, американец Джарвис Морнингдейл прибыл с секретарем и немалым багажом в отель «Гросвенор». Никаких сообщений для него не было, но уже в первый вечер он принял по крайней мере три звонка.
На следующий день, 8 марта, из Парижа пришла телеграмма. В номер ее принесли в десять часов утра, когда американец принимал завтрак. Текст гласил: «Леди готова встретиться. Жорж». Через полчаса после получения телеграммы Морнингдейл и секретарь покинули отель. Человек, решивший проследить за ними, увидел бы, что они взяли кэб на углу Виктория-стрит и Бэкингем-Пэлас-роуд и отправились в сторону Ноттинг-Хилла. Доехав до Альберт-сквер, секретарь сошел и скрылся в доме номер пять, где пробыл два часа, после чего вернулся в «Гросвенор», но уже имея при себе плоский продолговатый футляр.
Тем временем Джарвис Морнигдейл спустился в главное фойе отеля и сообщил дежурному портье, что ожидает некоего торговца предметами искусства из Парижа. Он также сказал, что, возможно, купит пару картин, а потому хотел бы, чтобы к нему в номер доставили пару мольбертов.
Запрошенные мольберты принесли после полудня и под личным наблюдением гостя установили в гостиной, один против другого.
Во второй половине дня управляющий отелем, уединившись в своем кабинете, просматривал по обыкновению список постояльцев. Внимание его привлекло имя гостя из Америки, Джарвиса Морнингдейла. Управляющий вспомнил, что оно уже встречалось ему где-то. И не в предварительном заказе от имени секретаря, а в какой-то официальной бумаге. Факт этот вызвал неясное беспокойство, которое не отпускало управляющего до конца дня.
В начале шестого к стойке дежурного подошли трое мужчин, один из которых спросил, где они могут найти мистера Морнингдейла. Портье поинтересовался, ждет ли их мистер Морнингдейл, на что они ответили утвердительно.
— О, вы, должно быть, господа из Парижа! — с елейной улыбкой воскликнул дежурный.
Один из троих, крупный мужчина устрашающей внешности с рваным шрамом, пересекающим щеку от виска до уголка рта, ответил вежливой усмешкой:
— Нет. Мы из детективного агентства Донрума. Мистер Морнингдейл желает просмотреть несколько картин, и нам поручено обеспечить сохранность предметов искусства. Это не только в его интересах, но и в ваших.
Портье согласился и поручил мальчишке-посыльному отвести Спира и братьев Джейкобс в апартаменты мистера Морнингдейла.
Уже собираясь на обед, управляющий вспомнил, где видел весь день не дававшее покоя имя. Торопливо вернувшись в кабинет, он выдвинул ящик стола и принялся просматривать полученную корреспонденцию. Через пару минут в руках у него оказалось письмо — официальная бумага с гербом столичной полиции.
Данное письмо направляется во все лондонские отели. Речь не идет ни о конкретном преступлении, ни о конкретном преступнике. Тем не менее, нам крайне необходимо поговорить с американским джентльменом, неким мистером Джарвисом Морнингдейлом. Если вышеуказанный джентльмен зарезервирует место в вашем отеле или остановится в нем в качестве гостя, мы настоятельно просим вас безотлагательно связаться лично с инспектором Энгусом Маккреди Кроу из отдела уголовных расследований Нью-Скотланд-Ярда. Поступив таким образом, вы, возможно, убережете мистера Морнингдейла и себя от больших неприятностей.
Письмо было подписано самим инспектором Кроу и датировано началом февраля. Как оно прошло мимо внимания управляющего, оставалось только догадываться. Не теряя времени, управляющий позвонил в полицию и услышал, что инспектор Кроу уже ушел и будет только утром. «Что ж, дело потерпит до утра», — решил управляющий. Он, наверное, мог бы спросить номер домашнего телефона инспектора, но не стал. Впрочем, такой звонок все равно бы ничего не дал. В тот вечер Сильвия Кроу коротала вечер в одиночестве. Муж ее, как она считала, задержался на работе, а у служанки как раз выдался выходной.
Отель «Гросвенор» расположен у вокзала Виктора, и гости попадают в него со стороны оживленной Виктория-стрит с ее нескончаемым потоком кэбов и подвод, а также зеленых и желтых омнибусов, с утра до полуночи подъезжающих к вокзалу и отъезжающих от него.
Из всех отелей, управляемых совместно с железнодорожными компаниями, «Гросвенор» был, наверное, самым большим, а потому всячески старался соответствовать высоким стандартам обслуживания.
Вечером 8 марта 1897 года за отелем наблюдали со всех сторон. Прилично одетые мужчины и женщины поочередно патрулировали Бэкингем-Пэлас-роуд, с которой просматривалась большая часть отеля. Группа поменьше, члены которой маскировались под нищих, носильщиков и путешественников, стерегла главный вход и другие подходы к отелю со стороны железнодорожного вокзала. Мориарти полагал, что Гризомбр захочет передать картину как можно скорее после прибытия в Лондон и, сойдя с поезда, направится прямиком в отель, чтобы обменять привезенное сокровище на предложенное Джарвисом Морнингдейлом огромное состояние.
Кроме того, Профессор считал, что должен находиться в отеле и по вечерам начиная с восьми, поскольку незадолго до этого времени на вокзал прибывает поезд, удачно сочетающийся с расписанием пакетбота из Европы.
И, наконец, Мориарти думал, что в отель подгоняемый жадностью Гризомбр пожалует в первый же по прибытии вечер. В этом, как и во всем остальном, его предположения оказались верны. Едва поезд из Дувра остановился и француз ступил на платформу в сопровождении двух телохранителей, как к нему подошел переодетый носильщиком агент Профессора. Поставив на тележку четыре чемодана, он подал условленный сигнал, означавший, что гость распорядился доставить их в отель «Гросвенор». Никто из французов не обратил внимания на трех стоявших в стороне мальчишек и, соответственно, не заметил, что один из них промчался по платформе и махнул следующей группе наблюдателей, состоявшей из трех мужчин и парнишки — на этот раз в форме почтовых служащих. Еще через несколько секунд парнишка в форме уже передал желтый телеграфный конверт дежурному портье в отеле «Гросвенор». В свою очередь получивший конверт посыльный моментально доставил его в номер на третьем этаже, где находились апартаменты мистера Морнингдейла.
Французы еще не добрались до отеля, а Мориарти уже знал об их прибытии.
— Итак, они здесь. — Он показал конверт всем присутствующим — Гарри Алену, Спиру и братьям Джейкобс. Они собрались в гостиной, одна дверь которой вела непосредственно в коридор, а две другие — в спальни, которые занимали Аллен и Мориарти. — Время у нас есть, но лучше приготовиться заранее. Гарри, принеси даму.
Гарри Аллен повернулся и направился в комнату Профессора, где на кровати, прикрытая черной накидкой, покоилась «Мона Лиза». На той же кровати, словно приготовленные для некоего спектакля, лежали вещи, в которые Мориарти облачался, когда хотел предстать в обличье своего брата-ученого, — брюки в полоску, белая рубашка и шейный платок, длинный черный сюртук и плечевые ремни. На полу стояли ботинки со специальными подкладками. Все остальное, что требовалось для преображения, находилось на туалетном столике.
Было там и кое-что еще: любимое оружие Профессора — автоматический пистолет «борхардт», подаренный Шлайфштайном три года назад, когда они встречались в Лондоне и обсуждали план создания континентального альянса; бутылка скипидара, мастихин и сухая тряпица.
Гарри взял картину, подержал несколько мгновений в руках, стараясь даже не дышать на нее, и вынес в гостиную, где сам Мориарти помог установить ее на мольберт, ближайший к двери в спальню. Затем Аллен накрыл «Джоконду» черной накидкой и проверил, не соскользнет ли она от случайного прикосновения.
— Наши друзья сейчас умываются и приводят себя в порядок, — обратился к квартету приближенных Мориарти. — Но я вовсе не хочу, чтобы нас застали врасплох. Все по местам. Будем ожидать в полной готовности.
Все четверо кивнули. Бертрам Джейкобс и Альберт Спир направились в комнату Гарри Алена, тогда как Уильям Джейкобс вышел — с хитроватой ухмылкой — через главную дверь.
В коридоре он остановился. Прислушался. Никого. Ярдах в пятнадцати по коридору находилась кладовка для метел. Метнувшись к ней, Уильям открыл дверцу, втиснулся в узкое пространство и притворил дверцу, едва не прижав ею себе нос.
Ждать пришлось минут сорок. Наконец Гризомбр и двое его громил, один из которых нес плоский футляр, поднялись на третий этаж.
Ранее они осведомились в фойе насчет мистера Джарвиса Морнингдейла, и портье, услышав французский акцент, сказал, что их уже ждут. Пройдя все необходимые для регистрации формальности, Гризомбр заявил спутникам, что намерен избавиться от картины как можно скорее и не собирается задерживаться в Лондоне сверх необходимого. Хотя они и заказали номер, он предпочел бы успеть на ночной поезд до Дувра с тем, чтобы уже к утру возвратиться в Париж богатым человеком.
На стук в дверь ответил Гарри Аллен, и Морнингдейл шагнул навстречу гостям.
— Входите, господа. Признаюсь, я так и думал, что вы не заставите меня ждать.
Дверь закрылась. Рукопожатия… бренди… улыбки… Уильям Джейкобс выскользнул из кладовки и занял пост у апартаментов Морнингдейла.
— Итак, она у вас, — сказал американец, не сводя глаз с плоского футляра в лапище телохранителя.
— Она у меня. — Гризомбр мельком посмотрел на футляр. — И будет вашей, мсье Морнингдейл, если у вас есть деньги.
Американец нетерпеливо прищелкнул языком.
— Деньги… Деньги не проблема. Они, конечно, здесь. Но для начала позвольте мне посмотреть на нее. Давайте взглянем на то, что вы принесли.
Гризомбр потер щеку.
— Мсье, эта сделка основывалась на доверии, и я…
— На доверии, подкрепленном пятью тысячами фунтов. Это уже не просто доверие. Покажите картину.
Голос его почти сорвался на обычный, но этого никто не заметил. Немного поколебавшись, Гризомбр кивнул человеку с футляром. Тот достал ключ, поставил футляр на пол, открыл замок и вытащил завернутую в бархат картину. Гарри Аллен тут же шагнул к нему, чтобы взять ее и поставить на свободный мольберт.
— Минутку. — Морнингдейл вышел вперед, жестом остановив секретаря, прежде чем тот развернул бархат. — Я хочу взглянуть на нее сзади. Есть определенные опознавательные знаки.
Гризомбр потемнел, словно на его лицо набежала тень грозовой тучи.
— Намекаете, что я могу вас обмануть?
— Ш-ш-ш… — Морнингдейл успокаивающе поднял руку. — Не надо гневаться, Гризомбр. Обычная мера предосторожности. На правой стороне панели есть особые отметки и кое-что еще… трещинки, мазки, потертости вокруг рта, пятнышки на указательном пальце правой руки… Звучит как медицинский отчет, да? Ну вот, посмотрите сами, справа. — Картину наконец развернули и повернули так, чтобы все могли ее видеть. — Поставь на мольберт, Гарри.
Гарри забрал портрет у телохранителя и начал устанавливать на подставку. Словно лишь теперь заметив, Гризомбр кивком указал на второй мольберт.
— А это что такое?
— Ничего. Какая-то мазня. — Морнингдейл вскинул брови. — Один делец попытался выдать это за неизвестного Рембрандта. Я покажу ее вам… позже. Ах… — Он отступил, с восторгом любуясь «Моной Лизой». — Ну разве она не прекрасна? Вечная загадка. Изученная, но так и не познанная. Шедевр на все времена. Нить, связующая нас с истинным гением.
Перед ним, несомненно, была копия, написанная рукой Лабросса. Интересно, насколько хорошо выполнил свою работу Лефтли? Не опустил ли стандарт? Американец усмехнулся — в любом случае Лувр никогда ничего не признает, даже если поймет, что у них не оригинал. Он подошел ближе и внимательно осмотрел картину.
— Кто делал копию?
— Как вы и предложили, Реджинальд Лефтли. — Гризомбр встал рядом.
— И как? Хороша?
— Как две капли воды.
— Мистер Лефтли не проболтается? Он ведь бывает не в самых приличных заведениях.
— Мистер Лефтли, — негромко сказал Гризомбр, — будет нем как могила.
— Понятно. С какой стати с кем-то делиться, верно?
— Как насчет денег?
— Сейчас. Как… э… как произошла замена?
— Как я и говорил, трудностей не возникло. Одно из окон оказалось разбитым. Как раз в Салоне Карре. Пришлось вызывать стекольщика. Музей закрыли. Стекольщик работал в зале один.
— Понятно.
— Закончилось все печально, мсье Морнингдейл. Весьма печально. На следующий день стекольщик погиб. Несчастный случай по дороге на работу. Попал под лошадь. Прискорбно. Итак, что с деньгами?
— Вы отлично поработали. — Морнингдейл посмотрел ему в глаза. Сделка стоила трех жизней. — Отлично. Пришло время рассчитаться, мсье Гризомбр. Прошу извинить, джентльмены, я на минутку. Мой секретарь нальет вам по стаканчику. Садитесь, друзья мои. — Он повернулся и медленно побрел в спальню.
На этот раз ему понадобилось шесть минут. Когда он вернулся в образе профессора Джеймса Мориарти, некогда известного математика, автора трактата о биноме Ньютона и «Динамики астероида», три француза сидели на диване между двумя мольбертами, а Гарри Аллен стоял у двери, держа руку за пазухой. Едва Мориарти переступил порог, как дверь второй спальни тоже открылась и оттуда, держа наготове револьверы, выступили Спир и Бертрам Джейкобс. В тот же миг из коридора вошел вооруженный Уильям Джейкобс.
Гризомбр и его подручные встрепенулись и потянулись было за спрятанным оружием, но замерли, осознав, что потенциальная опасность сложившейся ситуации слишком велика.
— Рад вас видеть, Жан, — негромко сказал Мориарти. — Мистер Джарвис Морнингдейл шлет вам наилучшие пожелания, но помочь больше не сможет.
Гризомбр как будто окаменел. Телохранители сердито нахмурились, когда Берт Спир забрал у них револьверы, но сопротивляться не рискнули.
— Я действительно должен вас поздравить, мсье Гризомбр, — голосом американца продолжил Профессор. — Пришло время рассчитаться.
— Я так и знал, что тут что-то не так. Чувствовал, что видел вас где-то, — прохрипел Гризомбр. — В тот вечер, в «Мезон вид».
— Жаль, что вы не смогли меня узнать. Но успокойтесь, друг мой. Я — человек немстительный. И понимаю, сколь важная роль отведена вам в моем замысле. Помните наш план? Континентальный альянс во главе со мной. Вам ничто не грозит. Я лишь хотел доказать свое превосходство над вами.
Гризомбр презрительно фыркнул.
— Я украл для вас «Джоконду», разве нет? И власти ничего не знают.
Мориарти тяжело вздохнул и картинно развел руками.
— Боюсь, Жан, тут вы ошибаетесь. Именно на этом все дело и построено. Гарри. — Он кивнул в сторону двери в спальню.
Гарри вышел и тут же вернулся — с бутылкой скипидара, мастихином и тряпочкой.
Мориарти убрал пистолет в карман и взял принесенные вещи.
— Смотрите, Жан. Смотрите и учитесь.
Смочив скипидаром тряпку, он подошел к принесенной французами картине и принялся оттирать краску в нижнем правом углу. Один из телохранителей приглушенно вскрикнул. Гризомбр резко выругался.
— Мориарти, это же Леонардо. Если вы испортите… — Спир ткнул его в бок дулом револьвера, и Гризомбр осекся.
— Думаете, я не знаю, что делаю?
Профессор еще раз смочил тряпку скипидаром. Краска под левой рукой Моны Лизы стала поддаваться, и он пустил в ход мастихин.
— Вот…
Мориарти отступил. Под краской явственно проступило вырезанное на дереве слово: Мориарти.
Гризомбр замер с открытым ртом, потом коротко взглянул на Профессора и снова уставился на имя, проявившееся на великой картине, которую, как он считал, выкрали по его заданию из Лувра.
— Но… я не…
Мориарти повернулся и театральным жестом указал на испорченный портрет.
— Вы привезли эту картину из Франции. Привезли картину, которая висела в Салоне Карре. Картину, которую заменили копией. Но видите ли, друг мой, я сам заранее, еще до того, как поручить вам выкрасть ее, позаботился об этой достойной леди. — В два шага преодолев расстояние, разделявшее два мольберта, он взялся за уголок черной накидки. — Вы, Гризомбр, выкрали расписанный красками кусок дерева. Настоящий Леонардо — здесь! — Эффектным жестом он сорвал накидку, обнажив шедевр да Винчи.
На сером лице Гризомбра проступило смешанное выражение изумления и страха.
— Согласен, без театральности не обошлось, — усмехнулся Мориарти. — Но, думаю, мне удалось и продемонстрировать свои возможности и привлечь внимание к тому, что я желаю сказать. Вы, несомненно, согласитесь, что именно я должен и имею право возглавить криминальный альянс Европы.
Гризомбр медленно, словно только что оправившийся от страшной болезни человек, поднялся, подошел сначала к настоящему шедевру, потом к портрету, который он сам привез из Парижа. Два его телохранителя сидели смирно под дулами двух револьверов. Уильям Джейкобс не спускал глаз с Гризомбра.
— И что вы намерены сделать теперь? — спросил француз.
— Вы предали меня, друг мой. Вместе с остальными вы отстранили меня от руководства обществом, которое могло бы нанести Европе ущерб не меньший, чем гунн Аттила. Что, по-вашему, мне следует сделать?
— Не думайте, что я буду стоять и покорно ждать, пока вы зарежете меня, как собаку! — воскликнул Гризомбр и, рванувшись вперед, схватил мольберт с фальшивой «Моной Лизой» и развернулся, держа его перед собой. Застигнутые врасплох и не ожидавшие такой расторопности от, казалось, признавшего свое поражение француза, подручные Мориарти отшатнулись. Швырнув подставку в Уильяма, Гризомбр крикнул что-то своим телохранителям и метнулся к двери.
— Глупец! Остановитесь! Вам нечего опасаться! — крикнул ему вслед Мориарти.
Но француз уже мчался сломя голову по коридору.
Один из телохранителей попытался последовать за хозяином, но Уильям Джейкобс, оправившийся после удара, пославшего его на пол, заслонил собой выход и ткнул револьвером в лицо смельчаку.
— Бертрам, Уильям, — бросил Мориарти отрывисто. — За ним. Не стрелять. Постарайтесь взять без лишнего шума. Верните его. Если не сюда, то в Бермондси.
Братья убрали оружие и выбежали в коридор. Пока Мориарти держал французов на прицеле, Спир закрыл дверь, а Гарри Аллен взялся за уборку. Картины были уложены, все следы пребывания постояльцев уничтожены, вещи собраны. Профессор за несколько минут вернулся в обличье американца.
Через четверть часа Спир и Гарри Аллен, прихватив багаж из номера французов, покинули отель вместе с двумя телохранителями Гризомбра. Чуть позже Мориарти спустился в фойе и заплатил по счетам. Вызванный срочно Харкнесс увез Профессора. И только стая сычей еще продолжала наблюдение за «Гросвенором». Они даже успели стать свидетелями прибытия полиции.
Сбежав вниз по лестнице, Гризомбр перешел на шаг, поправил волосы, разгладил одежду и, стараясь не привлекать внимания, пересек фойе. Где спрятаться? Может быть, на железнодорожном вокзале? Отсидеться, дождаться следующего поезда в Дувр, вскочить в вагон в последний момент. Логика подсказывала: Мориарти доверять нельзя. На месте Профессора он не пощадил бы того, кто предал его в тяжелый час. С какой стати Мориарти поступать иначе?
Дойдя до двери, Гризомбр оглянулся и увидел двух сбегающих по лестнице мужчин. Эти двое явно спешили, отталкивали оказавшихся на пути постояльцев и даже не извинялись. Увидев француза, они устремились к нему через фойе — напрямик, как преследующие лису гончие.
Подгоняемый паникой, Гризомбр протолкался к двери и выскочил на вечернюю улицу. Не зная, куда бежать, он рванул через внешний двор, отделявший отель и вокзал от Виктория-стрит, и, презрев опасность, бросился наперерез движению к противоположному тротуару.
Шумная, яркая, улица в этот час напоминала бурлящую реку. Пешеходы двигались сплошным потоком: одни неспешно, с остановками, наслаждаясь шумом и гамом; другие с застывшими лицами, торопясь на деловой обед, важную встречу, свидание, которое нельзя пропустить и которое, возможно, изменит ход всей жизни. Были здесь и воркующие нежно любовные парочки, и молчаливые супружеские пары, и попрошайки, и мошенники, и карманники, и мальчишки, торгующие газетами, и ошеломленные увиденным приезжие.
В ярком свете газовых фонарей неторопливо двигался и транспорт: двухколесные экипажи с мигающими лампами и похожие на праздничные гирлянды и раскрашенные в разные цвета омнибусы. Открытая верхняя платформа давала пассажирам возможность не только любоваться пестрой картиной, но и знакомиться с путешествующими рекламными щитами, белыми и красными, зелеными и желтыми: «Чистящее средство Санитас — безвредное и душистое», «Томатный суп 57 Хайнц с печеными бобами».
Гризомбр попытался остановить проходивший мимо кэб, но возница покачал головой и крикнул, что опаздывает на обед. Он повернулся. Что дальше? Смешаться с толпой? Свернуть в какую-нибудь боковую улочку? Вокзал и отель были теперь далеко, но люди Мориарти могли находиться где-то неподалеку, посреди этого людского потока.
Француз уже собирался пройти дальше, когда заметил приближающийся зеленый омнибус «Фаворит» с рекламным щитом, призывающим покупать «ЗОЛОТЫЕ СИГАРЕТЫ ОГДЕНА» Лошади остановились у самого тротуара, кто-то сошел, и уходящие вверх ступеньки словно приглашали подняться. Гризомбр прыгнул на ступеньку.
— Вам куда, приятель?! — крикнул кондуктор.
— Туда же, куда и вам, — неуверенно ответил француз.
— До конца? Понял. Хорнси-Райз — с вас шесть пенсов.
Гризомбр плохо разбирался в английских деньгах, да у него и было их при себе немного. Он сунул кондуктору флорин, получил какую-то сдачу и билет и поднялся на верхнюю площадку.
— Поосторожнее там, — предупредил кондуктор. — Держитесь крепче.
Наверху впечатление было такое, словно он оказался на палубе корабля в бурном море. Хватаясь за спинки сидений, Гризомбр начал свое короткое, но, похоже, не очень безопасное путешествие, как снизу донеслись возбужденные голоса, среди которых прорезался один знакомый.
Люди Мориарти!
Они будут ждать его внизу. Больше ничего им и не надо — стоять на платформе с кондуктором или сидеть внутри. Рано или поздно ему придется спуститься, и тогда они его встретят.
Омнибус набрал ход, принял в сторону, выбившись из общего ряда, и теперь шел в опасной близости от встречного потока спешивших к вокзалу колясок, повозок, тарантасов и карет. Два кэба пронеслись в паре футов от омнибуса — возницы обменялись задорными приветствиями.
Гризомбр посмотрел вперед. Навстречу им шел еще один омнибус, желтый «Кэмден» с наполовину пустой верхней площадкой. Пассажиры кутались в шарфы, отворачиваясь от пронизывающего ветра, переговаривались, указывали на что-то, смеялись, а одна парочка, увлекшись друг другом, не замечала, похоже, ничего вокруг.
Два омнибуса быстро сближались. Гризомбр больше не колебался. Задние места были свободны, и, когда они поравнялись, француз вскочил, схватился за перила, прыгнул и, пролетев пару футов, упал на верхние перила «Кэмдена». Рядом испуганно вскрикнула какая-то женщина. Ее спутник недовольно заворчал.
Соскользнув на сиденье, Гризомбр оглянулся. Один из преследователей, заметив его маневр, спрыгнул с платформы «Фаворита» и, лавируя между экипажами, мчался вдогонку за «Кэмденом».
— Вот что, парень, я у себя забавников не потерплю, — проворчал, высовываясь снизу, кондуктор. — Уж ты-то должен бы понимать, не мальчишка какой. Так и до беды недолго. На прошлой неделе один такой прыгал, прыгал да чуть не допрыгался. Давай-ка, слазь, пока я полицейского не позвал.
Человек Мориарти догнал-таки омнибус и уже говорил что-то кондуктору. Лицо последнего выразило сначала удивление, потом почтительное внимание. Он кивнул и отступил в сторонку, освобождая проход.
Что делать? Взгляд заметался и наткнулся на зеленый омнибус «Хаверсток-Хилл». Верхняя его площадка пустовала, но расстояние между двумя экипажами было побольше, около трех футов.
Пол Андерсон
Преследователь уже поднимался. Гризомбр повернулся к «Хаверсток-Хиллу», рекламный щит которого славил эффективность «Грейп Натс», поставил ногу на поручень, чтобы хорошенько оттолкнуться, и прыгнул.
Кокон
Что прыжок не удался, он понял сразу — оба омнибуса одновременно качнулись в сторону друг от друга — и в отчаянии вытянул руки к уходящим перилам.
Пальцы ухватились за поручень «Хаверсток-Хилла» и… соскользнули. Француз попытался удержаться за щит — на мгновение увидев перед собой огромную букву «Н», — но сил не хватило, и он рухнул на мостовую. Крики… скрежет… хруст…
1
И темнота.
Окинув мегаполис долгим взглядом, Питер Коскинен почувствовал, как в душе поднимается ужас. Что мне теперь делать? От этой отчаянной мысли перехватывало дыхание.
Вернувшись на Кинг-стрит около одиннадцати часов вечера, Кроу увидел перед собой Сильвию, суровое лицо которой напомнило ему горгулью, зловещие фигуры которых они наблюдали на соборе Нотр-Дам в Париже во время медового месяца.
— Энгус, за тобой присылали. Из Скотланд-Ярда. — Тон ее вполне соответствовал тому, коего и следовало ожидать от горгульи.
Солнце в багровой дымке медленно опускалось за темную громаду Центра; в надвигающихся сумерках, словно яркие светлячки, сновали многочисленные аэрокары. Бесконечные кварталы стандартных жилых домов уходили за горизонт, кое-где разбавленные башнями небоскребов. Присмотревшись, Коскинен понял, что никакого горизонта на самом деле нет, а есть — насколько хватало взгляда — склады, заводы, жилые районы и снова склады, связанные в единый организм бесконечными изгибами труб надземки. В лучах заходящего солнца трубы казались тонкой серебряной паутиной, окутывающей пересечения улиц, транспортных поясов и линий монорельса. Уже начинали загораться огни: окна квартир перемигивались с уличными фонарями, фарами машин и поездов. В номере стояла полнейшая тишина, и город, раскинувшийся в сотне этажей внизу, казался нереальным, словно Питер смотрел новый фильм о чужой планете.
— Неужели? — Кроу отчаянно пытался найти ответы на еще не заданные вопросы и не находил.
— Они сказали, что тебя не было сегодня на дежурстве. Ты можешь это объяснить?
Резким движением он выключил обзорную стену, и панорама города на ней мгновенно сменилась хаотичными переливами пастельных цветов. Ничего не хотелось, даже слушать музыку, хотя у него было из чего выбирать — в номере имелась великолепная фонотека. Шум гавайского прибоя, веселье парижского кабаре — все это было не то, не под настроение… Подавились бы вы своими туманными картинками, подумал Коскинен, мне же нужно другое, то, что я смогу потрогать, понюхать, попробовать на вкус…
— Нет, — твердо сказал он. — Есть вещи, объяснять которые я не обязан. В своей работе детективу приходится делать то, что постороннему человеку может показаться странным.
Что же?
— Неужели? — Она не верила ему и даже не собиралась это скрывать.
В отеле было буквально все, чего могла пожелать мятущаяся душа: сад, несколько бассейнов, спортзал, театр, бары и рестораны. Имея в кармане более чем солидную сумму, полученную за прошедшие пять лет, он мог позволить себе любое сумасбродство. Кроме того, оставался еще сам супергород. А на стратоплане он мог перелететь в любой город на Западе и потом, пересев на флайер одной из местных линий, оказаться на опушке какого-нибудь национального парка и провести ночь на берегу тихого лесного озера. Или…
— Что они от меня хотели, дорогая?
«Ну и что? — спросил он себя. — Да, я могу купить все, кроме настоящих друзей, к… Боже, ведь я предоставлен самому себе меньше суток, но уже понял, как чудовищно одинок. За все на свете нужно платить».
— Тебя просили как можно скорее прибыть в отель «Грос-венор». Упоминали какого-то мистера Морнингдейла.
Кроу уже схватил шляпу, которую снял всего лишь секунду назад.
Он потянулся к фону. «Если что — звони, — сказал тогда Дейв Абрамс. — Вот тебе мой домашний номер. Это в самом центре, в Кондоминиуме, на Лонг-Айленде. У нас всегда найдется свободная комната, да и Манхеттен рядом — запросто можно прошвырнуться по пивным. Во всяком случае, пять лет назад для этого дела не было лучше места. Надеюсь, мамуля по-прежнему печет свои знаменитые блинчики с творогом».
— Джарвиса Морнингдейла?
Коскинен бессильно уронил руку. Нет, еще не время. Ведь семье Абрамса тоже нужны время и покой, чтобы заново узнать своего сына. За эти пять лет он, должно быть, здорово изменился. Даже официальный представитель правительства, который встречал их в Годдард-Филд, отметил, что все они стали какими-то необычайно спокойными, словно на них снизошло само безмолвие Марса. Ты не должен звонить, сказал себе Коскинен, хотя бы из элементарного самолюбия. Нельзя же вот так, сразу, начать скулить и просить: «Ну пожалуйста, погладьте меня хоть вы, а то мне совсем не с кем играть». И это было бы совсем некрасиво после громогласно, во всеуслышание данных обещаний — что он собирается сделать, вернувшись на Землю.
— Кажется, да.
— Наконец-то. — Инспектор повернулся к двери.
Конечно, все остальные тоже строили не менее грандиозные планы. Но у них было одно преимущество: они были старше, и им было куда возвращаться. Столь долгую разлуку выдержали даже две супружеские пары. У Питера же Коскинена родни не было вообще. Радиоактивные осадки в свое время пощадили небольшой курортный городишко на севере Миннесоты, где он родился, но разразившиеся после атомной войны эпидемии не пощадили почти никого. Сотрудники Института обнаружили восьмилетнего сироту в детском доме, и он стал учиться. Он и еще несколько тысяч осиротевших ребятишек, у которых коэффициент интеллекта был выше среднего. Учиться всегда нелегко. И не то, чтобы в школе к ним плохо относились: Институт сделал все возможное, чтобы дети не чувствовали себя одинокими — но страна отчаянно нуждалась в квалифицированных специалистах, промедление было смерти подобно. Коскинен получил диплом физика и свидетельство о прохождении курса символики уже к восемнадцати годам. В том же году Департамент Астронавтики принял его заявление на участие в девятой Марсианский экспедиции — экспедиции, которая должна была пробыть на Марсе достаточно долго, чтобы хоть что-то узнать о марсианах. И юноша отправился в полет.
— Этот… Морнингдейл… он был там раньше. А потом что-то случилось на Виктория-стрит. Во всяком случае требовалось твое присутствие.
Он выпрямился. С какой стати я так себя жалею? Мне всего двадцать три, у меня отменное здоровье и приличный счет в банке. Через несколько дней, после моего доклада на Совете, космическая технология перевернется вверх дном, и имя мое войдет в учебники. Все у меня отлично, все замечательно, просто я еще не успел привыкнуть к Земле. Разве может человек, который провел самые яркие годы своей недолгой жизни на планете, отличающейся от Земли, как сон от яви, мгновенно адаптироваться и стать таким же, как остальные шесть миллиардов землян?
— Не жди меня, Сильвия. Я надолго.
— Но вообще-то, пора начинать, дружище, — вполголоса сказал он сам себе и направился к зеркалу, чтобы напоследок еще раз придирчиво окинуть себя взглядом. Красная куртка с высоким стоячим воротником, просторные голубые брюки и мягкие туфли — вещи, которые он приобрел только сегодня, — пожалуй, одежда по моде. Он подумал, не стоит ли сбрить коротенькую светлую бородку, но потом решил, что с ней лучше. Бородка придавала хоть какую-то мужественность его совсем по-детски курносому лицу с высокими скулами и простодушным взглядом голубых глаз. Фигура у него была великолепной, поскольку капитан Твен требовал, чтобы все регулярно занимались спортом; кроме того, постоянно таскать на себе индивидуальную систему жизнеобеспечения в добрую сотню фунтов, — это даром не проходит. Коскинен был даже удивлен той легкостью, с которой его организм приспособился к земной гравитации. Гораздо хуже на него действовали плотный загазованный воздух и влажная летняя жара.
На углу Кроу столкнулся с Харриет, возвращавшейся на Кинг-стрит после свободного вечера. Инспектор приподнял вежливо шляпу, а девушка одарила его улыбкой, такой же теплой, как и часом раньше, когда они расставались. От этой улыбки сердце у Кроу подпрыгнуло и перевернулось.
«Ладно, сойдет», — неуверенно подумал он и направился к двери. И в этот момент зазвенел звонок.
Легким, почти танцующим шагом он шел по освещенному тротуару, поглядывая то влево, то вправо в поисках кэба, который доставил бы его к отелю «Гросвенор». Инспектор улыбался, и мир улыбался ему. В Харриет он нашел все, что так долго искал, ответы на все свои тайные желания и сокровенные мысли. С ней он снова чувствовал себя молодым, почти мальчишкой, безрассудным, смелым, сгорающим от страсти и глядящим на мир сквозь розовые очки. Даже извечная копоть огромного города отдавала ароматом родного вереска. От одного лишь ее прикосновения его бросало в дрожь. В ее объятьях он испытывал восторг, сравнимый лишь с тем, какого ожидал от рая.
Коскинен изумленно застыл на месте. Кто?.. Может, это кто-нибудь из товарищей по экспедиции, мелькнула шальная в своей безнадежности мысль, такой же неприкаянный бедолага, как он сам? Тут он сообразил, что посетителя должно быть видно на экране монитора. Но экран был пуст.
Настроение упало по прибытии в «Гросвенор». Морнингдейл был там, но ушел. Были трое французов. Они тоже исчезли. Служащие отеля рассказывали, что французы уходили в большой спешке и в сопровождении двух детективов из агентства Донрума.
Может, монитор барахлит? Звонок прозвенел снова. Коскинен нажал на кнопку замка, и дверь открылась. Вошли двое. Один из них, дождавшись, пока дверь снова закроется, запер ее нажатием кнопки. Другой рукой он пробежался по клавишам на крышке небольшой коробочки. Монитор ожил, и на экране вновь появилось изображение пустого коридора с бегущей мимо двери движущейся лентой. Тем временем его напарник прошел вперед и остановился у двери в жилую комнату.
Своя история была и у одного из патрульных. Скорее даже не история, а забавное происшествие: какой-то иностранец, спасаясь от преследователей, прыгал с одного омнибуса на другой и в конце концов свалился, попал под кэб и был увезен в бессознательном состоянии.
Коскинен буквально оцепенел от неожиданности и от их нахальной бесцеремонности. Незнакомцы были довольно солидной комплекции, неброско одеты, с жесткими невыразительными лицами.
— Парня, сэр, подобрали два его друга, — продолжал констебль. — Ничего особенного, но мне пришлось на какое-то время остановить движение. Полагаю, сэр, бедняга принял лишнего. Расшибся он, по-моему, не так уж и сильно, но я все-таки загляну после смены в диспансер.
— Послушайте! Что это значит?
Кроу мог бы держать пари, что никакого иностранца в диспансере уже нет, а может быть, и не было. Ни иностранца, ни его друзей. Некоторое время инспектор сидел в кабинете управляющего отелем, пытаясь сложить разрозненные факты: визит мистера Джарвиса Морнингдейла в отель, присутствие детективов несуществующего агентства Донрума, троица французов. Часом или около того позже он пришел к неутешительному выводу, что снова упустил Джеймса Мориарти. Домой, на Кинг-стрит, Энгус Маккреди Кроу возвращался в состоянии, близком к отчаянию. И еще он знал, что найти утешение и облегчение поможет только ласковая и заботливая Харриет.
Его голос как-то сам собой потерялся в пространстве, словно его поглотили ковровая дорожка в прихожей и звуконепроницаемые панели стен.
Тот, что стоял возле двери в комнату, спросил отрывисто:
В том, что он жив, Гризомбра убедили боль в голове и руке, а еще голоса двигавшихся вокруг него неясных, расплывчатых фигур. Он вроде бы помнил, что его везли на кэбе, причем без особого комфорта. Помнил яркую картинку на рекламном щите омнибуса, страшный лошадиный храп и жуткое ощущение падения.
— Вы Питер Дж. Коскинен, член экипажа космического корабля США «Боас»?
Потом в глазах прояснилось, и от этого стало только хуже. Над ним, участливо склонившись, стоял Джеймс Мориарти, а среди других он узнал Вильгельма Шлайфштайна.
— Д-да. Но…
— Вы в безопасности, Гризомбр, — заговорил Профессор. — Зачем было бежать? Вам никто не желает зла.
— Мы из военной контрразведки. — Он вытащил из кармана бумажник, раскрыл его и сунул под нос Коскинену. Тот взглянул на фотографию в удостоверении, потом перевел взгляд на агента и почувствовал, как кровь приливает к лицу.
Гризомбр напрягся и попытался встать, но, обессиленный, снова упал на подушку.
— В чем дело? — неуверенно спросил он, поскольку любой, даже только что сошедший с корабля человек, прекрасно знал, что ВК не занимается расследованием обычных преступлений. — Я…
— Послушайте, Жан. Профессор говорит правду. — Шлайфштайн подошел ближе. — У вас сломана рука, у вас синяки и ссадины. Пострадала, несомненно, и ваша гордость. Я знаю, потому что и сам был в подобном положении, когда Профессор вот так же обвел меня вокруг пальца, но все так, как он и говорит. Мориарти сделал это для того лишь, чтобы доказать свое превосходство. Мы разговаривали, и я с ним согласился. Континентальный альянс должен возродиться с ним во главе.
Человек спрятал бумажник. Коскинен успел запомнить его фамилию: Сойер. Второй, тот, что оставался у входной двери, представляться не стал.
— Не утруждайте себя. Не волнуйтесь. — В голосе Мориарти слышалась искренняя забота. — Вы в надежном месте и проведете здесь некоторое время, но мои люди будут относиться к вам, как к своему. Поспите. Я вернусь завтра.
Гризомбр кивнул и закрыл глаза. Сон, глубокий и целительный, не заставил себя ждать. Ему снилась залитая огнями улица с десятками идущих по ней омнибусов. Все пассажиры были женщинами, и в их глазах и лицах он видел насмешливую улыбку. Все они были на одно лицо, и он знал это лицо — их всех звали Мона Лиза.
— Наше бюро получило доклад о вас и вашей работе на Марсе, — продолжал Сойер, сверля Коскинена свинцового цвета глазами. — Но сначала мы хотели бы выяснить, что вы собираетесь делать сегодня вечером. Вы ни с кем не договаривались о встрече?
Взяв книжицу в кожаном переплете, Мориарти открыл последние страницы с зашифрованными пометками, касавшимися шести мужчин. Тех, кому он поклялся отомстить любой ценой. Он достал ручку и провел тонкую диагональную линию через те страницы, что были отведены для Жана Гризомбра.
— Нет. Нет, я…
— Вот и прекрасно. Помните, что каждое ваше слово будет тщательно проверено в ходе психодопроса. Не говоря уже обо всем остальном. Так что советую говорить правду.
Коскинен невольно отступил на шаг назад и почувствовал, как руки вдруг стали липкими от холодного пота.
— А в чем, собственно, дело? — прошептал он. — Я, что, арестован? За что?
— Назовем это превентивным задержанием, — заявил Сойер, на сей раз чуть дружелюбнее. — Пока это не арест, но может стать таковым, если вы не захотите нам помочь.
— В чем меня обвиняют? — Коскинена вдруг охватил гнев. — Вы не имеете права допрашивать меня, загрузив наркотиками! Я законы знаю!
— Три года назад, приятель, Верховный Суд постановил, что в случаях, затрагивающих национальную безопасность, психодопрос допускается в виде исключения. Правда, показания, полученные таким образом не имеют юридической силы. Так что, пока это просто… — Тут Сойер спохватился. — Где эта хреновина?
— Что-что? — заикаясь переспросил Коскинен.
— Да эта самая штука. Экранизирующее устройство. Вы ведь унесли ее с «Боаса» вместе с остальным багажом, верно? Ну, где же она?
Неплохо сказано — «мой багаж». Как будто на космическом корабле можно обзавестись целой кучей разного хлама. Коскинен внутренне усмехнулся, но тут же себя одернул — ситуация к веселью не располагала.
— А-а-а зачем оно вам? — вдруг услышал он свой прерывающийся от волнения голос. — Ведь я же… не украл его. Я хотел, чтобы оно было под рукой… во время доклада…
— Никто и не говорит, что вы его украли, — заговорил, наконец, тот, что стоял у двери. — Просто дело в том, что этой штукой заинтересовались мы. Кто-нибудь еще, помимо членов экспедиции, знает о ней?
— Ни одна живая душа. — Коскинен нервно облизнул губы. Ужас мало-помалу начал отступать. — Оно у меня… прямо здесь. В этой комнате.
— Вот и отлично. Давайте его сюда.
Коскинен на непослушных ногах проковылял к шкафу и нажал кнопку. Дверца скользнула вбок, взгляду открылись висящие в шкафу несколько комплектов одежды, накидка от дождя и пакет — три фута в длину, два в ширину и один в толщину, завернутый в старую газету и обвязанный бечевкой.
— Вот, — указал он пальцем на пакет.
Глава 7
— И это все? — подозрительно спросил Сойер.
ГРЕХОПАДЕНИЕ И РИМСКАЯ ИНТЕРЛЮДИЯ
— Устройство небольшое. Сейчас я вам покажу, — Коскинен уже нагнулся было, чтобы развязать пакет, но тут Сойер положил руку ему на плечо. Коскинен снова выпрямился, и Сойер произнес:
Лондон и Рим:
— Не нужно! И вообще, держитесь от него подальше!
вторник, 9 марта — понедельник, 19 апреля 1897
Коскинен опять с трудом подавил ярость. Ведь он — свободный американский гражданин и ничем не заслужил такого к себе отношения. Что эти плоскостопые фигляры о себе возомнили?
Они из военной контрразведки, вот в чем загвоздка. Эта мысль слегка остудила его голову. Питеру никогда раньше не приходилось иметь дела с ВК, и он ни разу не слышал о том, чтобы эти люди злоупотребляли властью. Но, тем не менее, говорили о них вполголоса.
Выбор времени имеет первостепенное значение, — сказал Мориарти. — Но об этом позаботится Спир. Что мне нужно от тебя, дорогая Сэл, так это знать: готова или нет наша итальянская Тигрица.
Сойер быстро и весьма профессионально проверил комнату.
— Готова, — с легкой, как могло показаться, досадой ответила Сэлли Ходжес и повернулась к высокому зеркалу, украшавшему стену спальни. — Эти французские панталоны, они щекочут твое воображение, Джеймс?
— Ничего, — кивнул он. — О\'кей, Коскинен, собирайте манатки и пошли.
— Они, как глазурь на готовом уже торте, никогда не бывают лишними. Расскажи, насколько она готова.
Питер как попало покидал одежду в только сегодня купленный чемодан, потом подошел к фону и связался с портье, на ходу выдумав что-то насчет необходимости срочно уехать. Он подписал чек и заверил его отпечатком пальца. Портье зарегистрировал оплату и спросил, не нужен ли носильщик.
— Я сделала все, что могла. — Сэл подошла к кровати, на которой лежал Мориарти. — Судя по вопросам, тебя ждет путешествие в Рим.
— Нет, спасибо. — Коскинен отключился и взглянул на агента, который так и не представился. — Сколько я буду отсутствовать? — спросил он.
Он молча кивнул.
— Я человек маленький. Пошли, — пожал плечами тот.
— Пасха — самая подходящая пора.
Коскинен сам держал свой чемодан, у Сойера был сверток, а второй агент стоял чуть поодаль, небрежно сунув руку в карман. После третьего поворота они сошли с движущейся дорожки и ступили на ленточный подъемник, он должен, был доставить их на крышу. Мимо спускалась вниз пара: молодой человек и девушка. Платье девушки представляло собой хитросплетение радужных переливов, от груди до колен; на голове красовалась высоченная копна волос, осыпанная блестками микалита. До них донесся ее нежный смех. Казалось, что их троих отделяет от этой пары неимоверной глубины пропасть, и Коскинен вдруг почувствовал такое одиночество, какого не испытывал с тех пор, как стоял над умирающей матерью, а над ним в ночи тревожно шумели сосны.
— Девочка прошла хорошую школу, Джеймс. Главное, чтобы ты не научил ее лишнему, пока будешь с ней.
Чушь, чушь собачья, убеждал он себя. Все идет своим чередом. Для того и существует Протекторат, чтобы держать события под контролем, чтобы города никогда больше не возносились к небу облаками радиоактивной пыли. Военная же контрразведка была ни чем иным, как службой безопасности Протектората. Теперь, когда он впервые над этим задумался, военное применение его защитного устройства казалось вполне возможным. Само собой, не в качестве наступательного оружия. Хотя, почему бы и нет? Скорее всего, люди из службы безопасности — Боже милостивый, возможно даже сам Маркус! — хотят убедиться в том, что это действительно эффективное средство защиты.
Подъемник неторопливо шел вверх. Сойер свободной рукой придерживал юношу за локоть, молчаливый напарник не вынимал руку из кармана, в котором наверняка был пистолет. Очевидно, его вели туда, где он будет полностью отрезан от мира; потом его накачают наркотиками… Питеру вдруг мучительно захотелось снова оказаться на Марсе.
— Разве я не буду ее отцом?
«… На самом краю Тривиум Харонтис, откуда видна почти вся пустыня Элизиум и где малюсенькое сверкающее Солнце словно бриллиант переливается в небе из пурпурного стекла…
…в этой Вселенной света, выстланной красными и рыжими дюнами до самого горизонта, усеянной игристыми кристалликами льда, увенчанной вдали зубчатой стекой пыльной бури…
— Тогда сомнений нет — все закончится инцестом.
…у подножия каменной башни, которая была древней еще когда земляне охотились на мамонтов…
…громадный Элкор, который подкрадывается сзади совсем неслышно — воздух слишком сух и разрежен; прикосновение его лапы — мощной и одновременно легкой, как ласка женщины, — ощущается даже сквозь легированный пластик скафандра…
— Карлотта — всего лишь наживка. Кстати, пора предпринять и еще кое-какие шаги. Говоришь, Кроу на крючке?
…речь, воспринимаемая всем телом, ставшая уже привычной и понятной не хуже родной английской…
— По словам Харриет, он клянется, что жить без нее не может.
— Отлично. Похоже, им в полной мере овладело то безумие, которое часто находит на мужчин в его годы.
О, разделяющий надежды!
— Каков твой план?
Явилась мне прошедшей ночью В слиянии моем со звездами небес Реальности неведомая грань…»
— Когда человек обретает привычку к чему-то, а обстоятельства чинят ему препятствия, человек этот нередко вступает на путь саморазрушения. Я не раз был тому свидетелем. Кроу сам определил свою судьбу. Он посеял семена и теперь пришло время собирать урожай. Свяжись с Харриет. Пусть уходит оттуда. Тихо, незаметно, без объяснений. Сегодня она есть — завтра ее нет. Большего от нас не требуется — дальше все сделает человеческая природа.
Наконец они выбрались на крышу. Совершенно обычный с виду аэрокар стоял чуть в стороне от остальных припаркованных малыш. Сойер небрежно кивнул подобострастно глядевшему на них служителю и открыл дверцу.
— А ты отбываешь в Италию?
— Полезайте, — пригласил он.
Коскинен забрался внутрь пластиковой капли и расположился на переднем сидении. По сторонам уселись агенты. За пультом управления оказался Сойер. Они пристегнули ремни. На приборной доске вспыхнул зеленый свет, Сойер потянул на себя рычаг, и машина резко взмыла вверх.
— С двумя масками и рубиновым ожерельем, что столь мило смотрелось на шейке леди Скоби, а теперь украсит нашу очаровательную мисс Карлотту.
Неожиданный уход Харриет поверг Кроу в отчаяние. Еще утром, когда он уходил на работу, в Скотланд-Ярд, она была дома — как всегда, улыбчивая, приветливая, милая. Она даже подала ему секретный знак, знак их прекрасной, пусть и запретной, связи. А вечером, когда он вернулся, уставший от тяжелого разговора с комиссаром, дома ее уже не было.
2
Новость сообщила Сильвия, в своей обычной многословной манере:
Солнце уже зашло, и мегаполис далеко внизу был погружен во тьму — сверху виднелись только редкие цепочки электрических огней, тянущиеся куда-то вдаль. Коскинен не мог охватить взглядом все это бескрайнее застроенное пространство, хотя смутно помнил, что раскинулось оно от Бостона, штат Массачусетс, до Норфолка, штат Вирджиния. На востоке гигантский город доходил до Питсбурга, где одно из его щупалец дотягивалось до такого же мегаполиса, разросшегося из Чикаго. В ночи различались только верхушки небоскребов да громадин Центров, чуть подсвеченные последними лучиками уже закатившегося солнца. Западный небосклон слегка отливал зеленью, под которой еще слегка тлели остывающие угольки заката. На небе Коскинен узнал Венеру и заметил две ползущие среди звезд искорки — это были спутники-ретрансляторы. В воздухе кишмя кишели аэрокары — в юности Питеру никогда не приходилось видеть такое их множество. Они заполняли все высотные горизонты. Значит, опять возвращается материальное благосостояние, подумал он. Высоко над всеми уровнями вдруг мелькнула громада трансконтинентального лайнера, серебристого гиганта, спешащего на океанодром Мыса Код. Коскинен с тоской проводил его взглядом.
— Ничего. Только записка на кухонном столе. Такая короткая записка. «Я ухожу». И подпись — «X. Барнс». Я даже и не знала, что она — Барнс. Эта прислуга… Они не знают своего места… — И дальше, и больше все в том же духе. В какой-то момент показалось, что еще немного — и у него лопнет голова.
Сойер перевел управление на автопилот и нажал кнопку с надписью «Вашингтон», задав, таким образом, курс. Кар мчался в одном из средних уровней, отведенном им диспетчерской службой. Сойер вытащил из кармана пачку сигарет.
Ему она не оставила ничего. Никакой записки. Никакого намека на то, что было. Ничего. После обеда, наспех приготовленного Сильвией и получившегося почти несъедобным, Кроу остался в гостиной — слушать излияния и жалобы супруги и все глубже погружаться в пучину уныния и тоски.
— Курите? — спросил он Коскинена.
Ночь не принесла облегчения — в воображении одна за другой возникали страшные картины того, что могло случиться. Мысли снова и снова устремлялись к ней. Ни о чем другом он не мог и думать. В результате, когда на следующий день комиссар вызвал его к себе — во второй раз за двое суток, — инспектор испытал немалые затруднения, пытаясь представить внятный отчет о принятых в свете последних событий мерах.