Но тут на безоблачном небе появилась темная туча в виде высокого плотного мужика в черной куртке и с каким-то непонятным знаком на груди. Все старания Сергея Эдуардовича делать вид, что ничего не происходит, не увенчались успехом, и туча наползла совсем близко, громом прогремев сакральное:

— Парковка запрещена!

* * *

Было мгновение, когда Самсут хотелось уже даже подняться и уйти. Да, вот так вот просто взять и уйти, красиво пройдя между столиков, чуть покачивая бедрами, как кинозвезда, уйти и всем им утереть нос, но…

Внезапно по залу поплыл проверочный счет микрофона «цок-цок… раз-два… раз… раз…» и от бархатного голоса Льва Самсут снова стало казаться, что все происходит правильно и как нельзя лучше.

— Милые дамы, леди и сударыни! Все мы собрались сегодня здесь благодаря чуду. Да, чуду современной цивилизации — мобильной связи. Именно она помогла нам сегодня собрать в этом историческом зале такой богатый цветник, включающий в себя всю палитру цветов, от осенних махровых хризантем до первых весенних фиалок…

— Кончай трепаться, — тихо буркнул «бандит». — Тоже мне, садовник!

Но остановить Льва оказалось не так-то просто.

— Нашим цветам пришлось нелегко, они выдержали и жуткую жару преодоления своей неуверенности, когда решались отправлять на конкурс свои фотографии, и лютый холод отбора. Но вот все позади, и они, словно в драгоценной вазе, сидят теперь перед нами в этом баре. И теперь осталось последнее испытание, но оно доставит нашим цветам уже лишь одно удовольствие, поскольку заключается в том, чтобы выйти на мой зов и получить вожделенную награду. Прошу! — Лев сделал широкий жест фокусника и пропел — Творогушкина Клеопатра!

Самсут поперхнулась, а к столику подошла малоуклюжая девица, в низком вырезе джинсов которой колыхалась неаппетитная попа. Второй господин в смокинге поднялся и поспешно, словно стараясь побыстрее закончить процедуру, сунул ей в руки красивый пакетик.

— Здесь ваучер и билет, — неохотно проворчал он тоном, каким говорят «следующий» где-нибудь в районном КВД. Зато Лев нажал на столе кнопочку, и грянул туш.

— Тройчанская Татьяна! — На этот раз победительница оказалась постройнее, но зато слишком напоминала библиотечную крысу. Впрочем, реакция «бандита» на новую лауреатку оказалась точно такой же.

На третьей Самсут стало неинтересно, и она уже равнодушно смотрела на цепочку нескладных отроковиц, упитанных матрон и морщинистых бабулек, получавших одинаковые пакеты и зримо обмирающих от счастья. Да, конечно, она ошиблась, поначалу посчитав их ночными бабочками. Но что же не вызывают ее? И Самсут вдруг испытала давно забытое ощущение, когда в школьные годы зачитывали списки тех, кто, например, закончил четверть на «отлично» или кто поедет в лагерь «Орленок», и ты ждешь с замиранием сердца, но уже прошла твоя буква, а тебя все нет, и слезы уже готовы брызнуть из глаз, и мир кажется одной вопиющей несправедливостью, как вдруг чеканный учительский голос все-таки произносит: «Головина Самсут…»

— Головина Самсут!..

* * *

— Парковка запрещена!

Однако адвокат Габузов не первый год жил в этой стране и в этом городе. Более того, он был настоящим аборигеном. А потому он ничуть не смутился, наоборот, продолжая играть в адвоката Шверберга, сделал лицо, именуемое в простонародье «морда кирпичом», и тоном полного безразличия бросил в ответ:

— Ко мне это не относится, я автомобиль местного подъезда.

Однако туча в черной куртке, по всей видимости, оказалась тоже не новичком и не пришельцем. Она никоим образом не растаяла и не побледнела, а разразилась крупным градом в виде отборных ругательств и оклика с усмешкой кому-то в сторону:

— Эй, Петрович, этот рыдван случайно не к тебе?

Сергей Эдуардович изобразил на лице праведный гнев и хотел уже произнести тираду с вкраплениями латыни, вроде того, как долго Катилина собирается испытывать его терпение — однако не успел. Тот, кого нагрянувшая туча назвала Петровичем, откликнулся раньше:

— Гони, гони его в шею! Развелось тут всяких проходимцев.

— Понял? Так что не вешай лапшу на уши и давай катись отсюда, если не хочешь навсегда лишиться своей консервной банки.

Сергей Эдуардович опешил, растерялся и проиграл. Туча нависала уже над самой его головой, изрыгая громы и молнии откровенной злобы. Габузов понял, что денег предлагать нет даже смысла, тем более таких, какие были у него в кармане на пару чашек кофе и, если повезет, то и пару пирожных в таком месте. Связываться же с подобными людьми было себе дороже, и, мысленно чертыхаясь, он полез обратно в машину.

«Несчастного и на верблюде собака укусит», — невесело припомнил он очередную дедову присказку, и день окончательно потерял для него свои краски.

Пока Габузов осторожно выезжал, пропуская то и дело сновавшие здесь, как рыбьи косяки, иномарки, пока искал новое место, чтобы приткнуться, прошло еще не меньше четверти часа. Потом потребовалось еще какое-то время, чтобы успокоиться и снова войти в образ. «И какого черта я не пошел в театральный институт?» — с запоздалым укором себе вздохнул он, снова подходя ко входу с чугунными столбиками.

Но тут на его пути, как в дурном сне, опять возник Петрович.

— А, это ты, скандалист! — Швейцар равнодушно преградил ему вход. — Куда идем?

— Туда! — рявкнул Сергей Эдуардович, которого почему-то больше всего взбесило именно это равнодушие. Если бы швейцар возмутился, разорался, то еще ладно бы, а с равнодушием иметь дело практически бесполезно. Шансы на победу равны нулю. И он из остатков сил взорвался сам — Пропустите! У меня важная встреча!

— А карта гостя у тебя есть? — еще более холодно поинтересовался Петрович.

— Вот тебе карта! — Рука Габузова автоматически полезла во внутренний карман и вынырнула оттуда, на ходу разворачивая коричневую книжечку и суя ее прямо в морду Петровича. — Пропустите, гражданин!

Швейцар, прищурясь, пригляделся и хмыкнул с чувством полного превосходства:

— И что мне твоя ксива? Сказано — пошел вон!

Габузов стушевался. Подвел его многолетний служебный рефлекс. Да, предъявление «корочек» открывало многие двери — но то было раньше, когда «корочки» были прокурорские. А адвокат — ну что такое для всех этих адвокат?

— Вот сволочь! — бессильно огрызнулся Сергей Эдуардович.

— Это кто сволочь?!

Одной рукой швейцар вцепился Габузову в воротник, другой резко хлестнул по щеке. Адвокат ответил тычком в живот, не возымевшим, впрочем, никакого действия — живот был толст и, похоже, непробиваем.

— Он еще рыпается!

Швейцар уже нешутейно саданул Габузова в глаз и стрельнул глазами по сторонам. Ему на помощь уже спешили двое дюжих коллег.

Секунд через двадцать незадачливый адвокат оказался выброшенным на мощеный тротуар. Поднявшись — сначала на четвереньки, — он отряхнулся, одернул одежку, постарался сделать вид, что все это только что произошло не с ним, и деловито пошел к машине.

Он задержался перед одной из зеркальных витрин, придирчиво оглядел себя. Хорош! Губа разбита, под глазом фингал, рубашка разорвана, несколько пуговиц осталось трофеями победившей стороне. Понятно было, что явиться на первое свидание в таком виде было бы не просто смешно — непозволительно. На «джентльмена в поисках десятки» он еще более-менее тянул, но вот на респектабельного охотника за наследством — ни в коем разе.

Осознав это, Габузов грязно выругался и понуро побрел в сторону площади. Чуть слева, словно смеясь над ним, сверкнула захватанная посетителями до блеска продажного золота скульптурная фигура Остапа Бендера.

* * *

— Головина Самсут! — торжественно повторил голос, и она, как во сне и как только недавно мечтала уйти, прошла между столиков, чуть покачивая бедрами, но, вместо пакета, в руках у нее неожиданно оказался огромный букет почти черных роз. Пахли они одуряюще и крепко, напоминая, скорее, коньяк, чем цветы. Это было так прекрасно, так необыкновенно, что Самсут даже потеряла ощущение реальности. Сколько лет ей не дарили цветов, если не считать дома день рождения, а в школе День знаний, День учителя и Восьмое марта?! И, благодарно прижимая букет к груди, она медленно двинулась обратно.

— Куда же вы? — раздался у самого ее уха голос Льва. — Номер, номер вашего паспорта!

— Не помню, — улыбаясь все так же блаженно, прошептала Самсут.

Лева насторожился, а вслед ему тревожную стойку сделал и «бандит».

— А он вообще-то у вас есть?

— Конечно.

— Я ведь про заграничный говорю.

— Конечно. Просто он…

— Что просто?

— Он дома.

— О, какие пустяки! Мы сейчас же поедем с вами и все оформим.

Последняя фраза вдруг отрезвила Самсут, которой сразу вспомнились душераздирающие истории про обобранных дурачков, которые сами возили мошенников за собственными паспортами и деньгами.

Но Лев, заметив ее замешательство, осторожно взял Самсут под руку. От его ухоженных пальцев шел жар.

— Неужели вы подумали о каком-то подвохе? Боже упаси! Если вы не хотите, я даже не стану к вам подниматься. Просто подожду на улице, в машине, в ближайшем кафе, где скажете! Поскольку сегодня вечером вы уезжаете, ближайшие три-четыре часа нам придется изрядно покататься. Дабы успеть везде и всюду. Прошу вас, идемте, моя машина в вашем полном распоряжении.

— Ну, не знаю… — все еще недоверчиво протянула было Самсут, но Лев галантным жестом уже прихватил ее за локоток:

— Ничего не бойтесь! Мы — известная фирма и высоко ценим и своих клиентов, и собственную порядочность. Едемте, в конце концов я же должен отработать свои двадцать баксов. Помните наш с вами уговор?..

Глава седьмая

Галопом по Европам

Санкт-Петербург, 9 июня

Хельсинки, Финляндия, 10 июня

Стокгольм, Швеция, 11 июня

Кепинг, Швеция, 11 июня

Остаток этого дня Самсут провела чувствуя себя глубоководной рыбой, плавающей где-то в темных слоях океана.

Сначала Лев отвез ее домой и минут сорок терпеливо прождал в машине, пока она, суетясь и чертыхаясь, собирала сумку, смывала макияж, принимала душ, бегала к соседке с ключами и с нижайшей просьбой раз в два дня заходить поливать цветы. Потом они помчались на Фурштатскую, в генеральное консульство Кипра, где, как оказалось, у Льва в прямом смысле всё было схвачено. По крайней мере вся процедура получения заветного визового штампика в паспорт заняла минут двадцать, не более. Оттуда они прокатились на Большой Сампсониевский, видимо, в один из офисов «Петрофона» (вывески на дверях не оказалось), где после недолгих уточнений и согласований Самсут торжественно вручили ваучер путевки, красочно изданный путеводитель по Кипру, а также объяснили, каким образом в Стокгольме она сможет получить свои авиабилеты. Времени оставалось в обрез, поэтому сразу из офиса Лев повез ее на автовокзал, и с учетом ежевечерних питерских пробок она вскочила в свой автобус буквально за несколько минут до отправления. На прощание представитель «Петрофона» галантно поцеловал ей руку и… жестом фокусника вложил в ее ладошку большое краснощекое яблоко. Чем окончательно сразил сердце госпожи Головиной.

«Да он одного только бензина на двадцать долларов нажег, пока со мной возился, — с умилением подумала Самсут, провожая глазами удаляющуюся мускулистую спину в крахмально-белой рубашке. — Надо будет отдать ему все сорок», — царственно решила она, и в этот самый момент ее взгляд выцарапал в толпе провожающих мужика в кожаной куртке, с которым она давеча столкнулась в дверях турагентства.

Ошибиться было невозможно — уродливое пятно ожога на правой скуле прочно впечаталось в памяти. В первые секунды Самсут страшно перепугалась, но потом на помощь пришла спасительно-услужливая логика, и Самсут облегченно выдохнула. «Ну конечно! Наверняка, это фирма отправила своего представителя к отправке автобуса, дабы убедиться, что никто не опоздал, все пассажиры на месте, а значит, можно подавать соответствующую отмашку. Вот это, я понимаю, сервис!» Успокоившись, она с удовольствием хрустнула сочным яблоком и, оторвав взгляд от окна, наугад раскрыла подаренный ей путеводитель.


…После Сардинии и Сицилии Кипр — третий по величине остров Средиземного моря. При площади 9251 кв. км он имеет большую протяженность, чем Корсика или Крит. Протяженность острова с севера на юг в самом широком месте составляет 96 км, с востока на запад — 224 км, общая длина береговой линии — 780 км,


— читала Самсут, и на береговой линии ей почему-то виделась фигура Льва из «Петрофона».


…берега острова изобилуют скалистыми утесами и песчаными бухтами. Поля, плодородные долины и острые вершины гор, раскаленные равнины и прохладные леса, — вот черты кипрского пейзажа.


«Неужели через несколько дней она будет прямо в этом самом кипрском пейзаже? И как же это она забыла спросить, поедет ли он туда тоже? Или его участие ограничено только этой акцией?»


…по острову почти параллельно друг другу протянулись две горные цепи: на севере — горный массив Кириния, на юге — горы Троодос. Здесь много шумных прозрачных источников. Чистый горный воздух, живописные тропы, мягкий, приятный климат делают этот район излюбленным местом отдыха, особенно в жаркое летнее время.


Так, может быть, все это время ей снился именно Кипр, а не Армения? Так, может быть, это и есть она? Судьба?..

* * *

Уже подъезжая к таможенному посту, Самсут вспомнила, что за всеми этими суматохами она совсем забыла позвонить Карине. Сгорая от стыда («собралась училка в турне по заграницам, а у самой даже мобильного телефона нет»), она попросила у соседа трубку — «сделать один звоночек».

«Только недолго», — пробурчал тот и сунул ей мобильник.

Набирая номер, Самсут внутренне настраивалась на то, что подруга сейчас примется укорять ее за то, что та, по своему обыкновению, сделала глупость, вляпалась в очередную историю. А чем, собственно, крыть — ведь билетов на руках нет, а своими ощущениями Карину не убедишь.

— Ну наконец-то! Что затаилась, Головина? Или уже получила наследство и пересчитываешь монеты, как скупой рыцарь? — ехидно поинтересовалась трубка. — И что Хоровац? Хорош собой? Я оказалась права, он действительно из наших?

— Знаешь, Каринка, а он, по-моему, не пришел, — неожиданно печально сказала Самсут, и ей вдруг и впрямь стало грустно. — Не понимаю, кому вдруг взбрело в голову проделать такой глупый розыгрыш?

Карина помолчала, а потом неожиданно серьезно сказала:

— По-моему, это тебе в наказание, Самсут.

— За что? — опешила та.

— За то, что забыла, кто ты и откуда. Вот — опять ничего не произошло, и теперь ты всю жизнь будешь мучиться, что могла бы, да не узнала. Черт с ним, с наследством, а вот корни твои и побеги останутся неузнанными, неназванными… В общем — сама виновата! Ладно, слушай, мне сейчас страшно некогда — я ж сейчас на вокзале стою, шеф отправляет на день в Москву, на семинар.

— Ой, а я еще хотела тебе рассказать, тут сегодня со мной такое случилось…

— Извини, Сумка, мне надо бежать, поезд через десять минут. Да и мобильник садится. Ты ведь через два дня из Швеции возвращаешься? Вот и отлично. Как приедешь — сразу ко мне, с подробным отчетом. Папашке своему привет передавай. И не забудь привезти мне шведскую селедку. Всё. Бай.

Самсут хотела сказать ей, что через два дня она будет у черта на рогах за тысячи верст, но в трубке уже зазвенели длинные обидные гудки, услышав которые мужик нетерпеливо потянул к ней свою потную ладошку. «Я же просил — только недолго», — укоризненно покачал головой он, забирая телефон. Самсут, так и не успевшая рассказать подруге о странном и крайне необычном происшествии этого дня, равно как и о том, что она никак не сможет в назначенный срок предстать перед Кариной с подробным отчетом по той причине, что в это время она, возможно, будет уже не в Швеции, а на Кипре, едва не расплакалась от досады.

«А вдруг все это дикий и глупый розыгрыш? Точно такой же, как и с этим дурацким наследством? — мелькнула у нее вдруг ужасная мысль. — Но ведь не приснились же ей ни икорный бар, ни Лев, ни анкета. Или это какая-нибудь ловушка? Ведь бесплатный сыр, как известно, бывает только в мышеловке?..»

Ну а дальше всё пошло, как во сне…

* * *

Финская граница и ранним утром, после полусонной ночи в дороге, довольно скучная прогулка по Хельсинки. Вопреки всем ожиданиям, Самсут была несколько разочарована: столица Финляндии оказалась куда менее интересной, чем Петербург. Все это она уже видела и у себя, и в Прибалтике. Таллин с его Мартами, Томасами и крохотными улочками, пожалуй, был даже поинтересней, чем эта недоступная ей до сих пор северная столица. Словом, Самсут поймала себя на том, что пока еще за границей себя вовсе не чувствует, зато гораздо больше, чем в Питере, ощущает на себе заинтересованные взгляды бесстрастных аборигенов с соломенными волосами.

«Наверное, в другой стране и ты становишься другая», — решила она, не привыкшая к мужскому вниманию на улицах. Однако, еще немного поразмыслив, списала этот неожиданный интерес на новую одежду. В целом же от города у нее осталось впечатление правильности и скуки, которую нарушали лишь забавные памятники всяким животным. И только при виде одного памятника у Самсут дрогнуло сердце: это была неведомая старушка, сидевшая сложив между колен уставшие руки. В каменном морщинистом лице ее светилось мудрое всеприятие жизни, очень напомнившее Самсут бабушку Маро. Вероятно, в старости человеку порой открывается нечто, недоступное остальным…

Впрочем, когда они уже ехали на паром, ленивый гид обратил их внимание и на памятник Александру Второму, однако сама площадь и все вокруг оказалось настолько похожим на Петербург, что Самсут окончательно разочаровалась в Хельсинки. К тому же в этот момент ее гораздо сильнее занимала мысль о пароме.

Со словом «паром» у нее связывались совсем детские ассоциации: тихоструйная река Рось на Украине, с покатыми берегами в длинных водорослях, розовый свет закатного солнца и дед с обвислыми усами в рваной, плетенной из соломы шляпе, зазывавший усталым голосом: «Хтой там еще остался, громадяне? У конычный раз плывемо». И упругое дрожание деревянного настила под ногами, и шершавое прикосновение каната к ладоням, и запах воды, становящийся к ночи пронзительным и острым… Конечно, Самсут прекрасно понимала, что теперь ей предстоит плыть не на столь древнем сооружении. Однако образ сколоченного из грубых бревен, крытых нетесаными досками, сельского парома так и не выходил у нее из головы.

И даже вид огромного семипалубного лайнера не смог окончательно вытеснить из ее сознания старую хохляцкую развалину, в которой была какая-то своеобразная поэзия, напрочь отсутствовавшая в красавце-пароме «Силья Лайн». Впрочем, Самсут давно уже поняла, что сравнивать в этом мире надо все очень осторожно и, главное — пореже.

* * *

Внутри парома, как и обещала бесконечная вездесущая реклама, оказалось гораздо больше того, чем могла ожидать Самсут с ее неизбалованными интересами: магазины и продовольственные, и вещевые, сувенирные лавки, бассейны, бары, клубы, казино и т. п. Но особенно поразил ее шведский стол, уставленный множеством всякой снеди. Немного стесняясь самой себя, она перепробовала там все, кроме мяса, которого не любила вообще.

Жизнь на пароме не утихала часов до четырех утра. Впрочем, в четыре закрылись только магазины, а все увеселительные заведения работали до самого прибытия парома в порт. Однако Самсут, не привыкшая к подобному времяпрепровождению и к тому же весьма озабоченная предстоящей встречей с отцом, вскоре после полуночи ушла спать. И ей было уже все равно, что каюта оказалась небольшой, хотя и довольно уютной каморкой, подозрительно напоминавшей наш плацкарт. Остальные ее обитатели еще вовсю развлекались где-то на верхних палубах, и Самсут сладко уснула, покачиваемая легкой балтийской волной.

До самого утра ей снились странные пейзажи неведомой страны, где раскрывали свои зонтики-кроны пинии, а из-под каменистой почвы как щетина пробивался ползучий хвойник. Она шла, осторожно обходя мудрые глыбы камней, словно ожерельями, оплетенные плющом. Ей казалось, что они, будто гигантские участники совета старейшин природы, замолкают при ее приближении. Птицы кружили в зеленоватой заводи лесного воздуха, плескались темные форели, словно вода взмахивала ресницами, и вот, наконец, стая ласточек расколола тишину своим щебетом…

— Просыпайтесь же, просыпайтесь! — трясла Самсут за плечи, видно, так и не ложившаяся в эту ночь спать соседка. — Уже Швеция!..

Было около семи утра, но на пристани гудела толпа совершенно пьяных финнов, которых нетрудно было узнать по крестьянским лицам, заметно отличавшимся от правильных черт шведов. Зябко поеживаясь, Самсут всматривалась в расстилавшийся вокруг в тумане город, не обращая внимания на занудные речи групповода и ворчание спутников, недовольных тем, что он работает совсем не так, как следовало бы, ни за чем не следит и ничего не объясняет. Она глядела в туман и удивлялась странностям судьбы: неужели для того, чтобы увидеть отца, ей надо было оказаться в Швеции, а чтобы оказаться в Швеции — получить странный телефонный звонок от так и не объявившегося незнакомца? Разве не могла она просто взять и купить тур еще несколько лет назад? «Почему все в жизни происходит так непросто, такими окольными путями?»

* * *

Отправляться в Кепинг было еще слишком рано, и Самсут решила все же отправиться на обзорную экскурсию по городу. Она сама не хотела себе признаваться в этом, но почему-то ей казалось, что, попытавшись сначала хотя бы немного познакомиться со Стокгольмом, она потом лучше поймет отца, и разговаривать с ним будет легче. Стокгольм, в отличие от Хельсинки, по-настоящему поразил ее. Он околдовывал не роскошью, не великолепием, а подлинным, живым духом многих и многих поколений, живших здесь. Та самая пресловутая связь времен и людей была здесь явственна и материальна, ибо шведы, по словам гида, утверждают, что «надо не строить новое, а сохранять старое». И потому все здания здесь казались старинными и современными одновременно.

Самсут устала считать острова и мосты, на одном из которых оказался музей «Vasa museet», что по-русски означало — музей корабля «Васа». Музей представлял собой темное семиэтажное здание, внутри которого стояла старинная галера, которую подняли со дна Балтийского моря в середине прошлого века. История создания и использования корабля вдруг показалась Самсут совершенно глупой, а сам музей с его мягким освещением и постоянным уровнем влажности, необходимыми для сохранения галеры, — памятником человеческому упрямству. Сорок минут, проведенные в музее, стали для нее целым днем — она очень боялась пропустить время, которое следовало, пожалуй, потратить на поездку в Кепинг. Когда они вышли на свежий воздух, солнце уже разогнало туман и победно сверкало над старинными черепичными крышами. Город под его лучами стал еще интереснее.

Наконец, экскурсия закончилась, ознаменовав начало свободного времени, и Самсут нетерпеливо вытащила загодя купленную карту, по которой намеревалась сама добраться до автовокзала. А при пешей прогулке Стокгольм завораживал все больше и больше. Чего стоила одна только невероятно узкая улочка, узкая настолько, что Самсут, идя по ней, могла скользить пальцами раскинутых рук по соседним стенам домов.

Потом на пути ей попался маленький укромный дворик со скульптурой малюсенького мальчика — не больше мужской развёрнутой ладони. Вокруг малыша стоял веселый звон монет, а голова его сияла от прикосновений тысячи рук: это туристы кидали деньги, а потом несколько мгновений держались за голову. Наверное, при этом, как всегда в старушке Европе, загадывались желания. И Самсут тоже решилась, к тому же скульптурка озорным выражением лица напомнила ей Вана, когда тот еще ходил в ясли. Что ж, бабушка и Ванька ей уже встретились, теперь в этой цепочке не хватает только Матоса…

— Пусть в мире все будет связано, — прошептала она, впрочем улыбаясь собственной наивности.

Едва Самсут успела убрать руку с головы маленького принца, как во дворик ввалилась небольшая толпа туристов с гидом, упоенно певшим им по-английски:

— С этим маленьким мальчиком постоянно происходят всякие волшебства: иногда ему надевают вязаные шапочки или шарфики, дарят цветы…

— А с оставленными монетками что происходит? — опустил гида на землю один из неугомонных туристов.

— Он их, наверное, себе забирает… — пошутил его спутник, и все засмеялись.

Не решившись в открытую присоединиться к англичанам, Самсут некоторое время все же шла за ними в отдалении, слушая городские байки, и вскоре оказалась около дома, на крыше которого жил сам Карлсон. Дом оказался розовым, как поросенок, а на его крыше красовались зелёный столик и креслице, за которым происходили знаменитые чаепития Карлсона с Малышом.

Однако дальше, судя по карте, маршрут Самсут расходился с маршрутом веселых англичан, и она снова отправилась по городу одна, рассматривая уже не столько архитектуру, сколько людей. Все горожане, встречавшиеся ей, преимущественно оказывались рослыми улыбающимися блондинами, действительно похожими на викингов, как их рисуют в хороших детских книжках. Во всяком случае, в отличие от их соседей, в шведах были очень заметны порода и породистость. В первом же магазинчике с ней заговорили на английском, как и те, к кому она обращалась на улицах, — и Самсут вспомнила, как один ее приятель однажды пошутил, что в Швеции все говорят на швинглиш. Только одно показалось Самсут странным — как долго соображали шведы, прежде чем ответить, казалось бы, на самый простой вопрос: как пройти к автовокзалу?

И только спустя некоторое время она догадалась, что подобное тугодумие связано с тем, что так далеко они не ходят, а только ездят. Скоро она устала и сама: Стокгольм оказался городом не маленьким. Тогда, вняв шведскому рассудку, Самсут решила доехать до автовокзала на автобусе. Не без труда добившись от нескольких приветливых долговязых горожан, как всего легче и дешевле добраться до нужного ей места, она, наконец, оказалась на вокзале.

Впереди было путешествие по берегу озера Маларен, и Самсут приготовилась во все глаза смотреть на те места, о которых с таким упоением они читали вместе с Ваном несколько лет назад.

* * *

Кепинг оказался небольшим чистеньким городком, где найти улицу Упсалагатан оказалось совсем просто. Самсут даже испугалась такой легкости и суеверно подумала, что лучше было бы наоборот: чтобы искать было трудно, зато разговор с отцом получился бы естественным и непринужденным. Она шагала по утопавшей в зелени улочке, и ее все сильнее окутывал теплый, древний, как мир, запах свежевыпеченного хлеба. Запах хлеба и запах крови — вот те два главных запаха, что пробуждают в человеке его праосновы, его память о прошлом и суть. И Самсут на мгновение почудилось, будто она шагает не по городу одной из богатейших стран Европы, а по ковыльной степи, шагает на запах дома, плывущий из дымных тандыров ароматом свежевыпеченного плоского хлеба.

Наконец, запах стал настолько силен, что уже перестал ощущаться, и она остановилась перед аккуратным двухэтажным домиком, у палисадника которого виднелась дружная парочка желтых «саабов». Эти забавные желтенькие автомобильчики почти касались друг друга округлыми боками и напомнили Самсут дыни. Ах, как любила бабушка Маро дыни, как ловко выбирала их повсюду, куда бы ни занесла ее судьба! И Самсут, воровато оглянувшись по сторонам, вдруг пристукнула кроссовкой о кроссовку и промурлыкала:



— На бахче ты возросла,
Как шамам, сама была,
День и ночь все про тебя
Моей песенки хвала!



Пропев эту давно забытую песенку, Самсут несколько приободрилась, и рука ее сама потянулась к дверному молоточку — точной копии предков дверного звонка позапрошлого века. Минута перед тем, как открылись двери, оказалась для Самсут самой страшной. За одну эту, показавшуюся ей едва ли не вечностью, минуту она успела передумать и перевспоминать все, что только можно, и вся ее идея с поездкой к отцу, не говоря уже о письме и наследстве, показалась вдруг до невозможности нелепой и глупой. Может быть, не откройся дверь еще немного, и Самсут как нашкодившая первоклассница убежала бы прочь от этой чистенькой аккуратной двери, но в следующее мгновение дверь открылась и явила в проеме высокую женщину солидного возраста.

Самсут мгновенно оценила ее спокойную и, несмотря на возраст, какую-то суровую северную красоту. Прислуга? Коллега? Жена? Женщина, не торопясь, как на базаре, рассматривала Самсут, и по лицу ее было видно, что она признала в незваной гостье иностранку.

Не дожидаясь лишних вопросов, Самсут сразу же обратилась к ней по-английски с давно заготовленной фразой:

— Мне нужен Матос Иванович Головин, — однако едва она произнесла это, как тут же поняла, что прозвучала эта простая, в сущности, фраза как-то глупо и непонятно. — То есть Матозиус Шёстрем, — быстро поправилась она.

Женщина равнодушно пропустила Самсут мимо себя и, ни слова не говоря, ушла куда-то в глубину дома.

Самсут огляделась, снова поймав себя на мысли, что делает это почему-то воровато и исподтишка. Полугостиная-полукухня, где она оказалась, сверкала чистотой, сверкала в самом прямом смысле слова: всюду блестели никель, железо, медь, полированное дерево, кафель, и даже тюльпаны в вазе отливали каким-то подозрительно неестественным глянцем. «Да уж, — подумала Самсут, — это не у нас на нашей кухне-живопырке, где не найдешь ничего, пока не перероешь половину утвари! Этак, конечно, лучше, по крайней мере, легче и…» Но додумать до конца Самсут помешали шаги, донесшиеся откуда-то сверху, и скрип сопротивляющейся их тяжести лестницы. Прошло столько лет, а она, как в детстве, вздрогнула, услышав их, эти отцовские шаги, тяжелые и порывистые одновременно. Пальцы ее впились в ремень сумки. Все, теперь уже отступать поздно…

Глава восьмая

Однажды двадцать лет спустя

Фигура Матоса показалась откуда-то из-под потолка, от начала лестницы, словно бы он был театральным божком, спускаемым на сцену на тросах и талях. Самсут вся подалась вперед, одновременно страшась и желая увидеть этого нового, хотя, вернее будет сказать, чужого, но при этом такого родного для неё человека. Навстречу ей, вниз по лестнице спускался ОТЕЦ! Все тот же кудрявый, крупный, некогда жизнерадостный («интересно, а как сейчас?») человек, у которого за все эти годы, на первый взгляд, разве что только прибавилось в кудрях седины, а в районе талии — сантиметров.

Однако, встретившись взглядом с Самсут, отец отчего-то не улыбнулся, а посмотрел на гостью скорее настороженно.

— Чем могу… — начал было он, потом вдруг осёкся, всмотрелся пристальнее, и… Но в этот момент уже сама Самсут не смогла более выдерживать этой театральной паузы и порывисто шагнула вперед.

— Папа!..

— Самсут?!!

— Папа! — чувствуя, как слезы, сколь ни пыталась она их сдержать, прорвав комок-плотину, хлынули из глаз, Самсут бросилась навстречу отцу и повисла у него на шее. В ответ Матос крепко обнял ее, зарывшись лицом в копне ее волос. Те мгновенно сделались влажными, и Самсут догадалась, что отец тоже плачет.

— Jiha?[6] — раздалось за спиной резкое, словно каркающее. Самсут и отец вынужденно разомкнули объятия и обернулись на голос. Позади них, как тень, снова стояла та самая высокая женщина.

— Jiha?! — уже более настойчиво повторила она.

— Это моя дочь! Она все-таки нашла меня! — смешно шмыгая носом, пояснил Матос и, посмотрев на Самсут с выражением нашкодившего ребенка, извинительно пожал плечами в сторону «третьего лишнего». В следующий момент, видимо сообразив, что столь краткого объяснения, да еще и на русском языке, в этой ситуации явно недостаточно, он бойко затараторил что-то на шведском. Когда Матос закончил свой достаточно длинный монолог, женщина в ответ лишь фыркнула и, не проронив более ни слова, гордо удалилась наверх. К явному облегчению обоих, блудного отца и его дочери.

— Самсут! — с неожиданной для дочери нежностью отец погладил ее по щеке. — Откуда ты? Как ты здесь? — как-то совсем уж по-детски растерянно спросил он.

И Самсут, в эти несколько мгновений отчего-то вдруг почувствовав себя неизмеримо старше отца, как взрослая, устало улыбаясь, кивнула в сторону стола.

— Присядем, папа? Я за сегодня уже столько находилась — ноги не держат.

— Да-да, конечно, как это я сам не догадался, — засуетился отец. Он бережно взял Самсут за руку, подвел к столу, выдвинул пару стульев, и они уселись друг напротив друга.

— Я здесь проездом, папа. У меня совсем немного времени, но мне очень нужно было с тобой поговорить. И просто увидеть… Ну, рассказывай, как ты тут? У тебя все в порядке?

— Да что я… Все как-то так… Да ты и сама видишь…

— Вижу. Шикарный дом, машины…

— Брось, это по нашим, российским меркам шикарно. А для Швеции всего лишь обязательный джентльменский набор. Без которого с тобой просто никто не будет считаться и знаться… К тому же все это в кредит, рассчитываться за который, по самым скромным подсчетам, нужно еще лет десять, минимум… Так что приходится крутиться. Помнишь, когда ты была совсем маленькой, я читал тебе перед сном книжку, про Бемби?

— Конечно, помню, — улыбнулась Самсут.

Еще бы она не помнила! Ведь такие вечерние чтения-посиделки с отцом, по причине своей исключительной редкости, навсегда остались в ее памяти смутным светлым ощущением настоящего праздника.

— Там был такой забавный персонаж — водяная курочка, — грустно улыбаясь, продолжал вспоминать Матос. — И говорила она оленёнку примерно следующее: «Если хочешь долго жить и быть всегда сытым — нужно двигаться!» Вот я и двигаюсь, по мере сил. Правда, силы нынче уже не те.

— Перестань кокетничать, папа, выглядишь ты просто отлично. — Самсут успокаивающе взяла его за руку, но глаза при этом чуть отвела в сторону, так как на самом деле в этой ее фразе присутствовал элемент лукавства. Отец действительно заметно сдал: ссутулившаяся некогда мощная спина, мешки под глазами, глубокие морщины и обильная седина в как всегда безукоризненной причёске.

— Спасибо, дочь. Но если кто и выглядит отлично, так это ты. Самсут, ты такая стала…

— Какая?

— Настоящая красавица… Вылитая бабушка Маро в молодости. Просто копия!.. Да что я всё… У тебя же мало времени, а ведь ты о чем-то хотела поговорить. Вот только… Ты, часом, не голодна? Может, я на скорую руку чего-нибудь такого…

— Нет, папа, спасибо. Я не голодна, да и времени у меня действительно мало.

— Но хотя бы кофе? — чуть ли не взмолился Матос.

— Хорошо, кофе буду.

— Отлично! — Отец резко вскочил из-за стола и метнулся к плите. — Буквально пару минут, не больше… Знаешь, я только здесь, в Швеции, впервые узнал, что, оказывается, в процессе приготовления кофе всё дело в пропорции! Соль и сахар, а получается, будто шоколад… — Матос суетился у сверкающей плиты, доставая из подвешенных над ней аккуратных шкафчиков всякие чашечки, ложечки, коробочки и пакетики. — Слушай, а может, для аромату добавить немного коньячку? За встречу и всё такое? Ты ведь у меня уже совсем взрослая девочка?.. Правда, коньяк французский, настоящего армянского здесь не достать.

— Хорошо, если немножечко, то можно, — улыбнулась Самсут, стоя за его спиной и с неподдельным интересом наблюдая за тем, как ловко и забавно ее отец шаманит над туркой.

* * *

Наконец, они снова уселись за стол, шутливо чокнулись глиняными кофейными кружками. («Не понимаю я их европейской дозы, — словно оправдываясь, пояснил отец. — Накапают какой-нибудь бурды, типа „эспрессо“, в наперсток и, сидят, цедят по часу. А хорошего кофе должно быть много!») Какое-то время пили молча, каждый думая о чем-то своем, потаенном.

Первым не выдержал тишины Матос:

— Так о чем ты хотела поговорить со мной, джан?

Самсут отставила чашку на край стола, собралась с мыслями и, выдохнув, задала отцу самый главный, единственный по-настоящему мучивший ее все эти годы вопрос. Вопрос, отнюдь не связанный с мифическим наследством:

— Скажи, папа, как ты смог? Как ты решился бросить нас?.. Неужели все эти чертовы Солженицыны и Сахаровы на самом деле значили для тебя больше, чем мы с мамой и бабушкой?

Матос втянул голову в плечи и на несколько секунд зажмурился, словно пытаясь заглянуть куда-то в глубь себя.

— Значит, Гала показывала тебе газеты? — тихо спросил он.

— Нет, мама мне ничего не показывала. — Самсут догадалась, о чем идет речь. — Это случилось гораздо позднее, когда я уже училась в институте и получила пропуск в журнальный зал Публички. На третьем курсе я специально сходила в газетный фонд и полистала газеты тех дней. Вот тогда и узнала, что «талантливейший советский актер Головин», не выдержав «ужасов Советской системы», попросил политического убежища в «подлинно-демократической стране Швеции» в знак солидарности с гонимыми писателем Солженицыным и академиком Сахаровым. А также выражая «своим смелым поступком» протест против ввода наших войск в Афганистан.

— Да, именно так тогда и написала «Ленинградская Правда», — печально качнул головой отец. — Другое дело, что всё это — неправда! — и, невесело усмехнувшись, вдруг неожиданно процитировал: — «Маугли обернулся посмотреть, не смеётся ли над ним чёрная пантера, ибо в джунглях много слов, звук которых расходится со смыслом». Помнишь, это еще одна твоя любимая книжка?

— Что же тогда было правдой? — растерянно всмотрелась в отца Самсут.

— Стыдно об этом рассказывать, дочь… Ну да чего уж теперь, ведь почти двадцать лет прошло, — обреченно махнул рукой Матос. — Как ты помнишь, наши гастроли продолжались ровно неделю. Вечером, накануне дня отъезда, шведские актеры пригласили нашу дружную компашку: Ольгу, Михалыча, Антона, Севку, Лариску, ну и меня — в местный кабак. Выпить за содружество, так сказать, родов искусств. А в те годы выезжающим за границу артистам выдавали на руки валюты — ну просто мизер. Понятно, что все мы тряслись буквально над каждым эре, а тут вдруг — ресторан. В общем, половину вечера мы выпивали-закусывали исключительно на халяву. За все платили шведы. Так мало того — наши еще норовили ухватить и кусок побольше, и стакан поглубже… Смотрел я, смотрел на сие весьма омерзительное, надо сказать, зрелище… И так мне, дочь, сделалось от всего этого противно, что я просто не выдержал, достал из кармана свой бумажник засаленный, подошел к барной стойке, высыпал всю свою валюту и заказал эдакое «алаверды»… Ох, и выпили же мы тогда, помнится!.. Утром проснулся в номере: голова трещит, а на кармане — мыша скулит. Днем уезжать, а у меня ничегошеньки — ни подарка, ни полподарочка для вас не куплено… А денег-то нет. То есть вообще нет! Даже на «жвачку»… Короче, пошел напоследок по Стокгольму прогуляться, башку просто проветрить… Да нет, вру. Просто никаких сил не было смотреть на то, как остальной наш театральный народец чемоданы пакует да сувениры-шмотки по дорожным сумкам расфасовывает… До сих пор не понимаю, каким таким ветром тогда меня в этот чертов «НК» занесло. Это такой, самый крупный в Стокгольме универмаг, рядом с Гамла Станом. Не была еще?.. Я-то с тех самых пор туда ни ногой. Рекламу одну увижу — и всё внутри уже начинает выворачивать. Уши алеют, щеки пунцовеют.

— Да что там у тебя случилось-то?!

— Поднялся я в отдел детских товаров, так, просто на экскурсию, и — чуть дара речи не лишился. Бог мой, сколько же там всего было!.. Я хотел оттуда скорее дёру и смотрю — а почти у самого выхода висит, аккуратненько так, на вешалочке, детское платьице. Как сейчас помню: розовое, из жёсткого газа, с набивными такими букетиками. Блёстки россыпью, юбка колокольчиком, короткие рукавчики — фонариком, сзади бант огроменный… А главное — как раз на тебя. И стоит ровно столько, сколько еще вчера у меня оставалось… Вот меня бес тогда и попутал…

— И что? — испуганно округлив глаза, невольно подалась к отцу Самсут.

— Украл я его, вот что.

— Ка-ак украл?

— Да очень просто. Смотрю — вроде никого поблизости нет. Вот я его — хвать с вешалочки — и под рубашку. Гляжусь в зеркало: вроде ничего не заметно, так, разве что небольшой пивной животик образовался. В общем, я — на выход. А там — как зазвенит на всю камаринскую! Я ж тогда ничего не знал про эти их магазинные штучки…

— И что потом?

— Знаешь, если бы я тогда рванул со всех ног, возможно, и не догнали бы. Но я так перетрусил! Стою как дурак, ничего понять не могу. Пытаюсь платье из-под рубашки вытащить, а оно, как назло, за брючный ремень зацепилось… Так меня с этим платьем, на штанах висящим, и повязали.

— Били? — в ужасе спросила Самсут.

— Да ну, что ты! Это же не Россия! Здесь народ вполне себе культурный, а за полицию и говорить не приходится… Подошли двое, вежливо так под локоточки взяли и — вниз. Посадили в патрульную машину и отвезли в участок.

— А дальше?

— А дальше посмотрели они на мой молоткастый серпастый, позвонили куда-то, отвели в камеру, велели ждать. Я думал, они за консулом поехали, но нет, оказалось, ни фига подобного… Часа через два заходит ко мне мужичонка в штатском и, не представляясь, начинает вести задушевную такую беседу. Это я уже позднее догадался, что он был из СЕПО.

— А что такое СЕПО?

— Шведская политическая полиция. Вернее, контрразведка… Особо рассусоливать со мной он не стал. Говорит, у вас, мол, господин Головин, теперь есть только два пути. Первый: прокатиться в местный суд, получить свой честно заработанный год за кражу, после чего отправиться в общеуголовную тюрьму. За своих домашних, дескать, не беспокойтесь — мы им обязательно сообщим. И в консульство сообщим, и в театр, и в вашу профсоюзную организацию… Веришь-нет, я после этих его слов чуть в обморок не грохнулся. Это ж позор-то какой! Актер Ленинградского малого драматического театра попался на мелкой краже в магазине. Ключевое слово-то даже не «кража», а именно что «мелкой».

— А второй путь? — нетерпеливо перебила отца Самсут.

— А второй вполне себе банальный: я вполне официально прошу убежища в Швеции и выступаю с несколькими политическими заявлениями. С теми, которые они мне сами и напишут. Словом, невелик выбор: либо во всеуслышание объявляют тебя вором, либо — диссидентом, подпольным борцом с коммунистической тиранией… В общем, ситуация как в присказке нашей бабушки Маро про курицу, которой «всё едино, свадьба или поминки»… Дали они мне на раздумье полчаса, больше просто нельзя было — наша труппа уже на паром грузилась. Но мне и десяти минут вполне хватило: раз уж, куда ни кинь, всё одно — клин, так уж лучше прослыть «узником совести», нежели мазуриком, эдаким «голубым воришкой Альхеном». Вообще-то был еще и третий вариант — удавиться от стыда да позора. Но в камере с веревкой, сама понимаешь, плохо, да и брючный ремень у меня на всякий случай отобрали… Потом-то я, конечно, узнал, что развели меня эти самые «сеписты» как фраера лопоухого.

— Как это развели?

— Да так, как наперсточники на рынках разводят. По всем местным законам никакая тюрьма мне за это несчастное платьице не светила вовсе. Максимум — денежный штраф да запрет на последующий въезд в страну… Но мы же советские люди были, у нас в крови панический страх перед правоприменительной системой на генетическом уровне заложен! В общем, слаб в коленках оказался твой отец. Не смог поддержать репутацию героического однофамильца…

— Это ты какого однофамильца имеешь в виду? — не поняла Самсут.

— Как это какого? Разумеется, Камо.

— Это того самого, которого иголками кололи, а он терпел, притворяясь сумасшедшим?

— Ну да.

— Но какое отношение он имеет к нам?

— Да в общем-то никакого, кроме фамилии.

— Какой фамилии?

— Тер-Петросян, разумеется. Ведь это девичья бабушкина фамилия.

— Надо же, а я и не знала… Но, погоди, а что же мама? Почему ты ей потом не написал, не позвонил, не объяснил? — в отчаянии вскинулась Самсут. — Она ведь до сих пор уверена, что ты осознанно сделал тогда свой выбор, а нас просто-напросто бросил на произвол судьбы!.. Господи, папочка, если бы только знал, как все эти годы, пока была жива, проклинала тебя бабушка Маро!

— Неужто даже проклинала? — горько покачал головой отец.

— Да. Ей было больно осознавать, что ее сын, ее Матос продал, причем не какую-то там абстрактную Советскую страну, а настоящую родину. Даже две: родину предков — Армению и свою — Ленинград… «За сытую жизнь все равно как за тридцать сребреников», — говорила она… Ой, папочка, прости меня, дуру, пожалуйста, — осеклась вдруг Самсут. — Представляю, как тяжело тебе всё это сейчас слушать.

— Ничего, дочь, всё нормально. Зная характер нашей Маро, примерно такую ее реакцию я себе и представлял. Но… что сделано, то сделано. Прошлого все равно не воротишь… А написать или позвонить поначалу я вам не мог в принципе. Я же первый месяц, пока под их диктовку заявления делал и интервью давал, в специальном изоляторе сидел. Это уже потом, когда шумиха улеглась и более я сделался шведам категорически неинтересен, меня в еврейский лагерь для переселенцев перевели. Там я полгодика просидел.

— А почему в еврейский?

— А черт его знает! — улыбнулся Матос. — Знаешь, шведам, им, в принципе, по барабану, каких ты кровей-корней. Здесь все толерантны до умопомешательства. Скорее всего, просто кто-то решил, что, раз диссидент из СССР, значит, обязательно еврей. Ну а нам, армянам, как и татарам, всё едино. К тому же, из сугубо меркантильных соображений, в материальном плане всё было довольно неплохо. Там ведь как? Половину содержания платила местная еврейская община, синагога, а вторую половину — государство… Да и свободы, конечно, стало побольше. Я, кстати, как только переселился, первым делом отправил Гале телеграмму, в которой предложил ей заочно развестись.

— И мама высылала тебе уведомление о разводе?! — потрясенно переспросила Самсут. «Так вот, значит, что мать имела в виду в тот день, когда во всеуслышание объявила, что у меня больше нет отца!»

— Ну конечно. А разве ты не знала?.. Ты только пойми меня правильно, Самсут, — с этими словами отец сделался необычайно серьезен. — Решиться на это мне было непросто, безумно непросто. Но я прекрасно понимал, что жить в Союзе жене «изменника родины» ой как тяжко. Кто ж тогда знал, что скоро задуют все эти ветры перемен?

— Ну а хотя бы письма?

— Писем я вам не писал всё по той же причине — не хотел, чтобы их гэбэшники читали. И потом — разве в письме всё расскажешь? Да и не умел я никогда письма писать: вечно со мной так — вроде хочешь одно сказать, а на бумаге прочтешь — совсем другой смысл получается.

— Но почему же ты не приехал к нам потом? — не унималась Самсут. — После всей этой перестройки, в девяностые, когда с загранпоездками не стало абсолютно никаких проблем?

— Десять лет — довольно большой срок, дочь. Я хотел дать Гале шанс забыть про меня и начать новую жизнь Встретить другого, путёвого, работящего, правильного мужа.

— И правильного отчима для меня?

— Ну, к тому времени ты была совсем взрослой девочкой и едва ли нуждалась в отце.

— А вот я, представь себе, нуждалась! — не без нотки вызова в голосе резко отозвалась Самсут.

— Извини, дочь, я хотел сказать, «не нуждалась в той степени, как раньше». Я детство имею в виду.

— Зачем же ты все-таки прислал нам ту рождественскую открытку?

— Понимаешь, к тому времени я уже год как сошелся с Хельгой. Одному, да еще и в чужой стране… тяжело всё это, дочь. Я ведь здесь больше десяти лет один был, бобылем жил, а потом Хельга подвернулась… Она женщина в общем-то неплохая, разве что угрюмая малость.

— Это я заметила, — съязвила Самсут.

— Во-во. Так что ты ничего такого на свой счет не подумай, она со всеми такая. Ничего не поделаешь — скандинавская ментальность. Здесь женщины в большинстве своем величавы, холодны и неприступны. Как скалы, как вечная мерзлота. Не то что наши стожки-реченьки малороссийские… — здесь отец закашлялся и поспешил сменить тему. — В общем, взяли мы кредит в банке и аккурат под Рождество купили дом в Кепинге. Видишь ли, жить в Стокгольме, безусловно, престижно, но безумно дорого. Да и суеты много. А здесь — совсем другое дело… Вот тогда я и решил отправить вам открытку. Так, на всякий случай. Чтобы вы просто знали мой новый и, скорее всего, последний адрес, — невесело заключил Матос. А потом вдруг неожиданно добавил: — Но в России после перестройки единожды я все-таки побывал! Правда, всего полтора дня, поэтому мало что успел посмотреть.

— И где же именно ты был? В Москве? — предположила Самсут.

— Зачем в Москве? В Ленинграде, естественно… Знаешь, никак не могу привыкнуть к этому новому помпезному — «Санкт-Петербург». Тем более что сия красочная обертка ничуть не соответствует нынешнему внутреннему содержанию. Как мудро написал про это мой бывший ленинградский кореш Мишка Сапего: «Санкт-Петербург! А в моем Ленинграде не было столько ворон».

— И в каком году это было?

— В мае 1992-го.

Услышав эту дату, Самсут невольно вздрогнула: в том месяце она уже была в декрете и с трудом носила свой гигантский живот.

— Но почему ты не зашел к нам?! — потрясенно воззрилась она на отца и, кажется, даже крепко сжала при этом свои кулачки, словно бы намереваясь атаковать его в зависимости от полученного ответа. — Господи, папа! Какая же ты у нас с мамой всё-таки бестолочь!!!

Глаза Матоса увлажнились, мгновенно среагировав на ее невольно вырвавшееся, отчаянное «у нас с мамой».

— Я… Дочь, я очень хотел, я собирался… я, вот честное слово, — сбивчиво принялся объяснять отец, — я очень хотел вас всех увидеть. В конце 1991-го, когда МДТ опять приезжал в Стокгольм на гастроли, я ходил на все спектакли… Из ребят, ну которые актеры, никого уже не знал, но вот монтировщиком сцены, представь себе, у них по-прежнему трудился наш вечный жид, дядя Аркаша! Вот с ним-то мы вечерком и встретились — посидели, выпили… Прощаясь, попросил его по возможности разузнать про вас: как? что? где?.. Конечно, особо не надеялся, но аккурат под Новый год Аркаша прислал мне письмо. С полным, что называется, отчетом. Тогда-то я и узнал, что Гала замуж так и не вышла… И что три года назад умерла мама, а еще раньше — дед Иван… Про тебя Аркадий написал: дескать, дочь настоящей красавицей стала, учится на педагога в Герцена, весной будущего года заканчивает институт… Вот после этого письма я и решил: поднакоплю к весне деньжат и рвану-ка в Ленинград. К дочери, на выпускной… Ты гляди, — невесело улыбнулся Матос, — даже в рифму получилось.

— А дальше?! — не в силах сдерживать свое нетерпение, потребовала Самсут.

— Прилетел я в Питер. Как сейчас помню: аккурат в день готовящейся к самоликвидации пионерии, девятнадцатого. Сразу из аэропорта рванул к нам. Вернее, к вам… Как-то очень быстро добрался, еще в восьмом часу. Устроился на нашей любимой лавочке, той самой, что в кустах сирени спрятана, и принялся ждать, когда ты из дома выйдешь, в институт поедешь. Долго ждал, часа полтора, не меньше, где-то под две пачки «Мальборо» успел скурить. И тут, наконец, ты выходишь. Я смотрю — а у тебя животик такой… Короче, внушительный. Месяцев эдак на восемь тянет.

— Семь, — машинально поправила Самсут. — Просто Ванька очень крупным родился. Это он сейчас — кожа да кости… И что же ты?

— Я, признаться, тогда просто обалдел! Сижу, прикидываю: если я сейчас, как чертик из табакерки, перед тобой выскочу, ты, чего доброго, тут же и родишь от неожиданности. Какие тут, на фиг, выпускные в институте, ей в роддом пора собираться!.. В общем, иду за тобой. Держусь, как филёр киношный, в почтительном отдалении. Так до самой женской консультации тебя и проводил… Ну, думаю, раз уж взялся в шпионов играть, надо идти до конца. Поехал в Герцовник. Зашел на факультет, постоял у доски объявлений. Читаю, так и есть: «Головина Самсут Матосовна — академический отпуск». Спустился в курилку, потолкался среди студентов. Ну а, поскольку была в портфеле у меня вечная валюта — блок «Мальборо», — расположить к себе молодежь оказалось делом нетрудным. Десять минут наводящих вопросов, и общую картину я себе уже более-менее представлял. И про тебя, и про этого твоего козлину… Виталий Алексеевич, так, кажется, его звали?..

Закусив губу, Самсут напряженно кивнула. В последние годы она уже без былой обиды, ненависти и боли вспоминала красавца аспиранта, увлекавшего десятки студенток речами о Достоевском и его романе-пророчестве, почти запрещенном в те времена. Виталий Алексеевич казался ей воплощением какой-то манящей романтической инфернальности. Неудивительно, что горячая головка юной Самсут пропала тогда безвозвратно… Но сейчас, когда отец своим рассказом невольно затронул потаенно-забытые нервы-струны, ей вдруг снова сделалось невыносимо тоскливо. А еще совсем некстати вспомнились слова Карины о том, что женщины намного умнее мужчин, хотя бы по одному тому, что никогда не выходят замуж за красивые ноги. «Одна я дура», — в который раз с горечью подумала она. Впрочем, дело здесь, наверное, все-таки заключалось не в глупости Самсут, а, скорее, в каком-то буквально катастрофическом невезении. Ведь на Руси дуракам, говорят, везет. А что же ей, славной представительнице сего рода-племени, до сей поры в жизни так и не попёрло?

* * *

— …Потолкался я у кафедры русской литературы и наткнулся-таки на этого деятеля наук, — продолжал тем временем Матос. — Веришь-нет, один только разочек в глаза посмотрел и сразу понял: с этим — разговаривать бесполезно. Не в коня корм. Да и про свадьбу июньскую с дочкой декана, истфака что ли, мне к тому времени уже нашептали… Ну что, думаю, Матос, прямо сейчас засветить этому светиле российской науки в рыло или погодить малость? Решил погодить, одного рыла в такой ситуации было явно недостаточно. Спустился на улицу, выбрал стратегически правильный наблюдательный пункт и принялся ждать… Где-то в восьмом часу выползает он, с той самой дочкой декана под ручку. Я — за ними. Они — прямиком в кабак, в «Чайку» на Грибоедова, я — туда же. Они из кабака в метро, я — следом. Короче, проводил он свою кралю до дому и только тогда уж поехал к себе, на Воинова. Вошел я у него на плечах в подъезд, убедился, что сзади никто не идет, и окликнул — не по батюшке, а исключительно по матушке, разумеется. И вот когда он, удивленно так, обернулся — тут-то я ему и врезал: сначала, как и первоначально планировал, в рыло, а потом по всем остальным местам прошелся. Особенно налегая на те, которые за процесс деторождения ответственны. По ним я ботинками прошелся, чтоб для полной уверенности… Мм, знаешь, все эти годы мне отчего-то было безумно интересно узнать: сыграли они тем июнем свадьбу?

— Сыграли, — потрясенно кивнула головой Самсут, — только не в июне, а в августе. Он до начала июля в больнице лежал.

— Приятно слышать, — удовлетворенно причмокнул губами Матос. — А детей они впоследствии заимели, ты часом не в курсе?

— Не знаю. Кажется, нет.

— Значит, нормально я тогда… прошелся. Но это я сейчас, после почти десяти лет, такой смелый. А тогда выскочил из подъезда, воздуха холодного глотнул, а самого натурально трясет. Вот ведь, блин, думаю, а обратно в тюрягу попадать чего-то совсем не хочется. Тем более, не в трехзвездочную шведскую, а в нашу, доморощенную, отечественного розлива. В общем, как ни крути — опять на Камо никак не тяну… Но тут благо такси свободное проезжало: тормознул, доехал до Лиговки, а там пересел на автобус и прямиком на площадь Победы, в «Пулковскую». Ночь в номере пересидел — сна ни в одном глазу, трясся как заяц, все боялся, что сейчас за мной заявятся «двое с конвоем». Ну а утром первым же рейсом обратно в Швецию. Что называется, «поматросил» — и бросил… Такая вот поездочка получилась. Ты уж прости меня, Самсут, но это было всё, что я тогда смог сделать для тебя.

— Спасибо, папа, — тихо проговорила Самсут и нежно прикоснулась к его чуть дрожащей руке. — Нет, конечно, не за то, что ты сделал, — это… это просто ужасно… И все же спасибо тебе! Отныне я твердо знаю — в моей жизни был и есть, пускай всего один, но зато — настоящий мужчина. Мужчина, который готов за меня заступиться.

— Дочь, у тебя так совсем никого и?.. — смущенно-виновато спросил отец.

— Нет, — хмуро подтвердила Самсут. — Настоящего — никого. А так… Возникают, периодически, на горизонте разные всякие красавцы. Восхищаются, клянутся в вечной любви до гроба. Но только до гроба всё как-то не дотягивают — максимум, до моего сообщения о Ваньке. После чего начинаются исключительно предложения вечной дружбы. Или вечной постели. Но и дружба, и постель, как ты знаешь, вечными, по определению, не бывают.

— Извини.

— Да ничего, всё нормально, папа. Ой, зибо! — Самсут случайно бросила взгляд на часы и в испуге подскочила. — У меня автобус через двадцать минут!

— Как, уже?! — вслед за ней подорвался и Матос. — Слушай, дочь, а может, бог с ним, с этим автобусом? В конце концов, уедешь завтра. А мы бы с тобой сегодня…

— Прости, папа, но вечером у меня самолет. Понимаешь, ну никак не переиграть, путёвка и всё такое…

— Понимаю. А куда ты летишь?

— На Кипр.

— Здорово! Представь, а я, когда в Швеции остался, в какой-то момент подумал: ну да нет худа без добра, хотя бы мир теперь посмотрю… Но какое там! За все двадцать лет лишь несколько раз по работе в соседнюю Финляндию смотался. Да один раз в Австрию слетал, «Парсифаля» послушал. А так…

— Ты в театре работаешь?

— Да что ты, бала! Какой театр? Кому здесь, на фиг, сдался русский артист второй категории Матос Головин? И тогда, в начале восьмидесятых, а уж сейчас — и подавно!

— Чем же ты все эти годы занимался?

— Да чем только не занимался. Был и монтировщиком сцены, и плотником, даже водителем автобуса работал. А последние три года у нас с Хельгой свой маленький собственный бизнес. Фирма «Матозиус Шёстрем»! Идиотски звучит, правда?

— Очень даже красиво звучит, — не согласилась Самсут. — А что ваша фирма производит?

— Мы печем лаваши! — не без гордости озвучил Матос.

— Ла-ва-ши?! Вай ме! Ну и как бизнес?

— Отбою от клиентов нет, — улыбнулся отец. — Шведы обожают всякого рода экзотику. Особенно гастрономическую.

— Рада за тебя, папа. Ну, всё, мне пора.

— Что ж, пойдем, я хоть провожу тебя, — суетливо засобирался Матос. — Ты извини, дочь, я бы обязательно сам тебя отвез, но мы с тобой немножечко… — он махнул рукой в сторону стола, на котором красовалось початая бутылка коньяка, — …немножечко пригубили, а здесь с этим делом очень строго. Прав лишают влёт. А я теперь без машины как без рук.

— Я понимаю.

— Хочешь, я могу попросить Хельгу, и она отвезет тебя прямо в аэропорт?

— Не надо, папа, спасибо. Я прекрасно доберусь сама.

— Ну, как скажешь, — тяжело вздохнул Матос.

Они вышли во двор, и тут вдруг отец неожиданно вспомнил:

— Постой, Самсут, ты ведь собиралась спросить меня о чем-то важном!

— О, черт! Хорошо, что ты мне напомнил! — И Самсут, сбивчивой скороговоркой, поведала отцу о своем разговоре с Хоровацем и историю с таинственным наследством…

* * *

— …Даже и не знаю, что тебе на это ответить, — растерянно проговорил Матос, выслушав ее рассказ. — Скорее всего, это действительно просто розыгрыш. Ни о чем таком я никогда не слышал. Хотя я по глупости своей очень мало интересовался фамильными скелетами в шкафу и прочей генеалогией. Посему… Слушай, а что, если ключ к этой якобы загадке содержится в бабушкиной тетради?

— Так она у тебя? — встрепенулась Самсут.