4 декабря 1919 г. Ломоносова утвердили членом Коллегии НКПС. И здесь у Юрия Владимировича конкурентов не было: ни одного специалиста. Ну, если не считать таковым Степана Терентьевича Ковылкина (1887–1938), три года проработавшего столяром в депо «Тамбов». Чем этот истинный пролетарий очень гордился и постоянно подчеркивал, что это дает ему основание говорить о проблемах отрасли со знанием дела. Однако официальная биография Ковылкина, члена РСДРП(б) с 1905 г., данный факт не подтверждает: да, находясь в административной ссылке, Степан Терентьевич в 1908–1912 гг. действительно работал столяром железнодорожных мастерских, но на станции Бодайбо Иркутской губернии. А с 1919 г. он уже комиссар (начальник) Рязанско-Уральской железной дороги. Ну, а дальше с таким богатым опытом ему по тем временам путь один — в ВЧК. С ноября 1919 по февраль 1920 г. он заведующий транспортным отделом ВЧК и председатель Особого транспортного комитета СТО. Затем занимал различные высокие посты в отрасли. Что касается членства в Коллегии НКПС в указанные Ломоносовым сроки, то одни источники данный факт подтверждают, другие нет. Надо признать, что и судьба у этого человека во многом типична для того поколения революционеров — расстрелян в 1938 г. Просто это яркий пример того, на фоне каких «специалистов» восходила яркая и счастливая звезда Ломоносова.

5 декабря 1919 г. Ломоносов триумфатором появился в Кремле. Личный секретарь Ленина Фотиева[1159] и ее верная тень Бричкина[1160] «встретили меня, как родного», не без рисовки вспоминает он, «и без очереди допустили к Ленину: „Входите в коллегию. Настаивайте на своем плане. А если встретятся препятствия, приходите ко мне“»[1161].

17 декабря 1919 г., пишет Ломоносов, Ленин спросил Красина у себя в кабинете, «показывая на меня глазами»:


— Ну как он?
— Входит медленно, но цепко…
— Вот, вот, отовсюду слышу…[1162]




«Отовсюду» — это от кого? Допускаю, что сладкая музыка похвальбы лилась в уши вождя от его ближайшего окружения, т. е. все тех же Фотиевой и Бричкиной.

Конечно, все эти подробности мы знаем из воспоминаний самого Ломоносов. Насколько ему можно доверять? Трудно сказать, но смею предположить, что в целом они, судя по дальнейшей судьбе автора мемуаров, отражают реальное положение на тот момент.

Так как же Ломоносову удалось так быстро подобрать волшебный ключик к входным дверям в кабинете вождя? Нельзя сбрасывать со счетов то обстоятельство, что, по воспоминаниям хорошо знавших профессора современников, Ломоносов был штатный «душа общества, очаровательный собеседник, остроумный рассказчик, всегда преисполненный желанием ослепить своих собеседников, своих друзей, своих гостей и привести их в состояние восторженного изумления. Тонкий ценитель всех радостей жизни, брызжущий силой, не знающей преград, блестящий знаток кухни и погреба, восторженный составитель самых избранных меню»[1163].

Но все же, полагаю, прежде всего он подобрал ключик к душам тех, кто открывал заветную дверь перед посетителями Ленина, — к его секретарям. Ломоносов щедро сеял золотые сольди из государственных закромов на грядку собственного успеха. Конечно, он не был столь наивен, как бескорыстный добряк Буратино, и не ожидал, что вырастет дерево с монетами вместо плодов, но прекрасно понимал всю силу материальных благ в эпоху сплошного дефицита. А главное, сознавал, что за это ему ничего не будет, ибо потребителями всех этих заграничных плодов являлись ну уж очень уважаемые люди.

Возможно, именно по этой причине он не стесняется в изложении мотивов своих действий, отвечая в дальнейшем на письменные вопросы председателя ВЧК Дзержинского, возглавлявшего комиссию по расследованию деятельности Российской железнодорожной миссии (РЖМ — об этой аббревиатуре мы обстоятельно поговорим позже), которому, кстати, запретили допрашивать профессора лично, о специальном счете «№ 14», через каковой прошли огромные суммы без всяких оправдательных документов. В пояснительной записке от 27 марта 1923 г., выдержанной, скажем прямо, в нагловатом тоне, Ломоносов, в частности, пишет: «Выдачи иностранцам понятны по самому характеру службы получивших. Иначе обстоит дело с русскими. С момента прорыва блокады подарки русским сотрудникам сделались обычаем. „Что вы привезли?“ — вот вопрос, которым нас встречали по приезде в Москву. „Привезти того-то“ — вот слова, которыми нас провожали. И я, как и другие, возил… возил сахар, возил масло, возил белье, чулки, сапоги, пальто, платья и т. п. предметы…»[1164]

Как не вспомнить здесь два «хороших термоса» для Ленина (ну, об этом несколько позже). И не в этих ли «знаках внимания» — чулках, платьях, сапогах и десятках других, столь необходимых для приличного дамского гардероба вещей — причина того особого, трепетного отношения к запросам услужливого профессора со стороны Фотиевой, Бричкиной и многих им подобных пишбарышень? Ответ, полагаю, ясен.

24 декабря 1919 г. по указанию Ленина Ломоносов докладывал Совету обороны и ЦК о состоянии паровозного парка. Следует отметить, что Юрий Владимирович прекрасно сознавал, насколько может быть важен для его дальнейшей карьеры в советской системе этот доклад. Он отлично подготовился: учитывая тот факт, что ему придется докладывать аудитории, в которой большинство имело весьма смутное представление об отрасли, Ломоносов намеревался воздействовать на воображение, эмоции присутствующих, подавая информацию максимально упрощенно и наглядно. Он дал своему аппарату задание вычертить большой график и «артистически» его раскрасить. Следует признать, Ломоносов мастерски использовал наглядные пособия, в частности графики, которые для больших залов целенаправленно перечерчивались «в грандиозном масштабе»[1165]. И этот подход сработал безотказно…

Присутствовали Троцкий, Сталин, Крестинский (наркомфин), Раковский и Дзержинский[1166], которого Ломоносов тогда увидел впервые. Надо сказать, что его вид и поведение впечатлили профессора. «Дзержинский фанатик и аскет», — отложилось у него в памяти[1167]. С первых минут доклада Ломоносова яркие цвета и сложные графики гипнотически воздействовали на советских чинов, явно не привыкших к подобной форме подачи статистических данных. Изобилие цифр и круто падающих или стремительно идущих в рост разноцветных линий до минимума снижали уровень критического осмысления увиденного, оболванивали тех, кто хоть как-то пытался в этом разобраться. Ломоносову сразу же удалось завладеть вниманием присутствующих, заставить всех слушать только его.

На удивление, вопреки своей обычной практике проведения заседаний, Ленин позволил говорить Ломоносову, сколько он хочет. Чтобы лучше себе представить, какой поток цифр и сравнений обрушился на глаза и головы слушателей, коротко упомяну, о чем говорил профессор от паровозов. Суточный пробег локомотивов в 1919 г. был выше, чем в 1913 г., вес составов примерно тот же, а вот процент «больных» паровозов возрос с 16 до 80, и это давало основания полагать, что к марту 1920 г. таких будет 100 %. «Но с ремонтом паровозов дело обстоит отчаянно, — продолжал Ломоносов. — Если сейчас же не принять решительных мер, в марте дороги встанут».

Все это быстро, напористо, почти без пауз: суточныйпробеглокомотивов… выше… вессоставовтотже… и процентбольныхвозрос… будетстопроцент… больных ПАРОВОЗОВ. Докладчик, а вместе с ним и зал дружно выдохнули… Звенящая, почти зловещая тишина…

И это сработало: Ломоносов попросту запугал лидеров большевиков, нарисовав перед ними бездну, на краю которой обрываются железнодорожные пути. А впереди взорванный мост… За краем пропасти отчетливо просматривалась тень экономической катастрофы и краха советского режима.

Верный своей манере скоропалительных выводов, Троцкий «заявил, что доклад не требует никаких пояснений и что на ремонт паровозов надо бросить все силы республики и партии. „Сейчас это важней Колчака и Деникина“». Рыков настолько проникся и расчувствовался, что по итогам заседания угощал Ломоносова «отменным коньяком из царских погребов»[1168]. Фактически Ломоносов в одиночку одним выступлением сформулировал позицию правительства по вопросу о ремонте паровозов. Его положение в советской иерархии мгновенно многократно укрепилось.

Конечно, можно вполне обоснованно возразить, что весь этот эпизод изложен на основании воспоминаний самого Ломоносова. И с этим утверждением можно было бы и согласиться. Но интересно, что схожее описание того памятного заседания Совета обороны находим и у Троцкого. По-видимому, это событие оставило в его памяти след такой глубины, что он посвятил ему внушительный отрывок в своих мемуарах, причем изданных на английском языке (!). Так, Троцкий пишет: к осени 1919 г. из строя вышло около 60 % локомотивного парка, ожидалось, что к весне следующего года этот показатель достигнет 75 %[1169].

«Инженер Ломоносов, — рассказывает Лев Давидович в своих более поздних воспоминаниях, — фактически управлявший в те месяцы транспортом, демонстрировал перед правительством диаграмму паровозной эпидемии. Указав математическую точку на протяжении 1920 года, он заявил: „Здесь наступит смерть“. — Что надо сделать? — спросил Ленин. — Чудес не бывает, — ответил Ломоносов, — чудес не могут делать и большевики. Мы переглянулись. Настроение царило тем более подавленное, что никто из нас не знал ни техники транспорта, ни техники столь мрачных расчетов. — А мы все-таки попробуем сделать чудо, — сказал Ленин сухо сквозь зубы»[1170].

Так что, полагаю, нет оснований сильно сомневаться в достоверности произошедшего в тот памятный декабрьский вечер 1919 г., когда Ломоносову фактически был выдан мандат на проталкивание любых решений по спасению железнодорожного транспорта, не считаясь с затратами. Впоследствии для Юрия Владимировича он трансформировался в индульгенцию на прощение любых вполне земных греховных злоупотреблений на столь увлекательном и захватывающем пути бесконтрольного распоряжения приличным куском золотых запасов России и удовлетворения собственных эпикурейских и гедонистических потребностей «злого гения»… нет, не профессора Мориарти, а профессора Ломоносова.

А Ломоносов тем временем, чтобы дело закупки паровозов за границей не заглохло, что называется, понес идею в массы. Поскольку «зажечь» мировую революцию не получилось, то, выступая на съезде совнархозов 23 января 1920 г., он выдвинул тезис «существования Советской России в виде острова среди капиталистического мира» и «установления между ними каких-то сношений». «И такое положение, — доказывал он, — может затянуться на десятки и даже сотни лет, ибо для истории сто лет — это мгновение!.. Помощь мы можем получить только от заграничных капиталистов, помощь не бескорыстную, а вынужденную… Надо во что бы то ни стало спасти железные дороги. Это наша очередная задача. Мы победили Колчака. Мы побеждаем Деникина. Мы должны победить развал на железных дорогах!»[1171]

А как обстояло дело в реальности, так ли нужна была эта «не бескорыстная помощь»? В январе 1920 г. в распоряжении Советской России имелись 12 398 паровозов. Но с продвижением Красной армии и ростом контролируемых территорий к декабрю их количество возросло до 19 207. И если в январе «здоровых» локомотивов насчитывалось 4582, то в декабре соответственно 7857 единиц. За первую половину года отремонтировали 3454, за вторую — 5923 паровоза. В итоге количество рабочих локомотивов на 100 верст пути увеличилось в те же сроки с 9,9 до 12,7, а «здоровых вагонов» — с 540 до 580. То есть «улучшение паровозного парка было весьма значительно»[1172].

Более того, производство паровозов продолжалось и во время Гражданской войны: 1918 г. — 214, 1919 г. — 74, 1920 г. — 61, 1921–1922 гг. — 68 локомотивов. Мощности были, но не хватало материалов. Совершенно очевидно, что столь масштабная закупка паровозов за золото за рубежом на фоне явного качественного улучшения ситуации с подвижным составом выглядит решением, по меньшей мере, весьма спорным.

Ломоносов, как, безусловно, человек умный и умеющий действовать на перспективу, не лишенный предпринимательского таланта, с глубокой коррозией моральных принципов, склонностью к авантюризму и готовностью идти на риск, даже личный, явно увидел для себя реальный шанс не только вознестись на самый верх административного олимпа большевистской власти, коим он полагал кресло наркома путей сообщения, но и обогатиться лично. Длительные остановки по пути из США в Россию в Германии и особенно в Швеции, нейтральный статус которой во время Первой мировой войны обернулся золотым дождем для ее экономики и бизнеса, буквально перевернули сознание Юрия Владимировича.

После хмурого и подавленного военным поражением депрессивного Берлина, с его полуголодным рационом, Стокгольм потряс Ломоносова изобилием и пресыщенностью. Конечно, Ломоносов в США тоже не бедствовал, но Америка далеко, за океаном, а здесь такой оазис богатства и роскоши почти рядом с голодающим, полумертвым Петроградом. Здесь же Ломоносов встречался с семьей Красина, видел его дочерей. И Юрий Владимирович сразу увидел широко распахнувшееся перед ним окно возможностей.

Что и говорить, Швеция во время Первой мировой войны сполна воспользовалась своим «нейтральным» статусом. Несмотря на всеохватывающую симпатию к воюющей Германии в шведском обществе, страну обуяла жажда наживы, когда все равно, кто платит. Деньги на легальных, полулегальных, да и просто контрабандных поставках обеим враждующим сторонам делались огромные и, что немаловажно, доставались оборотистым шведам с невероятной легкостью. Началось откровенное паразитирование на чужих трудностях. «Уже к концу 1914 года жизнь в Стокгольме, да и во всей Скандинавии, забурлила, — вспоминал о тех годах, проведенных в Швеции, чиновник Министерства финансов России Иосиф Колышко. — А к 1915 году вся страна была охвачена пароксизмом. Легкость наживы вскружила головы самых уравновешенных людей… Богатства вырастали как снежные сугробы. В несколько месяцев акции предприятий, так или иначе связанных с войной (металлургия, предметы питания, транспорт), вздулись в 3–10 раз. Самые ходкие в Швеции акции, Грегенсберг, схожие с нашими Путиловскими и Брянскими, с 250 кр[он] поднялись до 1000 кр[он] и выше. Ничего подобного не было у нас даже в дни Витте. Стокгольм наполнился банкирскими и иными конторами, где день и ночь шелестели изящные шведские банкноты и звенело шведское золото. На моих глазах совершались сделки феерические»[1173].

Возможно, именно эти рассказы местных русских «старожилов» о шведском клондайке убедили Ломоносова в возможности провернуть грандиозную аферу с использованием своих глубоких знаний в железнодорожной отрасли. Он, определенно, твердо решил монетизировать весь свой жизненный опыт в качестве компенсации за нереализованный потенциал при прежнем режиме, когда его карьерный взлет так несвоевременно прервала революция.

Надо сказать, к тому времени в финансово-политическом плане шведская почва для подобных афер уже была в достаточной степени «унавожена» большевиками.

А тем временем в Советской России события вокруг остатков царского золота развивались стремительно. Еще кипели в стране сражения Гражданской войны, японская армия стояла на Байкале, а легионеры Чехословацкого корпуса захватили Транссиб, и в их руках оказались эшелоны с сотнями тонн русского золота, разграблению которого пытался противостоять адмирал Колчак, в Стокгольме близкий контакт П. Л. Барка и большевиков Улоф Ашберг, которого именовали не иначе как «красным банкиром» или «частным банкиром советских лидеров», создал Новый банк (Nya Banken). Его ближайшим партнером выступал эмиссар советского правительства по финансовым вопросам А. Л. Шейнман, в качестве заместителя наркома финансов отвечавший за создание золотого фонда. Источников для его пополнения, поскольку добыча драгметалла практически была уничтожена, существовало только два — экспорт зерна и леса. Уже за 1921 г. при активном участии Арона Львовича и Красина вывезли леса в Англию на несколько миллионов фунтов. А вскоре (с октября 1921 г.) Шейнман возглавил Госбанк РСФСР/СССР[1174]. Именно через этих людей и хлынул золотой поток из России на Запад. А Шейнман набрал такой вес в советской системе, что даже «железный Феликс» не смог с ним совладать.



^{Арон Львович Шейнман. [Из открытых источников]}



Так что там еще осталось в закромах бывшей империи? По сведениям на 8 ноября 1917 г., золотой запас Государственного банка, а именно в нем формально были сосредоточены фонды драгоценных металлов, составлял 1 101 млн руб. золотом. Что касается якобы числившегося на 1 января 1917 г. «за границей» золота на 2,14 млрд руб.[1175], то это чистая фикция, подлог, ибо эта цифра основана на предоставленном британцами, исключительно на бумаге, займе на 200 млн ф. ст. Данная «операция» понадобилась Барку для оправдания безудержной денежной эмиссии внутри самой России, поскольку помогала «рисовать» убаюкивающий внимание обывателя баланс. В чем, конечно, лондонские хозяева не могли отказать протеже Ллойд-Джорджа. Наглое очковтирательство. Хотя, впрочем, население в то время уже не верило никакой правительственной статистике, особенно финансовой.

Напомню, что на август 1914 г. золотой запас страны составлял 1,6 млрд руб. Затем часть золота, а именно на 650 млн руб. (по данным других источников, на 633 млн руб.), через Самару и Саратов эвакуировали в Казань; оттуда после всех перипетий и разграблений, включая не только борцов за власть с обеих сторон, но и интервентов в лице чехословаков и японцев, после разгрома Колчака вернулось металла на 409 млн руб.[1176] Если же допустить, что оставшийся запас удалось сохранить на тот момент полностью, то речь могла идти примерно о сумме в 860 млн руб. золотом. Приблизительно к такому же заключению приходят и сотрудники НКФ СССР, подготовившие в 1943 г. справку о золотом запасе России для руководства страны.

Я не буду здесь останавливаться на всех перипетиях этой истории, хотя и располагаю большим массивом документов из британских архивов на данную тему. Отмечу только, что все истории о каком-то «колчаковском золоте» пока мало подтверждены документально. Говорить о масштабном хищении можно, скорее всего, только в отношении действий верхушки чехословацких легионеров. Точную цифру веса русского золота, отчалившего с ними на борту антантовских кораблей из Владивостока, я пока назвать не возьмусь.

Но, возможно, именно это награбленное легионерами в России золото и легло в основу неизвестно откуда появившегося значительного золотого запаса Чехословакии. Факт внезапного обогащения вновь образованной на развалинах Австро-Венгерской империи республики, где до 1926 г. не было даже своего центрального банка, и сегодня вызывает удивление у многих западных исследователей. Ведь поначалу эмиссию национальной валюты осуществлял крошечный отдел при Министерстве финансов. А потом, якобы в результате пожертвований «патриотических настроенных» граждан и компаний, у страны по мановению волшебной палочки враз возник солидный золотой запас. Откуда такая щедрость? Ну как же: по определению одного западного исследователя, это чудо произошло «на основе гордости за принадлежность к чехословацкой национальной и культурной идентичности». Вот так вот, и никак иначе. И на базе монетизации этой гордости Чехословакия накопила к 1938 г. 94 772 кг золота! Какая его часть приходилась на долю грабежа легионеров из «загадочно исчезнувших» примерно 187 тонн т. н. колчаковского золота в период скитаний российского золотого запаса по Сибири, судить не берусь. Но знаю одно: значительная часть этого богатства вполне легально хранилась на счету базельского Банка международных расчетов в Банке Англии, а в подвалах самого Национального банка Чехословакии к моменту германской оккупации оставалось всего-то 6 337 кг драгоценного металла[1177]. Правда, потом англичане, в какой-то необъяснимой расслабленности, «принадлежащее» чехам золото отдали фашистской Германии. Ах, да — не хотели провоцировать агрессора. Или просто невнимательный главный кассир тупо подписал рядовое поручение управляющего фондами БМР перебросить деньги с одного счета на другой, не поинтересовавшись, кому этот счет принадлежит? До сих пор в Лондоне в недоумении пожимают плечами. Но золотишко в итоге ушло Рейхсбанку. Хотя мораль понятна: ворованное не приносит добра жуликам. А если и есть выгода, то ненадолго. Однако мюнхенский сговор — это совсем другая история.

Что касается большевиков, то они, безусловно, рассчитывали не только на доставшийся им золотой запас империи. Большие надежды возлагались на экспроприацию, именно этим словом большевики любили прикрывать любые попытки грабежа, будь то ограбление царского Государственного казначейства до 1917 г. либо открытый отъем всего имущества, в том числе драгоценностей и валютных ценностей, у классовых врагов-эксплуататоров трудового народа после этой даты. В ход шло все: от серебряных ложек и обручальных колец до бесценных произведений ювелирного искусства и шедевров живописи. Все это делалось, конечно, на абсолютно законной основе, благо декреты принимали сами. Помните прекрасный советский художественный фильм «Начальник Чукотки»? Вроде бы абсолютно партийный и революционный по форме, но издевательски антисоветский по содержанию. Как по мне, более разоблачающего произведения, массово доносимого партийной пропагандой до зрителя, об антизаконном произволе советской власти невозможно себе и представить. Настучал юный революционер-романтик одним пальцем на сломанной пишущей машинке декрет, сам подмахнул его, и вот — все твои действия, любой твой произвол освящены законом. А ведь картина с успехом прошла все цензурные преграды и партийные художественные советы. Но фильм чудесный, увлекающий зрителя и сегодня, вот что значит лозунг партии: «Искусство в массы!» Мы еще затронем эту тему, а пока вернемся к делам железнодорожным.

А там паровозный блицкриг стремительно рвался вперед на всех парах. Ломоносов, опираясь на поддержку Ленина и свои зарубежные связи, в первую очередь шведского банкира Ашберга, уверенно оседлал процесс первоначального вывода золота из России через «паровозную схему». Красин, имевший возможность хорошо изучить Юрия Владимировича и совершенно обоснованно рассматривавший его в качестве претендента на собственное кресло наркома путей сообщения, считал конкурента политическим авантюристом и приспособленцем, для которого главное — стремление к власти, а через нее к богатству. «Я убежден, что он нас всех продаст, если к этому представится случай и если цена ему покажется достаточно высокой», — не стеснялся говаривать Красин в своем окружении[1178].

Глава 15. Красин и Ллойд-Джордж: Поединок идейных соперников или прелюдия делового партнерства?

В военном отношении Россия будет куда более опасной, если в политике в ней верх возьмут националисты, чем в ситуации, когда она является большевистской[1179]. Дэвид Ллойд-Джордж (из беседы с германским послом в Лондоне фон Риббентропом, 3 сентября 1936 г.).
Итак, мы уже знаем, что первая встреча Красина с Ллойд-Джорджем состоялась 31 мая 1920 г.[1180] В тот день поначалу министр иностранных дел Керзон[1181] отказывался пожать руку Красину, пока его в спину с раздражением не подтолкнул Ллойд-Джордж: «Будьте джентльменом!»[1182] И Керзон нехотя, но повиновался. Еще бы, Англия критически нуждалась в настоящем, физическом золоте, а именно от Красина во многом зависело, когда эти вожделенные слитки лягут на булыжники британского причала. Ведь так свежи в памяти у всех на берегах Темзы были щедрые потоки золота, поступавшие из царской России в распоряжение Великобритании в годы войны.

Полагаю, читателям будет интересно узнать, что в декабре 1919 г. была проведена полная ревизия наличия золотой монеты в частных банках. Выяснилось, что банки Англии располагали монетой на 32,608 млн ф. ст., Шотландии — на 4,713 млн, Уэльса — на 4,421 млн ф. ст. Итого: 41,742 млн ф. ст. По приказу властей, посчитавших, что это явно избыточная сумма, к марту 1920 г. 32,7 млн соверенов перекочевали в погреба Банка Англии. Интересно, что против этой меры в феврале 1920 г. резко выступил только управляющий Банком Ирландии, который заявил, что «изъятие золота в такой момент подорвет банковский кредит». Памятуя недавние уроки кровавого восстания в Дублине в 1918 г., власти не решились тогда изъять все золото у ирландских банкиров, как, например, они поступили в Шотландии. Только в апреле 1920 г. часть ирландского золота (всего на 2,32 млн ф. ст.) под мощным военным конвоем доставили в Лондон. Остальное золото банков Ирландии переехало в Лондон в июне. Причем его изъятие проходило, как крупная военная операция, с привлечением значительных армейских сил. Чтобы смягчить недовольство от действий центральных властей королевства, шотландским и ирландским банкам незамедлительно передали банкноты Банка Англии на сумму свыше 9 млн ф. ст. А все сопутствующие этой операции расходы были покрыты за счет казны. При этом банкам разрешалось принимать золотую монету от населения и импортировать по частным каналам, чем они и воспользовались. В среднем на счета частных банков в 1920–1921 гг. ежемесячно поступало около 100 тыс. ф. ст. золотом.

И все же ситуация оставалась непростой. Национальный долг Великобритании вырос с 650 млн в 1914 г. до 7,4 млрд ф. ст. в 1919 г. (это составляло 135 % ВВП). «Долги союзникам и вопрос репараций отбрасывали тень на всю британскую внешнюю политику»[1183].

Безусловно, сам факт переговоров с большевиками был бы невозможен без решения Верховного совета Антанты от 16 января 1920 г. об отмене экономической блокады России. «Союзники наконец-то осознали невозможность воевать с большевиками в России, — отметил по этому поводу лорд Ридделл. — Ни одна из стран не готова предоставлять солдат или деньги»[1184]. Кстати, инициатором этого шага выступил… Правильно — Ллойд-Джордж, который отлично понимал всю бесперспективность дальнейшей поддержки белых в Гражданской войне. «По мере того, как 1919 год уходил в историю, — отмечает современный британский историк Тимоти Филипс, — становилось предельно понятным, что ни Британия, ни другие союзные державы не в состоянии предоставить достаточно войск и ресурсов, дабы кардинально изменить ход Гражданской войны в России: Красная армия добивалась все больших и больших успехов»[1185]. Более того, выступая незадолго до встречи с Красиным в Сан-Ремо перед Высшим экономическим советом союзников[1186], Ллойд-Джордж, словно подыгрывая своему будущему партнеру по переговорам, обрушился с резкой критикой на Литвинова, обвинив того в распространении коммунистической пропаганды. Именно по этой причине, заявил он, «красному агитатору» Литвинову никогда не будет вновь выдана британская виза. Не знаю, сорвал ли он в тот раз аплодисменты присутствовавших, но цена британской принципиальности нам сегодня хорошо известна: Литвинов не только получил визу, но и был в дальнейшем неоднократно принят в королевском дворце!



^{Максим Максимович Литвинов. 1920-е. [Из открытых источников]}



Естественно, такой искушенный политик, как Ллойд-Джордж, умевший планировать свои дальнейшие действия на несколько ходов вперед, не мог не видеть бесперспективности продолжения международной изоляции России. Как вспоминал все тот же лорд Ридделл, премьер-министр уверенно ориентировался в сложившейся ситуации и точно знал, что иностранная интервенция в силу русского национального характера обречена на провал. «Русские, независимо от их классовой принадлежности, объединятся для защиты своей территории, — говорил он. — Они могут сражаться между собой, оспаривая методы управления Россией. Но они неизбежно объединятся в противостоянии иностранной агрессии, целью которой является аннексия российской территории»[1187].

Эти подвижки в позиции западных стран создавали условия для отмены ограничений, хотя бы частичной, например, на сделки с кооперативными российскими организациями типа старого Центросоюза. В Лондоне были убеждены, что кооперативы по своей природе «очень далеки от симпатий к большевизму». Еще более категорически высказался Ллойд-Джордж. «С того момента, как торговые связи установятся с Россией, коммунизм пойдет на убыль», — заявил он[1188].

Вскоре, 12 февраля 1920 г., Литвинов подписал в Копенгагене англо-советское соглашение о репатриации пленных. Свыше 400 военнопленных смогли вернуться на родину. Однако далее дело снова застопорилось. И чтобы ускорить нормализацию в отношениях, уже 25 февраля 1920 г. через Финляндию и Швецию в Лондон выехала новая делегация «коммерсантов» из Центросоюза. Политика в данном случае была как бы и вовсе в стороне: только коммерция, только торговля, только прибыль. Но в составе переговорщиков произошли определенные изменения: появился один из новых руководителей — Красин, хотя формально главой делегации оставался Литвинов, все еще находившийся в Дании. Англичане прекрасно понимали, что за «кооператоры» к ним едут, но предпочли сделать вид, будто ничего особенного не произошло.

Самого же Максима Максимовича британские власти видеть не пожелали, припомнив ему задержание в качестве заложника, дабы обменять на арестованных ВЧК и приговоренных к смертной казни английских представителей в России во главе с Локкартом[1189], который, кстати, направился в Москву, имея при себе рекомендательное письмо Литвинова к Троцкому.

Так что и Красин, и Литвинов, давние и непримиримые конкуренты в борьбе за право вершить внешнюю политику Советской России, считали себя руководителями делегации. Англичане же отказывались выдавать визу последнему, предпочитая, как мы уже поняли, иметь дело с Красиным. Им явно импонировал сам его подход к переговорам. Красин, человек очень деловой, немногословный, конкретный, сразу переходил к делу, не тратя время на приветствия и пустые рассуждения о международной политике и перспективах мировой революции, что вошло тогда в моду среди новых чиновников. Сам он не стеснялся называть таких советских деятелей «политическими трубачами»[1190]. К тому же в Лондоне, испытывавшем острый недостаток в золотой монете и жаждавшем вернуть ее к реальному, а не формальному свободному обращению, были не прочь приобрести у Москвы миллион британских золотых соверенов, сохранившихся в царских резервах. Однако для этого требовался определенный уровень доверия, ибо Ленин опасался, что британцы могут конфисковать или заморозить деньги под предлогом войны с Польшей[1191]. А Красин, по мнению англичан, мог, а главное, стремился обеспечить это доверие, убедив Москву в надежности Лондона как делового партнера в операциях с золотом.

В пользу выбора англичан свидетельствовало и то, что буквально накануне прибытия в Лондон, а именно 14 мая 1920 г. Красин заключил торговое соглашение с правительством Швеции[1192]. Теперь советские товары и золото, а равно и все приобретенное для отправки в Россию гарантировалось от задержания и ареста. Причем шведы расщедрились настолько, что разрешили Советам иметь собственное торговое представительство в Стокгольме со штатом в 15 человек, а также отправлять специальных курьеров и вести шифропереписку с Москвой и представительствами в других странах[1193].

Красин — этот безжалостный боевик-большевик, поражавший всех западных представителей, с кем ему приходилось встречаться, изысканностью своего гардероба, утонченностью отшлифованных манер и «светской элегантностью»[1194], этот технократ-полиглот, вероятно, был единственным подходящим переговорщиком, кого могла выставить Москва, чтобы прорвать глухую стену блокады, возведенную западными политиками вокруг Советской России. И когда Ллойд-Джордж впервые лично встретился с Красиным, то увидел человека, в котором не мог не признать джентльмена: «Высокий, смуглый, с живыми и широкими жестами, он повсюду обращал на себя внимание. Аккуратно подстриженная бородка клином удлиняла его продолговатое лицо с высоким лбом и черными с проседью волосами, гладко причесанными на пробор. Когда он улыбался, обнажались прекрасные белые зубы, а ямочка на щеках углублялась, делая его лицо еще более привлекательным. В его умных, хитровато сверкавших глазах серьезность чередовалась с задорным весельем: посмотрев на Красина, можно было представить себе, что он, наверное, в детстве был шалуном и проказником. Он всегда был отлично одет, его галстук соответствовал цвету костюма и рубашки, и даже булавка в галстуке была воткнута как-то особенно ловко и щегольски»[1195].

Ллойд-Джордж прекрасно понимал, что перед ним тот, кто, по сегодняшним понятиям, полностью подпадает под определение «террорист». Но он не мог в тот момент отделаться от ощущения, что разговаривает с аристократом, пусть и не британским, но баловнем судьбы, истинным европейцем, за спиной которого стоят многие поколения предков голубых кровей. Не поддаться очарованию такого человека было крайне сложно… Да, Красин обладал уникальной способностью нравиться людям, когда он сам этого хотел.

Даже Керзон, славившийся непримиримым отношением к большевикам, прекрасно понимал, чего от него на тот момент ждут и в правительстве, и в бизнесе в отношениях с Россией. В этом вопросе в Лондоне в принципе не было противоречий. Так, в феврале 1920 г. его предшественник на посту министра иностранных дел А. Бальфур, только недавно вышедший в отставку и уступивший кресло Керзону, заявлял: «Мы боремся… я рад, что могу сказать, что делаем это успешно. Но это не такая уж легкая борьба с чрезвычайно сложными финансовыми и производственными проблемами»[1196]. А пока все они, участники этих нерядовых переговоров, словно ветераны-гладиаторы с огромным опытом смертельных схваток на жадных до живой крови песках римских арен, с интересом присматривались друг другу.

Накануне вечером Ллойд-Джордж обедал с наиболее приближенными к нему лицами. За столом сидели лорд Ридделл и мадам Стивенсон. Много говорили о Ленине и Красине, с которым Ллойд-Джордж должен был встретиться для переговоров по вопросам торговли.

В окружении ближайшего друга и своей первостепенной помощницы и особо доверенного личного секретаря Ллойд-Джордж чувствовал себя абсолютно расслабленным, не видя необходимости лицемерить. «Ленин — величайший человек в политике, — отставляя бокал с вином, пустился мэтр интриги в рассуждения. — Он задумал и осуществил великий экономический эксперимент. Как представляется, этот эксперимент провалился. Если это так, то Ленин достаточно велик, чтобы признать правду и встретить этот вызов. Он модифицирует свой план и будет управлять Россией другими методами»[1197].

Ллойд-Джордж немного помолчал и вдруг, как-то неожиданно для всех, добавил: «Красин очень умный и способный человек». И тут лорд Ридделл отчетливо осознал, что рассуждения его патрона о Ленине — это так, дань памяти вождю большевиков. Его куда больше занимает человек, с которым ему предстоит завтра вступить в нелегкий поединок умов, поединок, отягощенный невероятным количеством взаимных обид и бесконечных претензий. Ведь тогда на Западе многие рассматривали Красина как естественного преемника Ленина. В Лондоне его часто величали «дельцом-коммунистом» или «красным купцом». Что ж, с одной стороны, это можно расценивать как признак уважения со стороны деловых кругов Запада, с другой — в этих определениях (а второе из них имело хождение, как мы знаем, и в Москве) сквозило недоверие тех, кто искренне сочувствовал идеям коммунизма. А в то время прослойка таких людей в Великобритании была весьма значительная.

Надо сказать, к тому моменту Ллойд-Джордж достаточно хорошо представлял, с кем ему придется иметь дело. Просмат-ривая доклад британской разведки, подготовленный к предстоящим переговорам, он с некоторым удивлением для себя обнаружил, что значительный объем сведений о Красине поступил по линии контакта со спецслужбами Токио, весьма близкого на тот момент союзника Лондона. Оказалось, японская разведка следит за активностью Красина еще с начала 1900-х гг., когда через европейского резидента полковника Акаси — главного ее специалиста по антимонархическому подполью — и его сотрудника майора Гиити Танаку[1198] революционному движению в России, а равно финским и польским сепаратистам на европейских окраинах империи оказывалась значительная финансовая поддержка, особенно в преддверии русско-японской войны и революции 1905 г. Красина как главного специалиста большевиков по выбиванию денег для нужд партии и активнейшего боевика японцы хорошо знали и очень высоко оценивали его способности. Именно тогда в Стокгольме и Великом княжестве Финляндском сформировалась разветвленная подпольная сеть, на которую и опирались лидеры большевиков в своей деятельности в России. После того как русская контрразведка заставила Мотодзиро Акаси, являвшегося в 1902–1904 гг. военным атташе посольства Японии в Санкт-Петербурге, по причине чрезмерной нелегальной активности убраться из пределов империи, он выбрал своей основной оперативной базой Стокгольм. Важнейшим звеном в этой работе стали шведские банки, одним из них, в частности, владел некий граф К. Э. Ю. Маннергейм[1199], через которого и шли японские деньги русскому подполью. Шведский банкир был на короткой ноге не только с Красиным, постоянно проживавшим на финской территории, но и с Лениным, которого принимал в Стокгольме во время его попытки проникнуть в Россию осенью 1905 г. Однако, в отличие от Красина, Ленин руководил борьбой из относительно безопасной Финляндии, арендуя за партийный счет комфортабельный дом в курортном местечке Куоккала (ныне Репино). Хотя и рядом со столицей империи, но почти что заграница. Ллойд-Джорджу также достоверно стало известно, что в первой декаде июня 1918 г., когда шли самые жестокие бои на Эне[1200] во Франции, Красин, участвуя в советско-германских переговорах, лично встречался с генералом Людендорфом, державшим тогда «все нити в руках». Ну, если сам Людендорф в такой момент нашел время, чтобы повидаться с этим представителем большевиков, пусть и по рекомендации концерна «Сименс», в своей засекреченной штаб-квартире во Франции[1201], то к этому человеку стоило приглядеться повнимательнее.

Лично я не могу исключить, что отчасти Людендорфом двигало и банальное любопытство. Он стремился понять, составить собственное представление о том, какие люди пришли к власти в стране, с которой он так долго и упорно боролся. Тогда в Берлине после падения прежнего режима в России царила эйфория. «Как часто я мечтал о революции в России, надеясь, что это облегчит для нас бремя войны! Но мои желания были подобны замкам в облаках, — вспоминает свои ощущения от тех событий Людендорф. — Сейчас эта мечта стала реальностью. Какая неожиданность. Я почувствовал, как будто бы тяжкий камень свалился с моей груди. В то время я никак не мог и подумать о возможности того, что впоследствии это может подорвать и наши собственные позиции»[1202].

Надо сказать, и Красин считал, что с немцами выгоднее договариваться, чем продолжать враждовать, особенно после свержения царского режима. Причем он полагал, что подобный поворот в политике отвечает интересам обеих стран. «В конце концов, оставив Россию сейчас в покое, — писал он жене в июне 1918 г., — немцы скорее выигрывают, так как путем торговли и обмена они могли бы кое-что получить от нас из сырья и товаров, между тем ведение войны отнимает у них силы и не очень-то много дает, как показывает опыт Украины, откуда они и при новом правительстве не очень-то много получают»[1203]. Вполне очевидно, что здесь Красин имеет в виду марионеточное правительство гетмана Украинской державы Павла Скоропадского[1204], находившегося у власти только благодаря немецким штыкам. Более того, он был уверен в особом отношении к себе немцев и совершенно не стеснялся говорить об этом. Так, рассуждая о том, что занятие чехословацкими войсками Нижнего Новгорода может спровоцировать немцев на занятие Питера и Москвы, «хотя бы под видом военной помощи», он пишет жене, что в конечном итоге «от всего большевистского правительства оставлен на своем месте будет разве один товарищ Никитич [то бишь он сам. — С. Т.], так как на иные специальности спрос сразу сильно упадет»[1205]. Не недавняя ли встреча с генералом Людендорфом, когда Красин получил от германской стороны какие-то особые гарантии собственной безопасности, вселила в него подобную уверенность? Вполне могло быть, особенно учитывая наличие в близком окружении Красина людей неопределенного рода деятельности, таких, как, например, тайный государственный советник Герц. Только ли его чин содержал слово «тайный» или и работа, которой занимался этот германский высокопоставленный чиновник, носила тайный характер? Мне это пока неведомо. Тем более что и в период репрессий против революционного движения в Германии, стартовавших осенью 1923 г., Красин, вспоминая встречу с Людендорфом, по-прежнему рассчитывал на особое отношение со стороны немецких властей не только к себе, но и к своим близким, в частности, к новой пассии Тамаре Миклашевской, проживавшей тогда с дочкой в Берлине[1206]. О, об этой женщине и ее месте в жизни Красина мы поговорим отдельно. А на тот момент для Леонида Борисовича это был крайне чувствительный вопрос особой важности, поскольку лишь недавно, в сентябре 1923 г., она родила ему дочь — его славное солнышко и лучик надежды на новый светлый этап жизни. Так что оснований для предположений и сомнений предостаточно.

Что касается Ллойд-Джорджа, то у него были еще очень свежи в памяти те трагические события, когда, вполне возможно, решался исход всей войны. Ну и, конечно, британский премьер-министр знал наверняка, что по условиям Брест-Литовского мирного договора между Советской Россией и Германией последней причиталось получить от Москвы 245 564 кг золота. В Берлине не скрывали, что чрезвычайно довольны соглашением, ибо к своему золотому запасу в 3,47 млрд марок рассчитывали получить еще 900 млн марок золотом[1207].

И пусть фактически немцы успели отхватить всего 93 563 кг на сумму около 322 млн франков[1208], но и эти 93,5 т в хранилищах Рейхсбанка не могли не будоражить воображение англичанина. Да и как иначе, ибо, по всем традициям войны, проигравшему полагались только кости, а не золото. Ну, и самое неприятное обстоятельство этого ограбления России состояло в том, что значительная часть золота оказалась впоследствии во Франции, которая совершенно не по праву, как считал Ллойд-Джордж, монопольно прикарманила часть общей добычи, не сочтя нужным поделиться с Лондоном[1209]. Помимо всего, англичане не рассматривали тогда Германию как извечного противника, которым всегда для них оставалась Франция, за чьей спиной маячили США, а, скорее всего, как соперника, конкурента, которого «необходимо вернуть в сообщество наций, равно как и Россию, независимо от того, какой режим сидит в Москве»[1210]. И главное, в этом был убежден Ллойд-Джордж, к которому начиная с 1919 г. полностью перешла инициатива в формировании политики Лондона на российском направлении. Очевидная бесперспективность дорогостоящей авантюры Черчилля с интервенцией на Русском Севере лишила последнего решающего голоса в этом вопросе.



^{Ллойд-Джордж и Уинстон Черчилль. 1907. [Из открытых источников]}



По данным все той же вездесущей британской разведки, встреча Красина с генералом Людендорфом была далеко не первой. Еще в 1916 г., когда Красин тайно выезжал в Германию через Швецию, немецкие промышленники якобы упросили его лично объяснить влиятельному военачальнику необходимость скорейшего заключения мира, ибо кто-кто, а они уже тогда ясно осознавали, что у Германии нет шансов выиграть войну[1211].

И пусть мне лично подобное предположение представляется сомнительным, ибо в письме к жене о своей беседе с Людендорфом в начале июня 1918 г. во Франции он описывает внешность генерала как человек, впервые увидевший собеседника. «На портретах Людендорф мало похож, — писал он вскоре после этой памятной встречи. — У него нет придаваемого ему демонического вида, просто жирное немецкое лицо со стальным, не мрачным, а, скорее, злым взглядом, кричащий голос, несколько более высокий, чем должно быть по объему тела»[1212]. Полагаю, если бы Красину довелось встречаться с Людендорфом ранее, несомненно, он бы отметил, как изменился тот за прошедшие годы. Это настолько естественно, что трудно поверить, чтобы Красин этого не заметил. Ну, и уж совсем фантастической представляется мне идея, продвигаемая некоторыми исследователями, будто Красин служил личным связным между Лениным и Людендорфом[1213]. При этом в качестве источника приводятся воспоминания его супруги, изданные через три года после смерти Красина в Лондоне с предисловием… Ллойд-Джорджа[1214]. Лично я, уже несколько зная, в частности по письмам, характер и предприимчивость Любови Васильевны, полагаю это утверждение малодостоверным, и сделано оно, скорее всего, было с целью повысить градус сенсационности, обеспечив повышенное внимание местной прессы к книге, а заодно и коммерческий успех издания. Но к этому эпизоду мы еще вернемся.

Конечно, данные разведки о связи Красина с Людендорфом не могли не будоражить воображение Ллойд-Джорджа. Он прекрасно знал, насколько высок авторитет генерала в Германии, и, если такой человек встречался с этим русским, тот явно заслуживает особого внимания. Ведь известный немецкий промышленник Ф. Тиссен писал о Людендорфе: «Война доказала, что этот генерал — великий солдат, но ему всегда недоставало политического чутья. Величайшей ошибкой его карьеры была просьба освободить его от командования осенью 1918 года. Я убежден в том, что если бы он остался на своем посту, то сумел бы предотвратить отречение кайзера и его побег в Нидерланды. В этом случае история послевоенной Германии была бы совершенно иной»[1215].

К тому же не стоило забывать, что тем же летом 1918 г. именно Красин подписал с немецким Министерством торговли и промышленности соглашение о поставке в Россию 100 тыс. тонн угля и кокса в обмен на лен, пеньку и некоторые другие товары. И всего этого он смог добиться в обстановке, когда отношения между двумя странами накалились буквально до предела после недавнего убийства в Москве немецкого посла.

Вполне закономерно, что все это только разжигало интерес Ллойд-Джорджа к Красину. Но особо его занимал вопрос эволюции взглядов Красина на сотрудничество с большевиками. Как произошло, что от ярого неприятия октябрьского переворота 1917 г. тот перешел к полному и лояльному взаимодействию с теми, кого еще вчера всячески проклинал, ведь Красин по их воле потерял огромное состояние, нажитое им в России. А такое не забывается.

Вновь и вновь Ллойд-Джордж перечитывал перевод письма Красина жене, датированного 11 июля 1917 г., которое британская разведка получила от шведских спецслужб, перехвативших это послание. «Ну, большевики-таки заварили кашу, или, вернее, пожалуй, заварили не столько они, сколько агенты германского штаба и, может быть, кое-кто из черной сотни, — не стеснялся в определениях Красин. — Большей организационной беспомощности и убожества, отсутствия намека на какую-либо осознанную и поставленную цель трудно себе представить. При малейшем руководстве в первые два дня, когда вся многоголовая „власть“ была тоже в состоянии полной растерянности, можно было сделать что угодно, но болтуны остались болтунами, и, когда вместо вынесения резолюции или писания громовых статей потребовалось проведение лозунга в жизнь, грозные вожди и руководители всемирного пролетариата оказались попросту в нетях и не сделали даже попытки извлечь из разыгравшихся событий и пролитой уже нелепым и бесцельным образом крови хоть что-либо для осуществления своих тактических программ… Совпадение всей этой истории с наступлением немцев на фронте слишком уж явное, чтобы могло оставаться сомнение, кто настоящий виновник и организатор мятежа»[1216].

Что ж, вряд ли бы Красин столь откровенно высказывался о роли немецкого Генерального штаба в событиях 1917 г., будь он сам связан с Людендорфом. Эту версию можно пока перевести на второй план, пометив для себя как «сомнительную». В октябре 1917 г. Леонид Борисович побывал в Стокгольме, и местные спецслужбы не отметили в его настроении особых перемен. А что же тогда подвигло Красина вернуться под знамена столь ненавистного ему недавно большевизма?

Ллойд-Джордж отлично помнил, как именно тем летом 1918 г., когда Красин встречался с Людендорфом, ему доставили секретный доклад первого лорда Адмиралтейства Э. Геддеса[1217], который в июне побывал на Кольском полуострове, в Мурманске и Печенге. Он и сегодня отлично помнил тот абзац, который произвел на него огромное впечатление. «Нет никакого правительства; нет никакой организации; нет никакой власти. Центральное Правительство в Москве издает приказы, но никто не исполняет их, если не хочет», — писал Геддес.

Не доверять Геддесу Ллойд-Джордж не мог. Иначе кому бы еще он мог верить? Наверное, не было в его близком окружением второго такого человека, на чье суждение он мог бы положиться. Ллойд-Джордж убедился в этом в Министерстве боеприпасов, где тот отвечал за организацию транспортировок. Геддес обладал бульдожьей хваткой и нюхом ищейки во всем, что касалось бизнеса. Он не имел себе равных в организаторском таланте. Именно в силу этого в 1917 г. Ллойд-Джордж сделал Геддеса первым лордом Адмиралтейства с задачей сократить потери британского торгового флота от действий германских подводных лодок. А далее совершил попросту немыслимое ранее в Британской империи, что и по сей день возбуждает у многих военных острое чувство личной неприязни к нему. Он добился присвоения Геддесу звания вице-адмирала! Этот абсолютно штатский стручок, пусть и аристократ по происхождению, получил адмиральские эполеты. Но Ллойд-Джорджу было плевать. Адмирал, и все!

Именно по этой причине Ллойд-Джордж столь серьезно воспринял заключение своего протеже. «Я уверен в том, что увиденное типично и для других частей России, находящихся под властью правительства Ленина и Троцкого»[1218], — писал Э. Геддес. И главное: «Россия — это больше не государство, а территория, где не существует исконной политической власти»[1219].

Ллойд-Джордж понял: время действовать. В его голове тут же созрел план. Но он не мог так рисковать и брать это решение полностью на себя, поэтому поддержал план «большого друга России» адмирала Кэмпа — немедленно оккупировать Архангельск.

Первый лорд Адмиралтейства не сомневался ни минуты — рубить «без колебаний». Именно с предложением немедленно начать интервенцию и выступил Геддес на шестой конференции межсоюзнического Высшего военного комитета в Версале[1220]. Ллойд-Джордж тут же предложил документ, поддерживающий военную интервенцию союзников в России[1221].

Геддес был уверен: для разгрома большевиков на Русском Севере достаточно высадить десант в 8 тыс. чел. 3 тысячи будут двигаться по железной дороге от Мурманска в сторону Петрограда, а 5 тысяч — займут Архангельск и Вологду. Ну, а потом убивать большевиков уже руками самих туземцев — создать армию в 100 тыс. чел. из аборигенов[1222].

И вот теперь Ллойд-Джордж понял, как они все ошибались: и он сам, и Геддес, и еще сотни политиков, адмиралов, генералов. В итоге он вынужден пожимать руку одному из тех, кто нашел, как противостоять интервентам, кто пошел на неординарный шаг, оперевшись на помощь вчерашнего врага, равно как и Россия, униженного Западом, — на Германию.

Подобное стало возможным, убедился теперь Ллойд-Джордж, во многом благодаря именно Красину, при активном участии которого уже 27 августа 1918 г. были подписаны Русско-Германский добавочный договор и тайное финансовое соглашение о «вознаграждении потерпевших от русских мероприятий германцев» на сумму в 6 млрд марок, в том числе 1,5 млрд марок предстояло выплатить золотом: 245 564 килограмма чистого золота[1223]. Причем это уже с учетом ценности конфискованных немцами русских запасов. Особо оговаривалась гарантированность выдачи банковских депозитов их владельцам и свобода вывоза из страны без пошлин и налогов. Я не буду вдаваться во все детали этого грабительского документа, отмечу только, что уже до конца 1918 г. России надлежало выплатить немцам 863,6 млн руб.[1224] Конечно, это не 5 млрд золотых франков контрибуции, которые содрала Германия с Франции в 1871 г., но для истерзанной войной России это означало тяжелое бремя. Как поневоле признал Чичерин[1225], это был «выкуп германскому капитализму»[1226].

В таких условиях любая поставка товаров в Россию имела огромное значение. «Пароход с углем, мною законтрактованный, уже выгружается, и в близком будущем предвидятся еще пароходы. Возможно, что мы спасем Питер от замерзания»[1227], — писал в те дни Красин своей жене. Но оставим этот вопрос биографам Красина и вернемся к переговорам в Лондоне.

Необходимо честно сказать, что верхушка большевиков тогда с готовностью подписала бы любые обязательства, лишь бы удержать власть. А это при тотальном товарном голоде становилось все труднее. Как вспоминал Лазерсон, который в качестве уполномоченного НКФ вместе с первым советским консулом в Берлине В. Р. Менжинским вел в октябре 1918 г. переговоры с вице-президентом Рейхсбанка фон Глазенаппом[1228] по поводу кредита в 1 млрд марок, Вячеслав Рудольфович как-то в порыве откровенности заметил: «Покуда еще существуют идиоты, которые серьезно считаются с нашей подписью и ей доверяют, нужно обещать все, что угодно и сколько угодно, лишь бы сейчас добиться чего-либо осязаемого»[1229]. А надо заметить, Вячеслав Рудольфович не был профаном в банковском деле, ибо несколько лет проработал в парижской конторе банка «Лионский кредит». Знал, что говорил.

Следует признать, что и Красин на тот период развития экономики, несбалансированности государственного бюджета и денежного хозяйства Советской России недалеко ушел в своих взглядах от Вячеслава Рудольфовича. Наверное, время было такое, когда эти вопросы отошли на второй план перед проблемой выживания целых наций. Почти тогда же, когда Менжинский ведет переговоры с Рейхсбанком о кредите, руководствуясь принципом: кто кого обведет вокруг пальца и на какую сумму, Леонид Борисович откровенничает в письме к супруге по поводу совпадений в уровне легкомыслия подходов к денежной эмиссии властей разных стран. «Конечно, у большевиков (или, как теперь все более привыкают говорить, у коммунистов), — пишет он жене в конце сентября 1918 г., — бюджет в смысле дефицита даст сколько угодно очков вперед всем обанкротившимся предприятиям, но в конце концов все воевавшие и воюющие государства в своих бюджетах катятся в какую-то пропасть, и, конечно, не нашему поколению придется распутать эту паутину. Отсюда несомненная легкость духа и некоторая беззаботность насчет равновесия бюджетов, свойственная сейчас, впрочем, даже таким аккуратным финансистам, как немцы. Там тоже, в сущности, печатают бумажные деньги сколько влезет, и при посредстве их машина как-то приходит в движение»[1230].

Как видим, Красин совершенно не против эмиссионного принципа финансирования экономики. Кстати, примерно таких же взглядов придерживался и С. Ю. Витте в первые месяцы своего пребывания в кресле министра финансов Российской империи. Что касается рубля, то, как мне представляется, Красин вообще не склонен рассматривать свою национальную валюту как полноценное платежное средство. Для него это, скорее, расчетные знаки, счетные единицы, но никак не инструмент сбережения и тем более накопления. Леонид Борисович доверяет только золоту, ну и немного английскому фунту стерлингов или доллару США. Даже на родине он привычно живет в координатах измерения, выраженных исключительно в иностранной валюте. Такой вот патриот-большевик.

Ну, а пока Леонид Борисович в Лондоне, где все привычно, устойчиво и комфортно. Можно слегка расслабиться…

Тем временем мысль Ллойд-Джорджа продолжала интенсивно работать, прокручивая все новые и новые варианты построения рамок предстоящих переговоров. Сегодня Красин сядет за стол напротив него, политика-победителя. И ему надо понять, где в структуре личности этого пока что загадочного для него человека то чувствительное место, в которое можно мягенько надавить, чтобы сделать его если не своим другом, то хотя бы индивидуумом, ему симпатизирующим. Ллойд-Джордж уже четко осознал, что это политик другого масштаба и эмоционального склада, чем тот, кто для него олицетворял прежнюю Россию, и с ним нельзя действовать столь прямолинейно и нахраписто, как с мягкотелым Барком. Но Ллойд-Джордж абсолютно убежден, что слабость у Красина имеется, и он должен ее найти, вычислить. А для этого надо понять, а еще лучше почувствовать оппонента.

Столь выборочный подход англичан, по своему усмотрению определявших, с кем из советских представителей иметь дело, а с кем нет, несомненно, сделал неизбежным возникновение трений и натянутых отношений между советскими деятелями; в первую очередь запылало у Литвинова, отвергнутого ради Красина. Первый настойчиво и последовательно обвинял оппонента в чрезмерной уступчивости английским капиталистам-империалистам. И это противостояние стало пожизненным…

К тому же Красин однажды публично унизил Литвинова, уличив того в незнании дипломатического протокола. Последний как-то заявился на прием во фраке, дополнив свой наряд белым галстуком. Литвинову было невдомек, что это «униформа метрдотелей». Красин, не говоря ни слова, просто при всех потянул его за галстук. И высокопоставленному большевистскому дипломату пришлось незамедлительно ретироваться, дабы привести свой гардероб в соответствие с этикетом[1231]. Конечно, подобного позора Литвинов никогда не смог простить своему обидчику, да и кто бы смог?

Следует признать, что и Красин не оставался в долгу и всегда, что во время описываемых событий, что в будущем, платил Литвинову той же монетой. «Сейчас трудно найти спецов для работы в Германии, все указывают, что мы, мол, в 1918–1919 и у себя дома довольно натерпелись, чтобы нам еще в Берлин ехать, — писал он в одном из частных писем. — У нас же, хоть многое идет через пень-колоду и хотя власть имущие делают, кажется, все возможное, чтобы все шло навыворот и кое-как, объективное положение страны настолько благоприятно и ее внутренние жизненные силы столь заметно восстанавливаются, что Россия, пережившая варягов, монгольское иго и Романовых, несомненно без большого урона переживет и Наркомфина, и стабилизацию рубля, и литвиновскую внешнюю политику»[1232]. До какого-то момента Красин мог себе позволить вольность не только пренебрежительно отзываться о советском внешнеполитическом курсе и критиковать введение золотой валюты (поскольку оно побуждало других субъектов хозяйствования самостоятельно пытаться выходить на зарубежные рынки, что объективно сужало возможности НКВТ, в котором он привык распоряжаться как в собственной вотчине), но и вести себя независимо от всесильной ВЧК. Это буквально бесило Дзержинского. Так, даже Ю. В. Ломоносов, которого трудно заподозрить в симпатиях к Красину, признавал, что Леонид Борисович, несмотря на все его, Ломоносова, усилия, не хотел «мазаться во всяком чекистском говне»[1233].

Знал Ллойд-Джордж и то, что некоторые соратники по большевистскому подполью подозревали Красина в работе на Охранное отделение царского Департамента полиции с 1894 по 1902 г. Эти сведения стали известны англичанам из попавших к ним документов русской контрразведки. Но Красину каким-то образом удалось отвести от себя подозрения в измене, хотя осадочек в душах некоторых революционеров или теперь уже конкурентов в борьбе за аппаратное влияние, как говорится, остался[1234].

И все же не это обстоятельство в тот момент беспокоило Ллойд-Джорджа больше всего. Как всегда, сердце британского политика переполняла тревога за судьбу Афганистана, Ирана и, конечно, жемчужины британской короны — Индии. Это была непреходящая боль любого правительства империи уже в течение полувека. С того момента, как обе страны оказались в 1885 г. на грани полномасштабной войны. И из-за чего? Казалось бы, пустяка, какого-то там оазиса за тысячи миль от Лондона на границе Афганистана и новых владений Российской империи в Центральной Азии. Тогда, 18 марта 1885 г., российские войска под командованием генерала А. В. Комарова[1235] наголову разгромили афганские формирования, подстрекаемые британскими военными советниками, у оазиса Панджшех (район нынешней Кушки). Нанесли им удар такой силы, что те рассеялись и в панике бежали. Информация об этом событии была напечатана в «Правительственном вестнике» 28 марта. В тот же день курс рубля в Берлине на Петербург понизился до 193,25 пфеннига за 1 руб. от 201,25 днем ранее. Биржевики вздрогнули[1236]. В Лондоне возмутились и стали подтягивать к границе экспедиционные войска[1237]. Как весьма лаконично и по делу заметил позже В. И. Ленин: «1885: Россия на волосок от войны с Англией»[1238].

Полагаю необходимым заметить, что и в дальнейшем события в Афганистане оказывали заметное влияние на курс российской валюты. И это хорошо помним даже мы, ныне живущие. Тогдашний, знаменитый и сегодня, российский министр финансов Н. Х. Бунге крайне озаботился «охранением принадлежащих Государственному Казначейству сумм, находящихся у Лондонских банкиров», опасаясь их «конфискации на случай разрыва с Англиею»[1239].

В Лондоне немедленно нахмурились, грозно затопали ногами и привели британский военно-морской флот в полную боевую готовность. Конечно, отправиться в Афганистан английским броненосцам проблематично, но повторить пиратские набеги на российские берега времен Крымской войны они вполне могли. К счастью, на сей раз обошлось: войны с Великобританией удалось избежать. 29 августа / 10 сентября 1885 г. в Лондоне было подписано «Соглашение между Россией и Великобританией о разграничении афганских владений»[1240]. Полагаю, название этого документа говорит само за себя.

«Ллойд-Джордж намерен в качестве предварительного условия для переговоров предложить ему [Красину] прекратить всякую большевистскую пропаганду в Персии и Афганистане. Он полагает, что Ленин согласится», — записал в своем дневнике в тот памятный вечер 30 мая 1920 г. лорд Ридделл[1241].

Итак, на следующий день сразу после исторического рукопожатия имперского министра иностранных дел и большевистского боевика-террориста «высокие договаривающиеся стороны» уселись за стол. Керзон атаковал с места в карьер, пытаясь навязать Красину массу политических условий, вплоть до амнистии армии барона Врангеля, воюющей в Крыму против РККА. Международная обстановка для такого нажима была вполне подходящая. Удачно начавшееся контрнаступление Красной армии на польском фронте выдохлось, новые подкрепления еще не подошли.

К тому же Керзону, хотя он всячески подчеркивал, что английское правительство проявляет «искреннее желание положить конец изоляции России от западного мира и достичь соглашения о возобновлении торговых соглашений»[1242], было что предъявить Красину и по более болезненным для Лондона вопросам. Ведь буквально за две недели до этой памятной встречи, а точнее 19 мая 1920 г., советские войска из состава базирующейся в Баку 11-й армии высадились в иранском порту на Каспии Энзели, несмотря на находившийся там британский гарнизон в 2000 штыков, усиленный артиллерией, вынудив англичан отойти без боя в столицу провинции Гилян — город Решт.

Красин парировал эти обвинения, заявив, что поздравление короля Георга V, направленное 3 мая 1920 г. Варшаве по случаю годовщины создания польского государства, на практике означает поощрение агрессии Польши в отношении России, особенно на фоне начавшегося 25 апреля широкомасштабного наступления польской армии по всей протяженности украинской границы[1243].

Но это прозвучало с его стороны как-то бледно и не очень убедительно, ведь, несмотря на все заявления командования Красной армии о том, что операция в Энзели носит ограниченный по своей цели характер и завершится с захватом угнанных белогвардейцами в этот каспийский порт кораблей, вскоре стало понятно, что силы большевиков намерены задержаться в Иране надолго. Все это вселило уверенность в местных антиправительственных повстанцев во главе с Эхсануллой-ханом Дустдаром[1244] и Мирзой Кучек-ханом[1245]. Возглавляемые ими отряды т. н. дженгелийцев («людей леса») перешли в наступление и вышибли англичан, конечно, не без поддержки красных частей, и из Решта. А дальше понеслось: сначала была провозглашена Персидская Советская Социалистическая Республика, а затем и Гилянская Советская Республика. Во главе первой встал Эхсанулла-хан Дустдар, второй — Кучек-хан. В общем, все как всегда: каждому вождю по своей республике.

В Москве сделали вид, будто они здесь ни при чем, а все эти действия — местная инициатива. Чичерин выступил с каким-то невразумительным заявлением, отрицая причастность к десанту в Энзели советского правительства. Но всем было ясно, что это далеко не так. Лично на меня на заре моей журналистской деятельности, когда мне с группой афганских коллег посчастливилось посетить музей-квартиру В. И. Ленина в Кремле, большое впечатление произвела карта, которая висела на стене в кабинете вождя революции. Это карта Персии и Афганистана. Единственная во всем кабинете! Так что выводы делайте сами.

Но к чему я это все рассказываю? Дело не в том, что улица, которая ведет к главным воротам и входу на территорию российского посольства в Тегеране, носит имя Мирзы Кучек-хана, и не в том, что на ней находился рабочий офис агентства РИА, который я возглавлял в течение почти десяти лет, а в том, что этому событию в британской прессе уделялось самое пристальное внимание. Лондонские газеты трактовали эту операцию как реальную угрозу британским интересам на Ближнем Востоке, в первую очередь в Месопотамии. Англичане требовали от Москвы «воздерживаться от всякого рода попыток путем военных действий или пропаганды побуждать народности Азии ко всякого рода враждебным действиям, направленным против британских интересов или Британской империи»[1246]. Понятно, что все это мало способствовало созданию атмосферы доверия между «высокими договаривающимися сторонами».



^{Мирза Кучек-хан, лидер иранских повстанцев. 1920. [Из открытых источников]}



Не будем также забывать, что для представителей британского бизнеса главным было урегулировать претензии по долгам царского правительства, которые носили в основном государственный характер, и имуществу частных британских инвесторов, конфискованному или своевременно не оплаченному в России. Поначалу дело шло туго, найти точки соприкосновения никак не удавалось.

Ллойд-Джордж изо всех сил старался наладить эмоциональный контакт с Красиным, заявляя, будто Британия не настаивает на немедленной выплате советской стороной всей задолженности, хотя про себя не раз отмечал, что этот нетипично элегантный большевик с манерами крупного буржуа — куда как более сложный партнер в переговорах, чем Барк. Почему-то подспудно он все время сравнивал этих двух людей. В какой-то момент маститому политику даже показалось, что какая-то появилась паутинка взаимопонимания между ним и Красиным. Когда однажды во время краткой паузы на чашку чая Ллойд-Джордж, как бы мимоходом, поинтересовался деталями встречи Красина с Людендорфом, тот не стал отмалчиваться. И явно с удовольствием, буквально смакуя подробности, поведал свою версию этого памятного для него события, которая в его устном изложении стала обрастать весьма романтическими подробностями. Красин красочно повествовал, как его якобы «с завязанными глазами отвезли на автомобиле за сотни километров от границы» в ставку генерала. Хотя в письмах к жене, где он пространно описывает этот, по-видимому, весьма значимый для него эпизод, нет ни слова о столь жестких предосторожностях со стороны немцев. Двухчасовой разговор с немецким военачальником («Людендорф был немногословен») свелся со стороны последнего к краткому резюме: «Нам нужен ваш хлеб, и, если вы хотите просуществовать, вы должны заботиться о том, чтобы наша армия была сыта»[1247]. При этом Красин, без всякого стеснения, не забывая себя похвалить за великолепное знание немецкого и владение искусством полемики, пишет, что его «речь обличительного характера длилась 1 ¹/₂ часа, причем я лишь время от времени заглядывал в конспект, заранее составленный. Был в ударе и, как потом говорил мой провожатый, выступление в чисто ораторском смысле сделало бы честь любому природному немцу». Людендорф слушал, «не прерывая, лишь время от времени мимикой, покачиванием головы, легкой усмешкой выражая свое отношение к содержанию той или иной части речи»[1248]. Не знаю, пересказал ли Красин англичанину и содержание своей депеши о встрече с генералом, которую он в тот же день направил Ленину, но, полагаю, если бы Леонид Борисович все же написал мемуары, то, скорее всего, в них это событие излагалось бы именно в той версии, которую услышал Ллойд-Джордж. Это его звездный час. Вообще-то очень многие люди, знавшие Красина, характеризовали его как «прекрасного рассказчика бесконечных встреч и историй из своей жизни»[1249].

Здесь, в Лондоне, даже такой прожженный переговорщик, как Ллойд-Джордж, располагал крайне ограниченным пространством для маневра. Несмотря на то что Банк Англии отчаянно нуждался в пополнении золотого запаса, он не мог открыто пренебречь интересами огромного количества ведущих представителей британской деловой элиты, потерявших после октября 1917 г. свой сверхприбыльный бизнес в России. Хотя тот факт, что именно Красин, имевший огромный опыт работы в частном бизнесе, договорился о компенсации «Сименсу» за утраченные российские активы, вселял некоторую надежду на поиск пути к взаимопониманию. И пусть выплаты производились кредитными билетами в рублях, но именно это позволило концерну не препятствовать возобновлению работы на своих российских предприятиях.

Однако Ллойд-Джордж не терял оптимизма, вновь и вновь выражая свою уверенность в возможности достичь взаимоприемлемых условий соглашения, подчеркивая при этом чрезвычайную одаренность Красина[1250].

7 июня 1920 г. состоялась новая встреча Красина и Ллойд-Джорджа, на которой последний в принципе, хотя и с некоторыми оговорками относительно персонального состава, признал право России на открытие своего торгового представительства в Англии и пообещал снять блокаду, как только будут установлены торговые отношения. При этом британский премьер-министр весьма едко заметил, что российской стороне не требуется большой штат торгпредства, поскольку в советской системе все централизовано, в то время как с английской стороны действуют частные фирмы, многие из которых захотят иметь собственных уполномоченных в России.

Умело воспользовавшись несколько неопределенной ситуацией в советско-британских отношениях и зная, что слухи о благосклонном отношении Ллойд-Джорджа к нему уже широко распространились среди чиновничьего аппарата, в какой-то степени гарантируя его сдержанность в попытках воспрепятствовать действиям советской делегации, Красин 9 июня легализовал учреждение торговой компании «Аркос»[1251]. Хотя фирма формально выступала как частное предприятие, но по существу являлась государственной конторой, учрежденной советским правительством в лице НКВТ. И главной задачей общества являлось воплощение в жизнь принципа монополии внешней торговли: все англо-российские сделки оформлялись только через «Аркос». Эта аббревиатура хорошо памятна многим и сегодня. Именно по этой причине я не буду подробно останавливаться на деятельности компании, уделю ей внимание лишь в той части, что непосредственно касается жизни и деятельности Красина. Почему жизнь и деятельность выступают как два отдельных элемента? Потому, что «Аркос» был не только объектом приложения труда Леонида Борисовича, но и источником обеспечения его личного комфорта и благосостояния его семей.

К тому же не следует сбрасывать со счетов тот факт, что своим деловым подходом к решению вопросов, открытостью, доступностью для представителей прессы, которая особенно ценится среди репортеров, и отточенным чувством юмора Красин к тому времени завоевал чрезвычайную популярность у лондонских журналистов. А попадать газетной своре на перо тогда мало кто из министерских чиновников решился бы — нравы у пишущей братии, в отличие от нынешних времен, были другие. Многие из репортеров сочувствовали левым, в первую очередь лейбористам, которые горой стояли за возобновление торговли с Россией. Вот и проскочило. Потом лондонские бюрократы опомнились, но это потом.

А уже 10 июня 1920 г., именно в тот день, когда польские интервенты были вынуждены оставить захваченный ими 8 мая Киев, не забыв при этом взорвать уникальные по своей красоте мосты через Днепр и гордость киевлян, прекрасный Владимирский собор, Красина посетил уже неплохо знакомый ему по Копенгагену Фрэнк Уайз[1252] и, как следует из телеграммы Леонида Борисовича Чичерину, «официально, от имени Ллойд-Джорджа, заявил, что начавшееся наступление Врангеля предпринято вопреки воле английского правительства»[1253]. Далее визитер добавил, что «великобританское правительство отозвало своих представителей, бывших у Врангеля, и дало инструкции не оказывать Врангелю никакой помощи советами, деньгами, материалами и амуницией»[1254]. Красин, несмотря на сдержанный тон телеграммы, лично отнесся к словам Уайза с доверием, расценив их как признак того, что премьер-министр не хочет срыва переговоров. Несмотря на свое, казалось бы, невысокое положение в британской административной иерархии, Ф. Уайз благодаря приобретенному в годы войны опыту, когда он отвечал за поставки боеприпасов и вооружения союзной России, очень хорошо ориентировался в русских делах и пользовался особым доверием Ллойд-Джорджа. Но это все ощущения Красина, а реально ситуация складывалась не совсем для него благоприятно.

Встречи следовали одна за другой, но дело не двигалось с мертвой точки.

13 июня 1920 г. Ллойд-Джордж, предвкушая отдых от напряженной государственной деятельности, как всегда, направился в гольф-клуб своего верного лорда Ридделла. Однако последний выглядел несколько взволнованным.

— Посмотри, Дэвид, что мне только сейчас доставили из редакции, — протянул он Ллойд-Джорджу серый листок никудышной послевоенной бумаги со срочным сообщением от одного из информационных агентств из Москвы.

Ллойд-Джордж, наскоро пробежав глазами текст, вернул листок другу, не проявив особого интереса к его содержанию, и, как бы в глубоком раздумье, произнес, словно Ридделл должен был по глазам прочитать его прерванную мысль, чтобы уловить полный смысл фразы:

— …Переговоры с Красиным идут не очень успешно.

При этом он даже не пытался скрыть своего разочарования.

Но Ридделл как истинный газетчик хотел получить от собеседника, явно не настроенного и дальше развивать занимавшую его мысли тему, более конкретный ответ. Ему-то казалось, что новость о назначении Красина народным комиссаром только что созданного Наркомата внешней торговли России заслуживает внимания. Ведь Красин теперь не только глава торговой делегации, но и министр!

Ллойд-Джорджа подобная наивность друга, казалось бы, опытнейшего журналиста, даже позабавила. И он, поначалу нехотя, а потом увлекаясь с каждым новым глотком красного вина, пояснил, что Красин как был, так и останется в Лондоне. А этот шаг Москвы призван показать всем, что именно он будет теперь принимать решения о том, с кем торговать, чем торговать и на каких условиях.

— Ленин нам предложил договариваться с Красиным, если мы хотим получить то, что нам сегодня больше всего нужно…

Ллойд-Джордж не сказал, что именно необходимо сегодня Британии прежде всего. Но Ридделлу и так было ясно — золото!

При этом, посвящая друга в детали сложного процесса поиска компромисса, Ллойд-Джордж добавил:

— Вы знаете, Ридделл, в поведении Красина есть одна странность. Я долго не мог понять, что его гнетет. Он ведет дело так, словно все время кто-то незримо стоит у него за спиной. И этот кто-то определенно очень значим для него…

Последовала пауза, строго отмеренная тем временем, которое потребовалось политику, чтобы сделать два очередных глотка из бокала. Ридделл напряженно ждал, он понял, что сейчас услышит что-то очень важное, то, что он должен запомнить и передать потомкам. И интуиция газетчика его не подвела.

— Он все время оглядывается, как будто бы ожидает, что его пристрелят, — в каком-то тягостном раздумье произнес Ллойд-Джордж[1255].

Британский политик даже не подозревал, насколько он прав. Ведь за действиями и поведением Красина следили не только британские спецслужбы. Не меньшую, если не большую подозрительность в отношении Красина проявляли не столько агенты советской разведки из числа сотрудников миссии в Лондоне, сколько местные коммунисты, располагавшие, надо признать, неплохими возможностями в то время. По линии Коминтерна в Москву шла информация, что Красин проявляет все большую уступчивость на переговорах с англичанами, постепенно склоняясь к чисто экономическим вопросам, отодвигая на второй план политическую проблематику[1256]. В тот момент, когда на советско-польском фронте дела складывались явно не в пользу Москвы, это было практически обвинением в предательстве. И Зиновьев как глава Коминтерна изо всех сил усердствовал, чтобы эта информация непременно становилась достоянием членов Политбюро ЦК ВКП(б).

Все эти доносы приводили буквально в бешенство наркома иностранных дел Чичерина. У него, как и у М. М. Литвинова, были свои счеты с британской короной и вообще с английскими деятелями, в том числе с Ллойд-Джорджем, которому нарком никак не мог простить унижений, перенесенных во время задержания в Великобритании. Главное — его обменяли, словно какую-то вещь, на арестованных большевиками в России английских офицеров[1257]. Этот бартер Чичерина особенно оскорблял. Нежелание Красина продвигать идеи революционной экспансии практически в открытую трактовались как измена делу революции. Следует отметить, что, как утверждал первый советский торгпред в Италии, а впоследствии невозвращенец Нагловский, названными двумя деятелями список недоброжелателей Леонида Борисовича в советской верхушке далеко не исчерпывался: Красина ненавидели Зиновьев, Литвинов, Воровский, Карахан[1258]. Хотя, судя по личной переписке Красина, Вацлав Вацлавович Воровский[1259] из соотечественников пользовался его особым доверием. С ним Красин работал еще в фирме «Сименс-Шуккерт»[1260] (Воровский с декабря 1915 г. был ее представителем в Стокгольме). Именно Вацлав Вацлавович по заданию Красина через шведские каналы организует поставки, в том числе и контрабандным путем, всех необходимых для поддержания производства в России материалов и комплектующих, включая произведенные в Германии. Именно через него идут денежные потоки, подкрепляющие благосостояние и его, и шефа. Вот почему Красин доверяет Вацлаву Вацлавовичу, проверенному уже неоднократно на практике, важные личные финансовые дела, а в вопросах денег Леонид Борисович проявлял чрезвычайную осмотрительность и осторожность. Но чужая душа — потемки.

Чичерин был буквально одержим идеями почти что личной мести британской короне, рассматривая возможность продвижения революционного пожара, пусть пока в виде расширения идейного влияния коммунистов на массы стран Востока, находившиеся, хоть и неформально, под большим, сравнимым по степени воздействия с колониальным, влиянием Лондона. Всеобъемлющая жажда вендетты полностью поглощала его. Он просто фонтанировал идеями расширения нашего если не политического, то хотя бы экономического присутствия в Афганистане, Турции и особенно в Иране, где советские войска прямо поддержали местных сепаратистов-националистов, которым к тому же очень симпатизировали коммунистические лидеры в Баку. И для этого Чичерин не пожалел бы ничего: ни царского золота, ни жизни русских парней-красноармейцев.

Несколько забегая вперед, отмечу, что вскоре даже у Сталина эта одержимость Чичерина стремлением влезть в британские колонии и полуколонии стала вызывать раздражение. Видя затратность, вопиющую торгово-финансовую неэффективность фантастических проектов по экономической экспансии Советской России на Востоке и вред их для скудных золотовалютных резервов государства, он начал яростно им сопротивляться, доказывая Ленину всю их пагубность для интересов страны. Сталин прямо отмечал, что «по промышленной линии тягаться с врагами» в Афганистане и Турции страна «не в силах», чему наглядным примером служил полный провал политики в Персии, где предпринятая попытка поддержать местные националистические круги, в частности движение Мирзы Кучек-хана, в итоге привела к огромным финансовым потерям. «Нет у нас достаточного количества золота, могущего компенсировать наши хозяйственные недочеты», а именно падение курса русского рубля, отсутствие экспортного фонда, «отчаянно» пассивный торговый баланс, писал Сталин в ноябре 1922 г. Ленину, отвечая на очередные фантастические и лишенные какой-либо практической ценности инициативы Чичерина[1261].

Не будем забывать: Сталин стоял тогда во главе Рабкрина[1262] (а «из всех наркоматов это были наименее шумные, наименее приходившие в контакт с внешним миром» люди[1263]) и уже тогда начинал понимать, что швыряние в топку котла мировой революции столь легко доставшегося большевикам царского золота есть путь в никуда. И что без возрождения национальной промышленности, в первую очередь тяжелой, Советской России не выжить. Пройдет совсем немного времени, и он будет буквально бредить идеями индустриализации страны. Личный опыт участия в Гражданской войне убедил его в решающем значении наличия у войск тяжелого вооружения, прежде всего мощной артиллерии. Он прекрасно знал, что без существования собственной развитой военной промышленности обеспечить уверенную боеспособность армии невозможно. И только в этом смысле золото имело для него ценность «Если станки не могут быть своевременно заказаны, то в случае войны золото их не заменит»[1264], — вспоминал свои беседы с Иосифом Виссарионовичем легендарный «сталинский» нарком боеприпасов Борис Ванников[1265].

Но вернемся в летний уютный Лондон (а этот город летом действительно очень приятный, знаю по своему личному опыту). Самое печальное — Ллойд-Джордж прекрасно понимал, в какой непростой ситуации находится его главный партнер по переговорам: «Красин попал в очень сложное положение. Чичерин, министр иностранных дел, делает все от него зависящее, дабы не допустить заключения соглашения». Участвовавший в переговорах глава межведомственной комиссии по России Фрэнк Уайз, пусть и представлявший в настоящий момент Департамент по контролю за качеством продовольствия, но прекрасно ориентировавшийся в российской политике и нравах ее бюрократического аппарата еще с царских времен, весьма скептически смотрел на перспективы договориться. Критики Красина в Москве, отмечал Уайз, довели его до того, что он готов лететь в СССР, чтобы защитить свою позицию на переговорах[1266]. Красин, как никто другой, понимал, что необходимо заканчивать войну. И как можно скорее отказаться от бредовых идей мировой революции. Надо договариваться с капиталистическими странами, иначе изнуренной двумя войнами России выжить будет крайне сложно. Это понимание пришло к нему задолго до того дня, когда он сел за стол переговоров с Ллойд-Джорджем. «Нельзя без конца расходовать металлы, топливо, порох, губить лошадей и скот, кормить здоровых лоботрясов, вместо того чтобы кормиться от их работы, без конца печатать бумажные деньги», — делился он с женой своими мыслями в одном из писем еще в феврале 1919 г.[1267] Именно поэтому Красина буквально приводили в бешенство постоянные заявления НКИД, в которых подчеркивался приоритет политической составляющей его миссии в ущерб торговым связям, достижению прогресса в установлении которых посвящалась вся его деятельность в Лондоне.

Ко всем этим политическим вопросам примешивалась и личная неприязнь между двумя советскими деятелями, уходящая своими корнями еще ко временам первой русской революции. Красин никогда не мог простить «перекрасившемуся» меньшевику участия в расследовании обвинений в его адрес по поводу возможных злоупотреблений финансами партии и причастности к операциям с фальшивыми деньгами. Тогда Ленину удалось замять скандал[1268]. К тому же Красин был невысокого мнения о деловых качествах оппонента, подчеркивая в письмах к жене, что «Чичерин соперничал в глупости своей политики с Троцким»[1269]. Такое замечание, которое не составляло секрета для Чичерина, особенно его задевало, поскольку он сменил Троцкого на посту наркоминдела. На эти дрязги накладывались и разногласия, которые все чаще возникали между Красиным и Чичериным по вопросам внешней торговли, где глава ведомства иностранных дел чувствовал себя обойденным более удачливым соперником. «Дипломатия пожирает торговлю», — как-то с горечью заявил Красин в особенно тяжелый для себя момент жизни[1270].

Не будем забывать, в стране тотального дефицита и полнейшей разрухи люди, имевшие доступ к материальные ценностям, что многократно усиливало их возможности влиять на окружающих в выгодном для себя направлении, являлись объектами особой зависти со стороны остальных категорий советских служащих и представителей партийного аппарата, не говоря уже о простых смертных. Так, например, при подготовке к командировке в Лондон для участия в переговорах о прекращении боевых действий с Польшей в июле 1920 г. Каменев, наряду с политическими директивами о том, какой позиции придерживаться и каких целей добиваться, получил личное секретное поручение от В. И. Ленина: «Мне лично прошу прислать… два хороших термоса»[1271].

На все эти тонкости внутрипартийных, скрытых от посторонних глаз, межличностных трений накладывалось еще и то обстоятельство, что у Красина в придачу весьма непросто складывались отношения с Троцким, в поддержке которого, особенно в вопросах сохранения монополии внешней торговли, он очень нуждался, ибо это обеспечивало ему большой административный вес в правительстве. Тем более что Красин достоверно знал, насколько ревниво относился Троцкий к его исключительному положению и высокому авторитету в госаппарате и партии.

По воспоминаниям Ю. В. Ломоносова, у которого также вполне хватало причин ненавидеть Красина, именно Троцкий инициировал создание постановлением Совета народных комиссаров (СНК)[1272] от 18 ноября 1919 г. комиссии по обсуждению причин бездеятельности НКПС, которым, напомню, руководил Леонид Борисович. Немаловажно, что во главе ее, опять же по настоянию Льва Давидовича, поставили его родственника Каменева. По мнению Ломоносова, это была «склока между Троцким и Красиным». И вообще, обращаясь к Красину даже публично, Троцкий «не гораздо стеснялся в выражениях».

Сам же Ломоносов отмечал, что Каменев в роли главы комиссии по причинам бездеятельности НКПС проявил завидное рвение, пытаясь повернуть дело таким образом, чтобы возложить ответственность за развал в отрасли на Красина. На одном из ее заседаний он якобы спросил Ломоносова о главных изъянах в деятельности Наркомпути. «Их три, — отвечал тот. — Засилье Чеки и военных, утеснение спецов и повальное бегство с дороги лучших служащих». Это был явно не тот ответ, который хотелось бы услышать Каменеву.

Рыков тогда подзадоривал Ломоносова, намекая, чтобы тот не упустил свой шанс, ибо «это прекрасный случай» ему выдвинуться и «насрать Красину полон рот». Профессор от паровозов уверяет, что «последнее вовсе не входило в мои планы. Я продолжал его чтить как очень умного человека и всей душой хотел помочь ему своим знанием и путейцев, и путейского дела…»[1273] Однако верится в искренность этого утверждения с трудом.

Не будет лишним упомянуть, что Ломоносов в начале ХХ в. приятельствовал с крещеным евреем Борисом Ивановичем Розенфельдом, работавшим машинистом на Московско-Курской железной дороге, которому в итоге удалось выбиться в инженеры. Так вот, этот самый Борис Иванович приходился отцом всесильному на то время члену Политбюро ЦК РКП(б) Льву Борисовичу Каменеву. Помимо того, что Каменев состоял в близком родстве с Троцким — напомню, был женат на его родной сестре, — имелись у них и другие точки неформального, можно сказать, интимного соприкосновения — общие любовницы, причем оба иногда пользовались благосклонностью одной и той же дамы практически параллельно.

Очевидно, по мере укрепления новых институтов советского государства Лев Давидович становился все подозрительнее ко всем, кто мог посягнуть на его почти неограниченное влияние на партийную верхушку. Поэтому он столь ревностно относился к делам Красина, расценивая потенциальную возможность успеха последнего в заграничных миссиях как реальный источник опасности, способной подточить его собственные административные позиции. Троцкий любил, чтобы между ним и другими большевиками сохранялся «пафос дистанции». Недаром знаменитый личный поезд Троцкого, ранее обслуживавший царскую семью, называли «красным ноевым ковчегом». Попасть к Троцкому на прием было куда сложнее, чем к Ленину. «Во всех его движениях и словах заметно было, что он творит революцию, что на него смотрят века и народы, что он великий человек, — вспоминал Семен Либерман. — От Троцкого исходил холод и надменная формальность»[1274]. Рядовой посетитель, будь то член партии или совслужащий, мог достигнуть кабинета Троцкого, только пройдя через четыре (!) приемные. Ну и после этих мытарств его ждала незавидная участь — ощутить свое ничтожество: огромный стол отсекал собеседника от хозяина, давая ему почувствовать всю торжественность момента, осознать, что с ним говорит великий повелитель судеб в революции.

Мог ли такой человек мириться с возрастанием влияния Красина в партии и государстве, если бы тому удалось договориться с авторитетнейшим на тот момент мировым лидером, каким, несомненно, являлся Ллойд-Джордж? Ответ, полагаю, ясен.

А между тем английские газеты неистовствовали. В один из вечеров, когда Ллойд-Джордж несколько расслабился после пары бокалов вина, Ридделл выложил перед ним свежий номер лондонской «Таймс». На первой странице красовалась карикатура: русский медведь в фуражке-капитанке уселся на хвост персидскому коту, а чуть в сторонке равнодушный британский лев демонстративно отвел глаза в сторону, игнорируя хамское поведение бурого наглеца. «Быстрое отступление войск из Энзели в глазах всего Среднего Востока является лишь свидетельством английского бессилия», — гласила подпись под рисунком. Да, чего-чего, а умения выпятить проблему и зацепить читателей за живое английским газетным карикатуристам было не занимать: свое мастерство художественно излить политическую желчь «на злобу дня» и оглушить обывателей переполненными сарказмом графическими образами, узнаваемыми и понятными любому в Британии, они оттачивали столетиями. Недаром и сегодня английские карикатуры XVIII–XIX вв., особенно на столь востребованную в британском обществе русскую тематику, смотрятся с таким интересом и зачастую вызывают оторопь своим предельным цинизмом, натурализмом и нескрываемой имперской ангажированностью.

Вот и Ллойд-Джордж, давно оценивший значение этого газетного жанра для формирования отношения публики к тому или иному актуальному для текущей политической повестки дня вопросу, бросив беглый взгляд на газету, с плохо скрываемым раздражением процедил сквозь зубы: «Ленин, Троцкий и К° пытаются нас обвести вокруг пальца, одурачить. Они фанатики. А будучи таковыми, полагают, что результат оправдывает средства. Более того, они думают, что и мы пытаемся надуть их»[1275]. Казалось бы, только и всего. Но настроение у него явно подпортилось. Затем, несколько успокоившись, добавил более взвешенно, как бы размышляя вслух: «Преимущество нашей позиции состоит в том, что большевики, похоже, переругаются между собой. Троцкий будет пытаться сохранить и усилить армию. Красин — и вовсе не большевик. Существуют и другие группировки, которые, похоже, имеют совершенно иные, идущие вразрез взгляды»[1276]. И в этот момент Ридделл, прекрасно изучивший покровителя за годы тесного общения, отчетливо понял: Ллойд-Джордж сделал свой выбор, сделал ставку на Красина. И это его «Красин — и вовсе не большевик» означает только одно: он твердо решил договориться с этим симпатичным и понятным ему «не большевиком», достичь этого реально, и главное — чтобы не помешали «большевики». Точнее, те, кого он относит к данной категории человеческих индивидуумов. А в том, что «Ленин и Троцкий, хотя… и очень крупные люди, представляют собой разрушительную, а не созидательную силу», убеждать Ллойд-Джорджа не приходилось. «Они могут разлагать, но не строить»[1277], — эти слова из отчета посла Бьюкенена он часто любил повторять в беседах с Ридделлом. Ллойд-Джорджу был нужен революционер-созидатель. И такого он увидел в Красине.



^{Лев Давидович Троцкий. 1930-е. [Из открытых источников]}



Когда читаешь эти слова, приписываемые современником Ллойд-Джорджу, то невольно складывается впечатление, будто британский премьер читал шифрованные телеграммы, которые Красин получал из Москвы от высшего руководства страны. Вот что писал, например, Ленин Красину незадолго до этого, а точнее 12 июня: «Мерзавец Ллойд-Джордж надувает вас безбожно и бесстыдно, не верьте ни одному слову и надувайте его втрое». Каково, а? Что тут добавишь? Впрочем, если судить по воспоминаниям современников, бардак в делах советских миссий за границей, в том числе и в соблюдении режима работы с секретными документами, был таков, что англичане действительно вполне могли читать переписку полпредства в Лондоне с центром. В чем в чем, а в искусстве добираться до чужих тайн английским спецслужбам не откажешь. Тому есть немало примеров. И о них речь впереди.

А в Москве нарастает настороженное отношение к тактике, выбранной Красиным на переговорах в Лондоне. Вызывал беспокойство и тот факт, что летом 1920 г. к мужу из Стокгольма в Лондон перебралась Л. В. Красина. Вскоре за ней последовали дочери. До столицы начали доходить упорные слухи, что мадам Красина капризна, живет слишком на широкую ногу для супруги советского служащего, пусть и высокопоставленного. А главное, тратит очень много на свои прихоти. «Доброжелателей» и завистников у нас всегда хватало. И в Политбюро принимается решение «укрепить» советскую делегацию в Лондоне кадрово. Красин, чувствуя, что ситуация вокруг него накаляется и тучи сгущаются, в начале июля срочно отбывает в Москву. С собой у него документ с изложением британских условий заключения соглашения, главное из которых — отказ от коммунистической пропаганды в регионах, представляющих интерес для Британской империи. При этом Ллойд-Джордж прямо заявляет, что «отсутствие такого единственного обязательства с советской стороны означает практический отказ от возобновления торговых отношений»[1278].

Однако накануне своего отъезда (29 июня 1920 г.) Красин передает англичанам подготовленный им меморандум, содержащий весьма резкие политические формулировки, возлагающие на Лондон ответственность за огромные человеческие жертвы и ущерб, который понесли наша страна и ее население в результате британо-французской «интервенции, т. е. ничем не вызванного военного вмешательства Антанты во внутренние дела России»[1279]. Тон изложения предельно жесткий, выдержанный в духе наиболее экстремистских большевистских пропагандистских деклараций.

Когда же читаешь этот документ сегодня, то невольно складывается впечатление, что само содержание меморандума, скорее, рассчитано на то, чтобы произвести впечатление не на партнеров по переговорам, а на советское руководство, у которого после таких заявлений не должно оставаться никаких сомнений в идейной убежденности автора текста. Полагаю, не будет преувеличением считать, что Красину было важнее, чтобы эту бумагу правильно прочитали в Москве, чем в Лондоне. И Ллойд-Джордж, точно уловив, кто подлинные адресаты послания, совершенно спокойно воспринял всю эту идейно-непримиримую риторику. «Красин весьма способный человек, но люди, которые находятся в России, сломают его», — только и отметил он как-то в беседе со своим преданным лордом[1280].

30 июня 1920 г. Красин на борту британского эсминца отбывает в Таллин, откуда выезжает в Москву. Впереди неопределенность. Как встретят его в столице? Этот вопрос будоражит его сознание все время пути… Он еще не знает, что вновь вернуться в Лондон ему предстоит уже вместе с членом Политбюро ЦК РКП(б) Каменевым.

9 июля Каменев подает в Политбюро записку, в которой излагает свое видение тактики переговоров в Лондоне. Он настаивает на необходимости вести переговоры с англичанами «в самом широком агитационном духе» и рассказать «широко и публично всю историю интервенции». Чичерин Каменева ожидаемо поддержал и предложил назначить того руководителем советской делегации на переговорах. Ленин, хотя и заметил: «План товарища Каменева в корне неправилен. С Англией дело только торговое… Чичерин не прав. В Англию надо послать только купца», — с предложением о назначении главой делегации Каменева согласился. Красину была отведена роль заместителя[1281].

В тот же день, 9 июля 1920 г., Политбюро утверждает предложенную Лениным директиву Красину: «Быть тверже и не бояться временно прервать переговоры»[1282]. Это тревожный сигнал для Красина. Но Леонид Борисович понимал, что возможности советской делегации для маневра, а точнее, шантажа партнеров по переговорам крайне скудны. В то же время, читая депеши из центра, Красин буквально кожей ощущал, как там повышается градус накала недоверия к его действиям и докладам.

Все это не могло не отразиться на моральном состоянии Красина, который стал менее уверенным в продвижении своих замыслов, что не замедлил отметить для себя Ллойд-Джордж. Теперь он больше всего опасался, что ему помешают договориться с Красиным, что на переговорах может появиться настоящий большевик. И эти опасения не были беспочвенными.

В Москве уже четко понимали, что Красин, как технократ и до глубины мозга бизнесмен, нуждается в своего рода политическом комиссаре. И такой костыль прихрамывающему в идеологическом плане большевику-аристократу был найден…

11 июля 1920 г. Керзон направил правительству России ноту, где обрисовал свой вариант проведения границы между Россией и Польшей, впоследствии получивший название «линия Керзона»[1283]. Я не буду детально останавливаться на всех перипетиях тех событий, литературы по данной теме достаточно, но полагаю необходимым давать хронологию действий, дабы мы могли яснее представлять обстановку, на фоне которой шел диалог Красина и Ллойд-Джорджа. Да, именно диалог, ибо между двумя этими неординарными людьми уже проскакивала едва заметная искорка взаимопонимания, создавая тоненькую, пусть колеблющуюся, но не рвущуюся паутинку доверия.

Несмотря на все сложности, Красин постепенно склонялся к мысли, что в отдельных случаях некоторые британские бизнесмены могут получить какое-то ограниченное возмещение убытков за утраченные активы от Советской России. Удалось договориться только о выплате компенсации родственникам некоторых англичан, расстрелянных в России без должных на то оснований чрезмерно ретивыми революционерами. Весьма весомым аргументом, по утверждениям советской стороны, служил тот факт, что многие британские капиталисты, имеющие претензии к России, были готовы возобновить свою деловую активность, не дожидаясь компенсации убытков или выплат за утраченные активы. Но ведь ущерб понесли не только крупные предприятия. Многие рядовые иностранные граждане, работавшие в России, связавшие свою судьбу с нашей страной и доверявшие ее структурным институтам, в частности банковской системе, потеряли личные трудовые накопления. А некоторые лишились всего.

Как это происходило? Довольно просто и, можно сказать, цинично. «Настоящим требуем немедленно прекратить выдачу денег, ценностей, документов и товаров, а также доступ к сейфам английским и французским подданным, что подписью и печатью подтверждается». И все. Было ваше, стало… «народное». Это полный текст письма Ф. Э. Дзержинского в Народный банк[1284] от 4 августа 1918 г.[1285] И плевать, что на руках у иностранных граждан письма, подписанные заместителем наркома иностранных дел Караханом[1286], в которых указано, что, по мнению НКИД, «препятствий на выдачу не встречается»[1287].

Лично на меня самое большое впечатления произвела приписка: «подписью и печатью подтверждается». Вот и все источники права — печать и подпись. Ладно, деньги, ценности — еще как-то можно понять, но документы? Ведь никто даже и не пытался разбираться. Так было уничтожено огромное количество не только семейных реликвий, интересных и дорогих только самим членам какого-то конкретного рода, но и редчайших исторических документов, имевших огромную общечеловеческую ценность.

«Красин и Ллойд-Джордж сразу нашли общий язык, — подчеркивает Т. Э. О’Коннор, — что стало предметом многочисленных комментариев. Впоследствии британский премьер отмечал, что „Красин был первым русским, изложившим свои доводы с достаточной убедительностью“»[1288].

20 июля 1920 г. Керзон направил в Москву телеграмму в ответ на ноту советского правительства о прекращении военных действий с Польшей с предложением провести в Лондоне встречу советских и польских представителей. Правительство Великобритании, заявил он, «должно ясно сказать, что переговоры о возобновлении торговли между Россией и Британской империей не могут продолжаться с какой-либо пользой, если Советская Россия вторгнется в Польшу»[1289]. А советские войска между тем рьяно выполняли решение пленума ЦК РКП(б) от 16 июля 1920 г. о необходимости усилить наступление на польском фронте.

В свою очередь, народный комиссар иностранных дел РСФСР 23 июля 1920 г. разразился ответной нотой, в которой выразил «удивление по поводу требования Британского правительства о приостановлении торговых переговоров»[1290]. А Ленин между тем позаботился об идеологическом обеспечении на будущее и направил Каменеву указание собирать «английскую литературу, посвященную доказательству того, что английской буржуазии выгоднее торговые соглашения с советскими республиками, чем бездоходные и даже разорительные попытки подавить их»[1291].

26 июля 1920 г. британское правительство, сославшись на положительные подвижки в подходе советской стороны к вопросу войны с поляками и ее готовность к перемирию и началу переговоров, меняет гнев на милость и не только соглашается принять русскую торговую делегацию в Лондоне, но предоставляет в ее распоряжение свой военный корабль, находящийся в Ревеле. Советская делегация, возглавляемая Каменевым, покидает Москву и вскоре прибывает в Лондон. Согласие на вторую роль в делегации далось Красину нелегко. Поначалу он в бешенстве: протестует, пишет докладные записки в ЦК, звонит Ленину, но тот, всячески увиливая от прямого ответа, не меняет своего решения. Вскоре буря проходит, пепел от выброса вулканических эмоций оседает, страсти охладевают, и предсказуемо наступает штиль. Красин смирился. Ленин за долгие годы непростого общения прекрасно изучил особенности характера Леонида Борисовича и знал, что протестное цунами сменится покорностью судьбе, ибо главное для его оппонента — личный комфорт. Именно так произошло и на этот раз.

Однако, пока наши дипломаты в приятном ничегонеделании болтаются в море на борту британского эсминца, происходит ряд важнейших событий, которые коренным образом изменяют не только ситуацию на фронте, но и саму атмосферу вокруг переговоров в Лондоне. Несмотря на все предостережения, прозвучавшие со стороны Керзона, советские войска в районе Белостока входят непосредственно на польскую территорию, а 1 августа без боя берут Брест. Положение для Варшавы становится критическим.

Лев Каменев, член Политбюро ЦК РКП(б), — человек, известный своими амбициями, совершенно не готовый считаться с какими-либо аргументами в пользу приоритета экономических интересов страны над политическими (в том смысле, как их тогда понимало большинство деятелей высшего эшелона партийно-государственного руководства России). Казалось бы, Каменев должен договариваться о перемирии с Польшей, но, прибыв в Лондон, он буквально с места берет в карьер. На стол Ллойд-Джорджа ложится подписанное им письмо, в котором предъявляется практически ультиматум: короче, землю — крестьянам, винтовки — рабочей милиции, польскую армию демобилизовать, одним словом — штыки (польские) в землю. Добавить здесь нечего, кроме модной сейчас фразы: что пил или нюхал Каменев, чтобы такое насочинять?

Красин потрясен бессмысленностью этого поступка Каменева и незамедлительно направляет другое предложение, в котором излагает более сдержанную позицию советского правительства по достижению урегулирования с Польшей.

Ллойд-Джордж, понятно, в бешенстве. Срочно требует встречи с Каменевым и Красиным. Итак, 4 августа 1920 г. Ллойд-Джордж раздраженно, с напором обрушивает на представителей Москвы поток упреков в том, что «советские войска не только вторглись в этнографическую Польшу, заявляя в то же время о желании мира, но продолжают беспрерывно наступать». А это, по его мнению, «означает конец соглашения между Советской Россией и Великобританией». Полякам — оружие, а британский флот отправляется в Балтийское море: «Мы намерены возобновить немедленно блокаду».

Каменев отвечает в том духе, что это «заявление в конечном итоге знаменует собой решение предпринять военные действия против Советской России, и он может только выразить сожаление, что это будет означать, что прольется кровь русских и английских солдат»[1292].

Ллойд-Джордж слушал Каменева и отчетливо понимал, что его необходимо как можно скорее вывести из игры и выдавить из Лондона, иначе Красину несдобровать: Каменев в конце концов добьется его отстранения от переговоров. А это совершенно не отвечало замыслу премьер-министра.



^{Лев Борисович Каменев. 1923. [РГАСПИ. Ф. 323. Оп. 1. Д. 8. Л. 19]}



Полагаю, именно по итогам этой встречи с Ллойд-Джорджем 4 августа Ленин 7 августа 1920 г. пишет Сталину: «Каменев в Лондоне держится пока твердо»[1293]. Очевидно, подобная линия поведения отвечала подходу Владимира Ильича. Но не слишком ли «тверд» гранит Каменева для Ллойд-Джорджа?

Формально Каменев вроде бы только вел переговоры о прекращении войны с Польшей. Но в реальности дела обстояли так, что он постепенно стал пытаться подмять под себя и диалог о заключении торгового соглашения. Красин крайне болезненно переносил давление со стороны главы делегации, пытавшегося сузить сферу его компетенций. Леонид Борисович, привыкший за многие годы, что последнее слово всегда за ним, страдал неимоверно, но молчал, стараясь держать самолюбие в узде. Но делать это с каждым днем становилось все сложнее.

Последовавшая 6 августа встреча окончилась перепалкой сторон. Ллойд-Джордж заявил, что если в течение 48 часов наступление на поляков не будет остановлено, то «переговоры, торговля и все другое пойдет прахом». Каменев отреагировал на его предупреждение довольно агрессивно. Премьер-министр еще раз убедился в верности своего первоначального ощущения, когда он моментально, с первой встречи почувствовал опасность со стороны Каменева. Появление нового главы делегации по другую сторону переговорного стола никак не отвечало его планам.

Ситуация складывалась не совсем удачно и для самого Ллойд-Джорджа, ведь союзники связывали с его именем подвижки в сторону Советской России в согласованной политике. Выступая буквально на следующий день на совещании представителей Антанты в курортном городке Хайт[1294], он заявил, что поляки «достаточно деморализованы и неспособны на адекватные действия ни в военном, ни в политическом плане». Однако подчеркнул, как бы обосновывая причины своего долготерпения в переговорах с советской делегацией, что «союзники мало что могут сделать»[1295]. Разве что начать блокаду русских портов и оказать помощь генералу Врангелю поставками ресурсов для ведения боевых действий на Юге России. Однако, указал он, прямое участие британских и французских войск исключается, а финансовые затраты на эти цели должны быть минимальными. Премьер все еще не терял надежды договориться, ведь Красин по-прежнему в Лондоне.

Как вспоминает Ридделл, Ллойд-Джордж не изменил своего мнения о Красине и тогда, когда уже достаточно хорошо изучил его в ходе многочисленных встреч и переговоров. Однажды у Ридделла состоялся весьма обстоятельный разговор с Ллойд-Джорджем один на один. Естественно, не могли не коснуться вопроса отношений с Советской Россией. Говоря о верхушке большевиков, Ллойд-Джордж заметил: «За исключением Красина, это невозможные люди. Они очень умны, но абсолютно помешаны на своих идеях и аргументах. Кажется, у них отсутствует реальное желание достичь какой-то конкретной цели, чего-то определенного»[1296].

Решение у премьера созрело мгновенно: Каменев должен уехать. И Ллойд-Джордж знал, что и как для этого необходимо сделать. Более того, нужный человек уже давно имелся у него на примете, а самое главное — был готов действовать… В общем, история стара как мир: ищите женщину. И здесь в нашем повествовании появляется она, роковая красотка, интеллектуалка и, что немаловажно, патриотка Империи и Короля — скульптор Клэр Шеридан[1297]. Но почему именно она? Опытнейший Ллойд-Джордж сразу отметил, что Каменев явно страдает опаснейшим для политика недугом — нарциссизмом, и именно на этой самовлюбленности яростного большевика он и замыслил сыграть. Каменев, как многие лидеры русской революции, любил задумываться о своем месте в мировой истории. Подобно знаменитым римским патрициям, Лев Борисович воспылал желанием заиметь собственный бюст и таким образом сохранить для потомков навечно свой светлый образ. Английская контрразведка решила незамедлительно воспользоваться этим «не пролетарским актом тщеславия со стороны Каменева»[1298]. Что ж, в принципе, так оно и вышло: бюст есть, и уже многие поколения людей видят Каменева таким, каким увидела его скульптор.

Итак, наберем в легкие побольше воздуха, переведем дыхание и познакомимся поближе с героиней нашего повествования.

Глава 16. Роковая красотка: Клэр и Каменев

К счастью, история сохранила для нас немало фотографий Клэр Шеридан, поэтому я не буду описывать ее внешность. Отмечу только: она обожала фотографироваться, меняя изысканные по моде тех времен наряды, определенно предпочитая роскошные сибирские меха, и, насколько я могу судить, действительно была весьма привлекательна.

К моменту изучаемых нами событий это уже зрелая женщина, которой не так давно исполнилось 35 лет, мать двоих детей и вдова — ее муж Вилфред[1299], офицер британской армии, героически погиб в 1915 г. на полях Франции[1300]. Не менее интересно и то, что она приходилась кузиной У. Черчиллю. Последний, кстати, совсем не возражал против того, чтобы занять скучающую, хорошо (благодаря наследству мужа) материально обеспеченную сестричку полезным делом в интересах Британии, разумеется. К тому же Клэр недавно вновь пережила трагедию: ее новый возлюбленный лорд Александр Тинн[1301], оправившись после ранения, полученного в битве на Сомме, отправился на фронт во Францию, где и сложил голову в сентябре 1918 г. Ей необходимо было встряхнуться и понять, что жизнь продолжается.

Ллойд-Джордж хорошо знал Клэр — они неоднократно встречались до тех памятных событий. Он прекрасно понимал, что лучшего исполнителя на роль коварной искусительницы не стоит и искать.

Клэр пользовалась большим успехом у мужчин и, обладая особым аристократическим шармом, могла вскружить голову практически любому. К тому же это была весьма деятельная, преисполненная творческой энергии особа, к окончанию войны уже неплохо известная в кругах лондонской богемы. Первоначальную популярность Клэр Шеридан приобрела, занимаясь журналистикой. Но со временем ее все больше увлекала скульптура. Она специализировалась на известных личностях. Поэтому основа для знакомства и общения существовала реальная и хорошо мотивированная: просьба позировать, чтобы оставить о себе память в веках, запечатлев свой светлый образ в виде бюста.



^{Клэр Шеридан. [Из открытых источников]}



По первоначальному замыслу Ллойд-Джорджа и отобранного им для руководства операцией сотрудника контрразведки МИ-5 Сиднея Кука[1302], объектом интереса Шеридан служил, естественно, Красин. Последний без колебаний согласился позировать. И художник, и объект ее творчества почти сразу прониклись взаимной симпатией, буквально с первого сеанса. Клэр была в восторге. «Он очаровательная личность, — вспоминала скульптор. — Никогда в жизни мне не приходилось ваять человеческую голову, которую бы я так обожала. Он выглядит сильным духовно, преисполненным твердости. Он спокоен, искренен, полон чувства собственного достоинства и гордости, без излишней застенчивости и суетливости. Его рассуждения о людях и событиях логичны и научно обоснованы. Взгляд у него мужественный и ошеломляюще прямой, ноздри расширенные и чувствительные, рот выглядит строгим, пока он не начинает улыбаться, подбородок преисполнен решимости»[1303].

Даже делая поправку на творческую натуру Клэр, совершенно очевидно, что она увлеклась Красиным. Вообще-то Клэр уже давненько интересовалась всем, что связано с Россией. Ее чем-то завораживали русские мужчины, точнее, не русские, а вообще выходцы из этой таинственной огромной северной страны. Она всегда с томным удовольствием вспоминала свой бурный, пусть и краткосрочный роман с Яшей. О, это был захватывающий эпизод в ее жизни. Ее кипучая, неугомонная, творческая натура требовала приключений. Душа изнемогала в поисках испепеляющей страсти и жгучей, всепоглощающей любви. Ей было всего 17 лет, когда она познакомилась со своим будущим мужем. Но Клэр вскоре поняла, что размеренная жизнь супруги брокера из лондонского Сити не для нее. А жизнь с Вилфредом грозила быть именно такой, удручающе однообразной. И хотя ее воздыхатель — человек чести и истинный джентльмен — продолжал терпеливо добиваться права жениться на ней, Клэр это не очень смущало. Вилфред всегда рядом, и, она уверена, будет рядом. А здесь ОН — человек словно из другого мира, неведомого и привлекательного. И потому особо желанного…



^{Леонид Борисович Красин. [Из открытых источников]}



Вообще, Яша, Яшенька — а Клэр вскоре выучилась выговаривать это имя — очень необычный персонаж, таинственный объект лондонских пересудов. Тогда он только что вышел из тюрьмы, куда попал на несколько месяцев якобы за соучастие в ограблении. Тогда погибли несколько полицейских. Случай для Англии тех лет из ряда вон выходящий! Этот загадочный латыш (теперь-то Клэр знала, что в России живут люди многих национальностей) вроде бы оказался непричастен к убийствам. Но все же это так волнительно, так по-революционному романтично и так сексуально-привлекательно. Однако Яша недолго утешался в объятиях Клэр. Он очень заинтересовался совсем юной дочерью одного лондонского банкира, кажется, с еврейскими корнями. И вскоре женился на ней. А далее налет романтизма с него быстро слетел, проявив всю мелкобуржуазную сущность Яши. И вот, пожалуйста, он уже занял позицию ведущего менеджера в крупной торговой фирме. Но Клэр это стало уже неинтересно: в октябре 1910 г. она, не имевшая ни пенни за душой, наконец-то вышла замуж за Вилфреда, владельца поместья в 6000 акров и скаковых лошадей. На их свадьбе присутствовали премьер-министр империи и четыре члена кабинета.

«Неинтересен» персонаж бурного, но короткого романа для Клэр оставался до тех пор, пока Яша внезапно не вернулся в Россию, оставив жену с дочерью-малышкой в Лондоне. И сегодня его имя известно всем, не только в России. Газеты пишут о нем удивительные вещи. Теперь он знаменитый и всесильный Яков Петерс из таинственного и страшного «CheKa» — заместитель самого Феликса Дзержинского. А его «CheKa» стала мировым брендом. Ах, это так романтично! Не знаю, упоминала ли она о своем знакомстве с Петерсом, беседуя во время сеансов с моделью, но о том, что они знакомы, Шеридан уж точно знала… Однако Яша далеко, да и в прошлом. А Красин здесь и рядом. И Клэр снова на подъеме, творчески-охотничий азарт захлестывает ее.

Похоже, и Леонид Борисович не остался равнодушным к очаровательной англичанке. Зная неугасимый интерес Леонида Борисовича к прекрасному полу, это и не удивительно. Но тут беда пришла с той стороны, откуда никто не ожидал: по-видимому, почувствовав инстинктами матери и женщины какие-то едва уловимые изменения в поведении мужа, в ход разработки английских спецслужб вмешалась законная супруга Красина. Не будем забывать, что для нее это третий брак, так что семейного опыта Любови Васильевне не занимать. Возможно, ей каким-то образом также стало известно о тех огромных букетах роз, которые Красин регулярно отсылал в мастерскую скульптора.

В итоге на один из сеансов у Клэр Красин был вынужден захватить с собой супругу и детей. Шеридан нашла его девочек очаровательными, в то время как жена, по ее словам, выглядела «обеспокоенной»[1304]. В своих воспоминаниях Клэр не объясняет, что именно взволновало женщину, однако, полагаю, Любовь Васильевна, зная слабость супруга к хорошеньким барышням, особенно более юным, скорее всего, была озабочена тем, как бы ее муж чрезмерно не увлекся Шеридан. И ей самой понадобилось увидеть потенциальную соперницу и убедиться, что та не представляет опасности.

К тому же появление Каменева заставило Ллойд-Джорджа изменить первоначальный план: теперь Клэр предстояло осчастливить именно Льва Борисовича. И хотя, судя по воспоминаниям Клэр, знакомство с обоими мужчинами состоялось в резиденции советской торговой делегации[1305] в один день, дело с Каменевым заладилось у нее сразу[1306]. Сеансы в мастерской скульптора зачастую заканчивались далеко за полночь. Бутылка хорошего вина и приятная беседа очень помогали создать атмосферу особого доверия между художником и моделью.

А дальше… Театры, картинные галереи, кафе «Ройяль», дорогие рестораны (чего стоят одни интимные обеды вдвоем в столь популярном среди элиты королевских кровей «Кларидже» или знаменитом «Митр-отеле»), дурманящие ночные поездки вместе в кабриолетах и на лодке по реке, когда Клэр гребла, а Каменев во весь голос пел о Волге, длительные загородные прогулки по лесу, сидение рядышком на траве под лунным светом на берегу загородного озера… Что могло быть романтичнее для известного революционера, пламенного трибуна, но, не будем забывать, мужчины в расцвете сил, чем находиться в такой обстановке рядом с молодой и образованной женщиной, прекрасно говорящей по-французски (а это их очень сближало)! Когда сегодня мы смотрим на бюст Каменева работы Шеридан, то перед нами предстает солидный, даже пожилой мужчина. Однако впечатление обманчиво, ибо это художественный образ, именно так его увидела автор. Но будем снисходительны и не будем забывать, что Льву Борисовичу тогда исполнилось всего лишь 37 лет. Он имел право любить, и он увлекся.

Даже куратора Клэр от английской контрразведки Сиднея Кука[1307], который, как допускают некоторые исследователи, являлся до этого ее любовником, поразило «столь стремительное развитие флирта». Допускаю, это уязвляло его самолюбие, но служба есть служба. Сегодня британские историки прямо признают, что рядом с «влюбляющимися» постоянно находились сотрудники британских спецслужб[1308]. Понимал ли это Каменев? Безусловно, но ему, полагаю, было попросту плевать: страсть переполняла все его существо. Вполне возможно, это даже забавляло Льва Борисовича. Может быть, именно таким он видел тогда свой посильный дополнительный вклад в дело борьбы с империализмом.

А что Клэр? Не знаю, но вполне вероятно, что и ей самой со временем стало более комфортно присутствие рядом Каменева, нежели Красина. Невольно сравнивая двух Борисовичей, она вспоминала: «Позируя, своей прекрасной головою он [Красин. — С. Т.] напоминал сфинкса. Такой же суровый и лишенный экспрессии большую часть сеанса… Он сидит прямо, с высоко поднятой головой, его подбородок, окаймленный заостренной бородкой, выдается вперед под углом, его губы твердо сжаты. В отличие от Каменева, он не улыбается. Его пронзительные глаза смотрят на меня во время работы безучастно. И это довольно жутко»[1309]. Так что Любовь Васильевна могла быть совершенно спокойна: у «разлучницы» ярко заполыхал роман с Каменевым. Возможно, Клэр даже искренне влюбилась, ведь она уже тогда прекрасно сознавала, что у нее не рядовая интрижка, одна в ряду многих, а роман с исторической личностью, какой, безусловно, являлся Лев Борисович.

А пока в интимной и расковывающей атмосфере летнего Лондона кипели страсти. Беседы влюбленных продолжались иногда в разной обстановке целыми днями и затягивались до поздней ночи. Каменев много говорил… Говорил, не переставая и в основном слыша и слушая только себя, — о революции, свободе, которую она принесла народу России, о тех людях, с кем ему приходилось иметь дело в Лондоне, в первую очередь о Ллойд-Джордже. Ну и о трудностях переговоров, разумеется. В общем, говорил много, вдохновленно, предельно откровенно и с полным доверием к своей очаровательной слушательнице, иногда просто пересказывая содержание шифротелеграмм, приходивших ему от Чичерина. И, конечно, наговаривал, а точнее, выбалтывал много интересного. Каменеву очень хотелось понравиться прелестной Клэр, и он, безусловно, преуспел… Она сама признавалась: при встречах с Каменевым «испытывала возбуждение, которого ей не приходилось переживать до этого», до дрожи в руках. Что это, как не признание в любви? Каменев же не стал мелочиться и объяснился Клэр в любви в стихах, запечатлев навеки излияния своих чувств на банкноте в 5 английских фунтов стерлингов, благо тогда печать на этих купюрах стояла только с одной стороны, оставляя достаточно пространства для творчества влюбленным поэтам. Пять фунтов по тем временам, заметим, сумма не маленькая — простому работяге за эти деньги надо пахать пару недель, но для борца за счастье мирового пролетариата — так себе, мелочь[1310].

Но британскому премьеру было не до сантиментов: Ллойд-Джордж спешил. Хотя он и так имел возможность читать депеши Чичерина и с момента знакомства наших голубков, а оно состоялось 14 августа 1920 г., прошло совсем немного времени, перед Клэр поставили задачу создать ситуацию, которая позволила бы достоверно зафиксировать факт, способствующий обоснованному обвинению Каменева в участии в публичной коммунистической акции или пропаганде. Ллойд-Джордж умело расставил ловушку для пламенного революционера, лично предупредив и Каменева, и Красина на встрече 4 августа о недопустимости ведения ими в Англии и колониях политико-пропагандистской деятельности. С этим советским представителям пришлось согласиться. Но, хорошо зная характер и особенности личности Льва Борисовича, а также содержание указаний, которые поступали ему из Москвы от Ленина, британский премьер не сомневался — Каменев не удержится и нарушит запрет. Весь вопрос состоял только в том, когда это случится. Требовался толчок, чтобы глава советской делегации сделал этот роковой для себя шаг. И здесь, повторю, главная роль отводилась Клэр. Для закрепления отношений Кук на правах «старого друга» пригласил Каменева и Шеридан провести уик-энд в его загородном особняке на острове Уайт[1311]. Отдых прошел великолепно: влюбленные под бдительным надзором оперативника купались в море, нежились на теплом песочке, резвились на лужайке и… беседовали. Каменев был в ударе: его речи лились бесконечно.

И хотя Каменеву, по самой логике вещей, стоило бы воздерживаться от каких-либо поступков, которые могут быть истолкованы британскими властями как вмешательство во внутренние дела страны, Шеридан сумела во время невинной прогулки вдвоем втянуть вконец обалдевшего от влюбленности большевистского деятеля в явно политическую акцию. Каменев, бродивший с дамой сердца по улицам Лондона, как бы невзначай, ведомый Клэр, оказался на Трафальгарской площади, где бушевал антиправительственный митинг рабочих. Еще бы, в стране пылали политические страсти. Кульминацией стала 13 августа совместная общенациональная конференция тред-юнионов и Лейбористской партии, где правительству были выдвинуты жесткие требования, в том числе не допустить новой войны с Советской Россией. И вот в этот кипящий пролетарским энтузиазмом политический котел, с которого услужливо сняли крышку, бросился очумевший от любви и волнующей близости желанной женщины Каменев.

А далее, подзуживаемый сверхактивной леди, которая буквально потащила его за руку, он внезапно для себя очутился рядом с трибуной, с которой ораторы гневно клеймили позором министров-империалистов, хотя перед этим Лев Борисович прямо заявил Клэр, что «обещал правительству не участвовать в политических демонстрациях и не заниматься пропагандой». К тому же проходу Каменева через толпу в самый центр митинга, как бы исподволь, посодействовала полиция. Конечно же, его узнали, и весть об этом разнеслась по площади «словно лесной пожар»[1312]. И что бы он там потом ни говорил, уже одного этого факта было достаточно, дабы обвинить советского представителя в действиях, не совсем подходящих его официальному статусу главы делегации. Клэр сработала на «отлично». Ллойд-Джордж мог быть доволен: агентесса не подвела. Да и сама Клэр, явно в восторге от самой себя, пометила в дневнике, что в тот день у нее выдался «очень успешный вечер».

Теперь англичане имели все основания указать Каменеву на выход. Но об этом чуть позже. А пока только отмечу, что и в будущем этот случай сработает против Каменева, хотя не совсем понятно, кто воспользовался им, чтобы предотвратить назначение Льва Борисовича в 1929 г. послом в Лондон, — англичане или его противники в Кремле? Дело запутанное, но кандидатура Сокольникова на пост полпреда в Великобритании показалась предпочтительней: Каменеву как-то очень вовремя припомнили, что в 1920 г. ему пришлось ускорить свой отъезд из Лондона, якобы по личному пожеланию Ллойд-Джорджа. Особенно англичан раздражал тот факт, что Каменев, несмотря на инструкции Ленина, упирал на развенчание британской восточной политики «от Турции до Китая»[1313], к чему в Лондоне относились особенно трепетно.

В советских газетах тогда появилось скандальное сообщение «корреспондента ТАСС из Лондона», в котором без обиняков утверждалось, что Лев Борисович не воспринимается здесь в качестве персоны грата. Сомнения в достоверности того, что указанная, необычайно смелая для советского журналиста в суждениях, корреспонденция действительно поступила из Лондона, возникли незамедлительно и не развеяны до сих пор. Скорее всего, все негативные высказывания неназванных британских парламентариев о Каменеве, якобы допущенные ими в ходе интервью «корреспонденту ТАСС», — плод фонтанирующей фантазии и безудержного творчества сотрудников НКИД, которые даже не покидали своих кабинетов в Москве.

Но, по моему глубокому убеждению, в тот момент для Ллойд-Джорджа самым важным было вывести Каменева из нормального рабочего состояния, отстранить его от непосредственного процесса переговоров и выработки решений, дабы иметь дело исключительно с более понятным для него и прогнозируемым Красиным, а не с его глубоко зараженным идеологией революционного большевизма коллегой-доктринером.

Прежде чем мы вернемся к англо-советским переговорам, полагаю необходимым сказать еще несколько слов о Шеридан. У меня нет сомнений, что эта весьма одаренная, но авантюрная дама помимо британской работала и на американскую разведку. Забегая вперед, отмечу: она с ведома Черчилля приняла приглашение Каменева и поехала вместе с ним через Швецию и Эстонию в революционную Россию. Конечно, вся драматургия этого события была тщательно продумана Ллойд-Джорджем и обставлена почти трагическими деталями. У. Черчилль, как военный министр и инициатор интервенции в России, весьма бурно выражал недовольство поступком кузины, посмевшей публично проявить симпатию к большевикам. В своем «праведном гневе» он дошел до того, что на вопрос о готовности обменяться рукопожатием с большевиком заявил журналисту: «А вам приходилось пожимать руку волосатому бабуину?»[1314] Давайте запомним это выражение британского политика, которому, когда приспичит, придется не только пожимать руки сотням большевиков, но и трапезничать с их вождями, опустошая бесчисленные бокалы «за здравие» коммунистов.

Но на самом деле эта притворная драматичность и тогда мало кого вводила в заблуждение: Шеридан действовала с ведома и в интересах официального Лондона, которому были нужны свои глаза и уши в самом сердце верхушки коммунистического движения. И Клэр вместе с Каменевым отправилась в революционную Москву.

Об этом периоде ее жизни вполне можно написать увлекательный роман, но я только отмечу, что в России из лидеров революции, помимо Каменева и Красина, ей также позировали для бюстов Ленин, Троцкий, Дзержинский. Несмотря на все опасности, Клэр много ездила по стране, посещала Троцкого на фронте, не преминув закрутить с ним роман. Пикантности этому факту добавляет то обстоятельство, что Каменев был женат на родной сестре Льва Давидовича.



^{Яков Петерс и Феликс Дзержинский. 1919. [РГАСПИ. Ф. 413. Оп. 1. Ж. 45. Л. 1]}



Написал этот абзац и невольно задумался. А вот, когда Феликс Эдмундович позировал Клэр, не мог ли случайно заглянуть в комнату, где проходил сеанс, его боевой заместитель Яков Христофорович? Ведь так бывает в жизни. Мы знаем, подобный случай не так давно имел место с президентом одной соседней страны, когда тот посещал Белый дом в Вашингтоне. Президент США совершенно неожиданно для себя ошибся дверью и столкнулся со своим коллегой из одной из бывших советских республик. Ба, какая встреча…

Могло подобное произойти и тогда. Очень спешит Яков Христофорович, влетает в кабинет Феликса Эдмундовича, а там… Клэр. И вот уже Яков Христофорович просто Яша, Яшечка Петерс, едва ли не первая любовь юной Клэр. Ну, а дальше — это как старая школьная привязанность. Вздохи, воспоминания, нежные поглаживания по ручке. И скромная просьба Яшечки о… Даже не знаю, о чем мог попросить даму со столь разнообразными и внушающими уважение контактами один из руководителей советской разведки. Но это все фантазии автора.

Не менее загадочным является и возвращение Шеридан из России. Она прибыла 14 ноября 1920 г. в Стокгольм на пароходе в компании Ашберга и «американского миллиардера» Вандерлипа[1315], совершившего, по сообщению газеты «Дагенс нюхетер»[1316], «довольно таинственную поездку в Советскую Россию». Причем корреспондентам удалось подтвердить факт, что упомянутая троица действительно путешествовала одной компанией и ее появление на борту не было простым стечением обстоятельств. Оставим в стороне высказывание Вандерлипа о получении возглавляемым им синдикатом концессий в России на угольные и нефтяные месторождения, а также рыбные промыслы, оцениваемые в 3 млрд долларов, хотя оно и выглядят сомнительным, поскольку декрет СНК РСФСР о допуске иностранного капитала в страну, позволявший создание иностранных концессий, вышел только 23 ноября 1920 г.[1317] Но это так, к слову. Обратим внимание на другое, весьма любопытное заявление «американского миллиардера». В интервью газете Вандерлип опроверг «сообщения о восстании и беспорядках в России и выразил предположение, что эти сообщения выпускаются французами и англичанами с целью препятствовать установлению торговых сношений между Россией и Америкой». И далее добавил: «Мои экономические принципы диаметрально противоположны теориям советских лидеров, но их идеализм и честность на меня произвели сильное впечатление, и я вполне верю, что они сумеют сдержать взятые на себя обязательства. Положение Сов. Правительства очень прочно, и, по-моему, все европейские правительства вместе не смогут свергнуть его». А еще он везет огромный список советских заказов для размещения на предприятиях США, и объемы просто фантастические. Одних железнодорожных рельсов предполагается заказать 2 млн тонн, а уж паровозов — целых 5 тысяч! И это не считая печатных машин, сельхозоборудования, обуви, хлопка, резины, 6 млн тонн угля и 500 млн банок сгущенного молока. И далее, далее, далее…

Едва ли меньше внимания газета уделила «творческой» поездке в Россию Шеридан, не преминув указать, что та «близко знакома с членами шведской королевской семьи» и сумела за короткий срок сделать бюсты ряда советских лидеров «с целью увековечить Ленина и Троцкого в бронзе». Причем Ленин и Троцкий уже готовы в гипсе, а бюсты Дзержинского и Зиновьева в набросках[1318].

Безусловно, подобные демонстративные заявления «американского магната», тем более сделанные в Швеции, не могли не напрягать Лондон, которому теперь приходилось учитывать и фактор конкуренции за российские рынки со стороны США. Для нас же особо интересно появление в этой незаурядной компании рядом с людьми, тесно связанными с Красиным, Шеридан.

А дальше случился скандал. Оказалось, что широко разрекламированный Вандерлип совсем не «американский миллиардер», а всего лишь однофамилец магната Фрэнка Артура Вандерлипа[1319], точнее, его двоюродный брат, горный инженер из Лос-Анджелеса. Не могу точно утверждать, что к появлению этой информации во влиятельной шведской газете были причастны советские представители, но вполне похоже, судя по расставленным журналистами акцентам. Главное, что эта «информация» успела разойтись по мировым СМИ, а там уж не так важно, от кого она исходила. Прочитав подобные откровения, многие в Лондоне и Париже вздрогнули. Отлично сработано[1320].

Надо сказать, в Москве ни на минуту не заблуждались насчет личности Вандерлипа. С самого начала прекрасно знали, с кем имеют дело и каковы мотивы действий этого человека, явно мечтавшего повторить вариант покупки Русской Аляски[1321]. Прибыл в Россию Вандерлип по рекомендации Литвинова, с которым вошел в контакт в Копенгагене. Литвинов, озабоченный поиском денег для продолжения экспансии мировой революции, видел в нем своего рода денежный мешок и в своем донесении в НКИД расписывал американца в первую очередь как «представителя синдиката банков». Вандерлип — «кузен известного банкира Вандерлипа», писал он, «имеет рекомендательное письмо от Гардинга[1322], будущего президента, который знает и одобряет цель его поездки».

Идею приглашения Вандерлипа поддержал Чичерин. Ленин поначалу был не склонен этого делать, предложив, чтобы предварительно за границей с ним встретился Красин. И такая беседа, как утверждает Литвинов, имела место в Стокгольме. Далее Литвинов и Чичерин настояли, и 21 августа 1920 г. Ленин поддался. Вандерлип прибыл в Москву 17 сентября. Комиссия из представителей ВСНХ, НКИД и НКВТ по итогам переговоров 1 ноября согласилась предоставить синдикату Вандерлипа концессию сроком на 60 лет на эксплуатацию нефти, угля и рыболовства Приморской области и Камчатки, причем на весьма заманчивых для американцев условиях: синдикат после проведения изысканий и начала работ «отчисляет — натурой или в долларах — в пользу советского правительства 2,5 % всех вывозимых им продуктов нефтяных и угольных промыслов и 5 % всех рыбных продуктов»[1323]. Безусловно, для такой сговорчивости Москвы существовала своя причина. Главную идею всей комбинации сформулировал Литвинов, кратко подведя итог: «…иными словами, мы должны одной этой концессией купить дружбу Америки». Еще определеннее выразился Владимир Ильич, который, раздумывая, как соблазнить американцев, указал: «Не добавить ли к товарам oil?»[1324] Так и написал — «OIL». Вот оно, волшебное слово: Сезам откройся! Что тогда, что сейчас. Куда уж конкретней? Однако при этом Москвой выдвигалось одно весьма важное условие: договор вступает в силу лишь по восстановлении в срок до 1 июля 1921 г. между Россией и США «нормальных отношений де-факто».

Для советской дипломатии не составляло секрета, что на самом деле синдикат выступает лишь в роли посредника, ибо подразумевалось, что получаемая им концессия будет передана за комиссию правительству США. Как утверждал Вандерлип, синдикат (читай: правительство США) хотел бы «по примеру Аляски» купить у России Камчатку, все близлежащие острова и много чего другого, предлагая… 20 млн долларов. При этом предполагалось создание там базы ВМС США! Как видим, Вашингтон явно жадничал: за Аляску было заплачено 7,2 млн долларов, а здесь и доллар уже не тот, и сумма не очень-то привлекательная. Но, по-видимому, американцы считали, что Россия куда в более тяжелом положении, чем во времена Александра II.Так что и церемониться нечего. Поскольку наше исследование о золоте, то для лучшего понимания отмечу, что 20 млн долларов стоило тогда, по текущим котировкам рынка, немногим более 35 тонн чистого золота. Запомним эту цифру: 35 тонн. Нам будет с чем сравнить.

Однако именно это условие о восстановлении «нормальных отношений де-факто» США не выполнили в срок, соответственно и концессионный договор с Вандерлипом не был окончательно оформлен и не вступил в силу. Не помогло и специальное обращение ВЦИК к конгрессу и президенту США с предложением дружбы и сотрудничества. Официальный Вашингтон остался глух. «Мы нарвались на отказ Гардинга», — написал по этому поводу Ленин[1325]. Но Вандерлипа это не смутило. Он не сдавался. Американец полагал, что не все потеряно, и определенно считал: Красин — единственный человек в советском руководстве, способный взглянуть на его деловое предложение глазами бизнесмена, тем более что тот поддерживал идею внедрения концессий в России. И в марте 1923 г. Вандерлип выходит в Берлине на Красина с просьбой помочь сохранить за ним концессию, обязавшись увеличить отчисления от доходов до 4 %. Но после внезапной смерти Уоррена Гардинга стало ясно, что администрация США более не заинтересована в проекте. И он остался на бумаге.

Я же только добавлю, что надежды «двойника» Вандерлипа хорошо поживиться на концессиях в России выглядели уж очень романтическими, реальность оказалась более суровой. Но, судя по всему, в Лондоне, где вынашивали собственные планы освоения богатств России, были несколько озадачены результатами работы Шеридан в Москве. С одной стороны, они великолепны. С другой — ее кураторов в спецслужбах терзали сомнения: а не инфицировалась ли она вирусом в России большевизма? Однозначного ответа на этот вопрос не мог дать никто, а брать на себя ответственность также никому не хотелось. К тому же весьма нервно повел себя в отношении родственницы Черчилль, которому в подобной ситуации совершенно не улыбалось принимать на себя политические риски. Ведь так легко одному из журналистов указать на Уинстона пальцем с воплем: «Смотрите, его кузина „красная“ — пособница большевиков!»

И тогда боссы английской разведки поступили так, как привыкли действовать столетиями: решили переложить ответственность на других. На этот раз на американских партнеров. Смотрите, мы настолько довольны итогами ее работы в России, что согласны помочь и вам, слегка наступить на горло тем, кого уж очень увлекают идеи большевизма. Янки, не почувствовав подвоха, заинтересовались, благо мать Шеридан — американка. Путь за океан был ей открыт. И здесь в жизни Клэр появляется еще один весьма любопытный персонаж — очередной любовник: неприлично богатый и якобы свободный от обязательств янки Хьюго Кёлер[1326]. Но обязательства, а точнее, обязанности он имел вполне конкретные, ибо по совместительству с ролью героя-любовника являлся офицером военно-морской разведки США. И хотя в западных источниках утверждается, будто они познакомились только на пароходе во время морского путешествия из Англии в США, куда, по официальной версии, Клэр пришлось уехать с сыном, дабы избежать на родине обструкции из-за своих симпатий к большевикам, есть веские основания полагать, что это знакомство произошло значительно раньше, а именно в Советской России. И пусть оно состоялось заочно, но Кёлер точно знал об успехах своей партнерши по разведывательному бизнесу в Москве. Находясь при штабе Врангеля в Крыму, он вел там активную агентурную работу. Недаром его величают «нашим человеком в Крыму», а его отчеты по ситуации в белом движении до сих пор считаются наиболее ценными из всего потока информации, поступавшей на эту тематику по линии спецслужб США. Именно ему, отлично знавшему обстановку Гражданской войны в России, и поручили взять на связь агента британской разведки и, как мы уже знаем, по жизни талантливого скульптора Клэр Шеридан. Она еще далеко не исчерпала свой потенциал в работе против Советской России, американские спецслужбы видели перспективу. И оказались правы: кто-кто, а Клэр всегда могла найти подход к советским вельможам, будь то в Москве или Лондоне. Перед ее чарами не устояли многие, в том числе и Литвинов в бытность свою советским полпредом в Англии.

Под стать ей был и ее новый куратор Хьюго Кёлер, к слову, в 1920-е гг. — богатейший из офицеров, служивших в американском военно-морском флоте. Якобы своим благосостоянием он обязан секретному трастовому фонду, созданному для его содержания Габсбургами. Ведь, по некоторым сведениям, он являлся внебрачным сыном одного из членов австрийской императорской семьи (а точнее, скандально покончившего жизнь самоубийством вместе со своей любовницей кронпринца Рудольфа[1327] — третьего ребенка и единственного сына императора Франца-Иосифа I).

Успехи Клэр в России столь впечатлили британскую и американскую разведки, что в 1923 г. она со своим братом Освальдом Фрюэном[1328] — уволенным в резерв офицером британского флота (поверим) и новоиспеченным журналистом «Дейли телеграф» — снова отправляется в Россию, точнее, теперь в СССР. Для легендирования этой операции создается история о длительном путешествии на мотоцикле по Европе. Отважные искатели приключений пересекают Нидерланды, Германию, Чехословакию и Польшу. И вот они уже на Советской Украине. Кто же мог теперь усомниться в их намерениях? Сестра с братом много пишут, снимают фото. Позади остаются Житомир, Киев, Одесса, и вот Крым. Место совершенно особенное для англичан и потому сакральное. Вскоре у Клэр выходит и книга. Ну, а разведывательные отчеты из той поездки мы вряд ли когда прочитаем. Ведь в Британии очень хотели убедиться, что советская власть прочно укрепилась на местах. Вопрос о дипломатическом признании СССР становился для Лондона все острее: дольше игнорировать столь огромную державу опасно. Агенты Москвы вновь активизировались в Афганистане, Персии, а главное в Индии. И все бы ладно в этой истории, если бы не одно маленькое сомнение, которое мне никак не удается вытравить из мыслей. А не организована ли эта поездка Клэр по Советской Украине самими чекистами? В ГПУ тогда вошли в моду различные оперативные игры с противником, а товарищ Петерс был в этом плане ба-а-льшой мастак. Да и вся дальнейшая история с последующим якобы почти что выдворением братика с сестричкой из СССР уж больно смахивает на дымовую завесу для дополнительной зашифровки подлинного характера операции. Кто его знает… Оставим эти вопросы без ответа. Они не в приоритете нашего исследования.

В любом случае, эта удивительная женщина сумела задать своей бурной и нестандартной жизнью столько загадок! Она оставила заметный след и в других, не менее интересных событиях. Но все их объединяет одно — связь с Россией. Она действительно была не только обворожительна, но и чрезвычайно талантлива. К тому же любила риск и удовольствия. Идеальные для разведки качества… Но об этом как-нибудь в другой раз.

Глава 17. Второй раунд: Каменев в нокауте

В 1920 г. 12 августа РККА переходит в решительное наступление, цель которого — с боя в очередной раз взять Варшаву. А почему в очередной? Да брали ее и раньше много раз, правда, не могли долго удержать в повиновении. И каждая попытка выяснить, кто же круче, кончалась большой кровью — русской и польской что в XVIII, что в XIX, что в XX в. Так и в этот раз, крови было много, однако Варшаву взять не удалось.

Трудно понять, какими мотивами руководствовался Каменев, но иногда содержание его телеграмм в Москву вызывает оторопь. Так, накануне начала наступления РККА, а точнее 11 августа 1920 г., Ленин, явно пребывая в эйфории от успехов на польском фронте и открывающихся перед большевиками перспектив в Европе после заключения мира с Латвией, пишет Сталину: «Только что получена депеша Каменева. Англия струсила всеобщей стачки, и Ллойд-Джордж заявил, что советует Польше принять наши условия перемирия, включающие и разоружение, и передачу оружия рабочим, и землю, и прочее»[1329]. 13 августа подписывается перемирие с Финляндией. Москва торжествует!

Но отрезвление наступает очень быстро: уже 14 августа польские армии нанесли мощный контрудар, наступление красных войск захлебнулось. Не лучшим образом для большевиков складывались дела и в Крыму, поскольку правительство Франции 10 августа 1920 г. официально заявило о признании генерала Врангеля «правителем юга России» и назначило своего дипломатического представителя при нем. 20 августа 1920 г. Ленин пишет Каменеву: «Варшаву едва ли возьмем скоро. Неприятель там усилился и наступает. Ясно, что Ллойд-Джордж сознательно распределяет роли с Черчиллем, прикрывая пацифистскими фразами реальную политику французов… Всеми силами разъясните это англорабочим, пишите сами для них статьи, тезисы, учите марксизму»[1330].

И Каменев, следуя указаниям вождя, в отличие от осторожного Красина, немедленно пустился во все тяжкие, налаживая контакты с английскими коммунистами и другими левыми. Обстановка этому способствовала. Местные профсоюзы даже сформировали специальный комитет, призванный остановить участие Великобритании в советско-польской войне. Я не буду подробно останавливаться на деталях деятельности Каменева в Лондоне, если кого заинтересует этот вопрос, то он достаточно освещен в литературе, отмечу только, что этот факт не мог ускользнуть от внимания британских властей. Более того, такая активность Каменева полностью отвечала интересам англичан и уже известному нам плану Ллойд-Джорджа. «Красин и Каменев заняты пропагандой»[1331], — заметил как-то он.

Что ж, Ллойд-Джордж был прекрасно осведомлен о том, какие инструкции получил глава советской делегации накануне отъезда в Лондон. Именно по этой причине премьер-министр не только не препятствовал подобной деятельности советских представителей, но в какой-то мере даже ее поощрял до определенного времени.

Так что же знал Ллойд-Джордж? Достаточно для того, чтобы просчитывать каждый последующий шаг Каменева. «Не следует ли добавочно нанять своего рода литературное бюро или агентуру для издания… брошюр, чтения докладов [доказывающих, что английской буржуазии выгоднее торговые соглашения с советскими республиками, чем вражда. — С. Т.], рассылки их и т. п.». И далее, что особенно важно: «Через особых людей надо организовать систематический сбор, закупку, не жалея денег, и посылку нам в 5 экземплярах книг, статей, брошюр, вырезок из газет, в особенности на английском языке, но также и на других, по вопросам новейшей экономики. Как образец может служить книга Кейнса „Экономические последствия мира“. Вот этого рода издания надо собирать систематически»[1332]. Именно эти указания Политбюро (читай: Ленина) Каменеву лежали перед британским премьером на рабочем столе. Ллойд-Джордж как-то машинально подчеркнул в тексте расшифровки слова, которые привлекли его особое внимание: «не жалея денег».

Да, здесь есть над чем помозговать, откладывая в сторону «голубую корочку»[1333], которую ему каждый день с материалами перехвата телеграмм иностранных представительств клала на стол служба дешифровки, подумал Ллойд-Джордж. Керзон был совершенно прав, когда убеждал его как можно скорее передать GCCS[1334] из ведения Адмиралтейства в Министерство иностранных дел. Надо будет не затягивать с решением этого вопроса.

Вскоре и Каменеву, и Красину становится понятно, что англичане полностью в курсе их коммуникаций с Москвой. Все их задумки по усилению собственной переговорной позиции заранее известны партнерам. Раз за разом советская делегация натыкается на прекрасную осведомленность Ллойд-Джорджа обо всех тонкостях ее замыслов. 19 августа 1920 г. Каменев предупреждает Чичерина о наличии утечек из НКИД. Есть основания полагать, что и в данном случае не обошлось без женщины. Каменева насторожили отдельные высказывания Клэр Шеридан, которая, проговорившись, невольно продемонстрировала, что знает о деталях переговоров больше, чем ей бы следовало.

По мнению некоторых британских историков, Клэр вообще, влюбившись по-настоящему, просто предупредила любовника, что советские шифры читают. В пользу этой версии говорит и тот факт, что в своих дневниках она пишет об одном близком друге, не указывая его имени, которого обозначает только как «F. E.». Англичане полагают, что это Эрнст Феттерлейн[1335], с которым Шеридан была хорошо знакома. Эрнст Карлович, а именно так звали ее знакомого в России, являлся одним из ведущих специалистов-криптографов GCCS. Фетти, как его именовали коллеги, никогда не снимал с пальца перстень с огромным рубином, который ему подарил в свое время его первый монарх Николай II за успехи в дешифровке в интересах Российской империи. После революции 1917 г. Эрнст Карлович бежал из России на шведском пароходе и с 1919 г. стал работать на GCCS. Вот он-то и рассказал Шеридан о плачевном состоянии дел с секретностью в советской делегации. Трудно сказать, что сподвигло на это Феттерлейна и какими мотивами он руководствовался. Возможно, из чувства личной симпатии (а я не могу исключать и их любовной связи) хотел предупредить Клэр, чтобы она вела себя осторожней в беседах с Каменевым, или его чем-то обидели англичане по службе, задели его национальные чувства, что также часто бывает с эмигрантами, но он поступил так.

Красин, со своей стороны, идет дальше и, возможно, в силу личной неприязни к наркому иностранных дел или особых отношений с вождем пишет непосредственно Ленину. Не скрывая своих подозрений насчет причастности к осведомленности англичан аппарата самого Чичерина, он прямо указывает, что у него нет доверия к надежности персонала шифровальной службы комиссариата и качеству самих шифров, разработанных еще при прежнем режиме, которые легко читаются противником. Он требует провести «независимо от Чичерина» тщательную проверку персонала шифровальной службы и «чистку» его от всех неблагонадежных, чуждых идеям революции кадров[1336].

В этой ситуации могло показаться, что переговоры заходят в тупик и балансируют на грани срыва. Ленин определенно нервничает и вновь и вновь твердит Каменеву: «Ллойд-Джордж надул нас пацифизмом»[1337]. Однако в реальности дела обстояли несколько иначе…

26 августа 1920 г. в Банк Англии поступила партия золота весом 138 814 стандартных унций (около 4 305 кг). Казалось бы, что в этом удивительного, ведь Банк Англии постоянно пополнял свои золотые резервы. Необычность этой операции состояла в том, что золото приплыло из Эстонии, с которой пока еще не было никакого соглашения о торговле драгоценными металлами.

Ллойд-Джордж прекрасно знал, кто стоял у истоков вовлечения Ревеля в эту операцию. Именно Красин руководил советской делегацией на мирных переговорах с Эстонией, которые начались 12 сентября 1919 г. в Пскове. И пусть они были прерваны по инициативе эстонцев, но 27 ноября возобновились по их же просьбе в Юрьеве (Тарту). На сей раз с одобрения Лондона, точнее Ллойд-Джорджа.

Сам Красин так описывал в письме к жене эти события: «…Приехал я в Юрьев во главе делегации, в качестве советского посла, договариваться об условиях мира с этими „независимыми“ эстонцами. Так как, однако, их „независимость“ весьма призрачна, то не знаю, что из всего этого предприятия выйдет. Война Эстонию разоряет вдребезги, рабочие и крестьяне войны не хотят, никаких территориальных споров с Советской Россией нет, словом, воевать абсолютно не из-за чего, и тем не менее, как говорится, „и хочется, и колется“ — все время оглядываются на Англию, как бы не прогневать покровителей»[1338].

В итоге договор подписан 2 февраля 1920 г. Примечательно, что в нем предусматривается право России перевозить свои товары по эстонским железным дорогам, а в портах выделяются «специальные зоны» для обработки транзитных российских грузов или поступающих для нашей страны по импорту[1339]. Конечно, подобная «благосклонность» Ревеля хорошо оплачена большевиками: Эстония получила от России, по ее «доброте душевной», 11,6 т золота. Понятно, не от хорошей жизни Москве пришлось пойти на такой шаг. Но в будущем это давало неплохой предлог для зарубежных операций с русским золотом и самим пострадавшим.

На тот момент (с 1920 г.) в Великобритании действовал закон, запрещающий экспорт золота без особого на то разрешения Минфина. Его действие прекращалось 31 декабря 1926 г., а до этого срока исключительно Банк Англии имел генеральную лицензию на торговлю золотом. И только 13 мая 1925 г. был принят закон о золотом стандарте, который предписывал Банку Англии продавать золотые слитки по требованию, но снимал с него обязанность обменивать свои собственные банкноты на золотую монету. Это практически пресекало обращение золотой монеты внутри страны. Притом Банку Англии надлежало покупать все предлагаемое ему золото по фиксированной цене. Для предотвращения спекуляций в паре доллар — фунт с целью не допустить опустошения золотого резерва Банка Англии была достигнута особая договоренность с «Дж. П. Морган и К°» о предоставлении кредитной линии на 100 млн долларов британскому Казначейству. Аналогичное соглашение Банк Англии заключил на 200 млн долларов с Федеральным резервным банком Нью-Йорка[1340]. Как видим, главная задача англичан состояла в том, чтобы полностью выполнить свои обязательства перед США. Именно для этого Лондону позарез требовалось русское золото.

А пока, что касается золота из России, прибывшего в Англию под видом эстонского, то, несколько забегая вперед, отмечу: соглашение по поставкам золота между правительством Эстонии и Банком Англии подписано только 8 октября 1920 г. И ни для кого не было секретом, что это российское золото сразу же хлынуло в Англию на миллионы фунтов, а деньги от его продажи предназначались именно для нужд Советской России. Все в Лондоне прекрасно знали это, но делали вид, будто огромные объемы золота, неведомым образом оказавшиеся в распоряжении вчера еще не имевших за душой ни гроша эстонцев, которые до этого и государственности-то своей никогда не знали, принадлежат именно Ревелю. Но разве могли англичане отказаться от такого куша в столь сложный для себя момент послевоенной истории? Главное условие эстонцам, а точнее Советской России, состояло в том, что они имеют право продавать «свое золото» исключительно Банку Англии, причем по цене за унцию на 1 шиллинг ниже, чем текущая на рынке. При поступлении партии драгоценного металла Банком Англии выдавался аванс в размере 90 % стоимости золота. Окончательная цена устанавливалась по результатам проверки чистоты слитков. Притом сроки этой процедуры не оговаривались, что фактически создавало Банку Англии дополнительный бесплатный кредитный ресурс. Москва через эстонцев пыталась добиться права использовать часть золота в качестве депозита или обеспечения по кредитам, но Банк Англии категорически возражал, хотя металл в любом случае оставался бы в его распоряжении. Так началось то, что в американских банковских кругах, по сообщению вашингтонского корреспондента газеты «Таймс», называли «азартной игрой»[1341]. Но это все еще впереди.

Нельзя не признать верность выбранной Красиным тактики опосредованного давления на Лондон. Так, в письме Чичерину от 16 сентября 1920 г. он предлагал, несмотря на демонстрируемую англичанами утрату интереса к переговорам с Москвой, сохранять спокойствие, ни в коем случае не выходить из переговорного процесса, «стараясь возбуждать путем отдельных сделок жадность Сити к нашему золоту и косвенным давлением Сити влиять на правительство»[1342]. И это, как видим, сработало.

В США же продолжали демонстративно делать вид, будто придерживаются политики абсолютного эмбарго на любое золото российского происхождения. Однако уже в августе 1920 г. в США прибыла партия слитков, имевшая клейма Монетного двора Швеции. Пробирная палата (Assay Office), призванная контролировать запрет на поставки русского золота в США, внезапно ослепла и, несмотря на вопли огромного количества держателей долговых обязательств царского правительства, совершенно не увидела здесь «руки Москвы». Хотя всем было предельно ясно, что этот драгоценный металл поступил из Советской России и только аффинирован в Швеции. В советских документах указывалось: крайне необходимо, чтобы поступивший в Швецию «товар [золото] переплавлен был бы и почищен»[1343]. Наверное, термин «отмыть» тогда еще не очень прижился.

Не заметить такой подлог абсолютно невозможно. Столь выборочный подход США — друзьям все, остальным закон — крайне задел англичан, поскольку поставки золота из Банка Англии блокировались исключительно по причине его российского происхождения. Даже в Банке Англии были вынуждены заявить, что «подавляющее количество золота поступает из России» и США не воспрепятствовали его ввозу на свою территорию «исключительно из-за их дружеских отношений со Швецией». «Существует мало сомнений, — отметили английские банкиры, — что законодательное положение, призванное ограничить поступление в Америку крупных партий русского золота, провалилось»[1344].

Понимая всю заинтересованность американцев в получении советского золота, Москва не стеснялась прибегать к помахиванию этой сладкой морковкой перед носом капиталистов, возбуждая у последних яростное желание как можно скорее ею полакомиться. «Мы не можем установить кредита, депонируя русское золото в американских банках, до тех пор пока существует опасность, что эти депозиты будут подвергнуты конфискации или другим ограничениям», — подчеркивалось советскими дипломатами в США. И главное: «Мы просим только одного: права покупать товары на американском рынке, отправлять их в Россию и платить за них [выделено мною. — С. Т.]»[1345]. При этом США определенно рассматривались Москвой как наиболее алчное, а значит, наименее политизированное и самое податливое к воздействию путем заурядного подкупа звено в цепи экономической блокады, которую Запад пытался набросить на шею России.

Ну какой же промышленник-капиталист устоит перед таким предложением? А дальше, как и положено, выставлялся длинный перечень того, что хотела бы видеть Москва со стороны Вашингтона. Тут и отмена запрета ФРС на акцептование тратт, выставленных на эстонские банки, и восстановление почтово-телеграфных связей, и свобода передвижения советских представителей, и контакты с американскими бизнесменами. Лихо, ничего не скажешь. А главное, как бы невзначай продвигалась мысль, что конкуренты не дремлют, что Красин уже давно в Лондоне и договаривается с Ллойд-Джорджем, а царский золотой запас пусть и огромен, но не бесконечен.

Конечно, все эти позитивные сдвиги в позиции Великобритании формально по отношению к Эстонии, а фактически к России объективно играли на руку Красину в ходе переговоров по торговому договору. К тому же Ллойд-Джордж не мог не учитывать тот факт, что и со шведами об аффинаже царского золота договорился все тот же Красин[1346]. А он подогревает колебания Ллойд-Джорджа, проявляя в своих письмах нетерпеливое стремление как можно скорее наладить реализацию российского золота… во Франции, причем за доллары, а потому неофициально. «Принимая во внимание, что покупка американской валюты во Франции контролируется правительством, приобретение сразу всего количества долларов, потребного для оплаты 3-х тонн, привлекло бы внимание. Поэтому покупатель не может взять сразу 3-х тонн, а хочет их взять постепенно партиями по 1 тонне»[1347]. Прекрасно понимая, что англичане читают его переписку, Красин, вполне допускаю, таким образом подзуживал своего партнера по переговорам действовать быстрее, ведь он определенно сознавал несерьезность обсуждаемых вариантов продажи золота французам. И что было делать Ллойд-Джорджу? Ведь как только начинаешь заниматься русским золотом, куда ни повернись, натыкаешься на Красина!

После первой, так сказать, «пробной» эстонской партии последовала поставка еще пяти — всего 688 723 стандартных унции (около 21 450 кг), что при эталонной цене в 3.17.9 ф. ст. (3 фунта 17 шиллингов и 9 пенсов) составило 2 677 400 ф. ст. Однако на самом деле рыночная цена тогда колебалась от 95 до 107 шиллингов за 1 унцию. Вся операция прошла в целом гладко, за исключением последней партии, которая прибыла в порт 18 марта 1921 г. Силовая установка парохода, на котором следовал ценный груз, вышла из строя. Экипажу пришлось непосредственно в открытом море перегружать ящики с золотом на другое судно, что добавило волнений и резко повысило расходы на транспортировку и страховку груза.

Все поступившее золото первоначально размещалось в Банке Англии, однако затем средства, вырученные от его продажи, по просьбе правительства Эстонии переводились в Банк Шотландии на его счет. Как мы знаем, Банк Шотландии что тогда имел, что сейчас имеет право эмиссии собственной валюты — шотландского фунта[1348]. Мне самому, будучи в Шотландии, приходилось регулярно пользоваться этой валютой наравне с английской. Часть российской золотой монеты реализовывалась непосредственно на бирже в Лондоне, причем у властей это не вызывало возражений, несмотря на то что она поступила в страну из Эстонии[1349].

Именно по этой причине, исходя из аргументации Красина, дабы устранить монополизм Стокгольма в качестве форточки для доступа России к воздуху мирового финансового рынка, необходимо как можно быстрее достичь результатов на переговорах в Лондоне. И Красин рассчитал правильно. Играя на алчности Ллойд-Джорджа, он всячески подогревал его интерес к России распространением слухов о том, что ресурсы золота, выделенные правительством большевиков на закупки в Англии, весьма ограничены и чем дольше англичане будут тянуть с подписанием торгового соглашения, тем меньше драгоценного металла останется на их долю, поскольку советские представители форсируют импорт многих товаров из Швеции. Однако Красин не подозревал, что через Стокгольм в неведомом ему направлении уходит немалая часть русского золота. Объемы и назначение этих потоков держались от него в секрете полпредом РСФСР в Швеции Керженцевым[1350], который действовал только по указанию Ленина. И все эти процессы развивались параллельно с переговорами в Лондоне. Даже особоуполномоченный Политбюро ЦК РКП(б) по золотовалютным операциям за границей Литвинов не имел полного доступа к этой информации.

Безусловно, Ллойд-Джордж, в свою очередь, благодаря данным британских спецслужб и мощной агентурной сети в Стокгольме был хорошо осведомлен о проделках Керженцева. А при наличии у себя в кармане такого осведомленного консультанта, как Барк, отлично понимал, что с России пока все еще есть что взять. И хотя далеко не все золото утекло за границу, мешкать в этом вопросе не стоит. Здесь опыту и знаниям Барка действительно цены нет.

Причем желание Красина добиться реального развития торговли с Англией вызывало раздражение в НКИД, где главной задачей переговоров видели не налаживание экономических связей, а попытку подтолкнуть Лондон к официальному признанию России, ставя политические цели на первое место в противовес внешнеторговым. Надо сказать, и Каменев, и Красин морально были готовы, что им придется покинуть Лондон. Обстановка вокруг советской делегации становилась все горячее.

Ллойд-Джордж четко понимал, что в переговорах наступил решающий этап. Он не желал больше тратить время на бесконечное пикирование с Каменевым. Теперь благодаря Шеридан у него на руках все основания, чтобы обвинить Льва Борисовича в нарушении слова джентльмена, пообещавшего не участвовать в политической деятельности в стране. Он потирал руки, проигрывая про себя, как силой своего красноречия парализует волю Каменева к сопротивлению, а затем растопчет самовлюбленного «революционера».

И день этот настал. 10 сентября 1920 г. Л. Б. Каменев и Л. Б. Красин встретились с Ллойд-Джорджем: 16.30 пополудни, резиденция премьер-министра, Лондон, Даунинг-стрит, 10.

Ллойд-Джордж сразу перешел в атаку. Он не отказал себе в удовольствии немедля подпустить яду, заметив, что Каменев, «как подразумевалось, имел более широкие полномочия решить существующие между двумя государствами недоразумения, более политического, чем коммерческого характера». А далее, напоминая об их встрече 4 августа, он прямо указал, что Каменев, равно как и Красин, дал обязательство не вести «никакой пропаганды в этой стране»: «Мы не просили ничего большего, чем установленное обязательство каждого иностранного агента, посещающего эту страну и представляющего иностранное правительство». «Но, к сожалению, я должен сказать, — жестко заявил премьер-министр, — что это обязательство было нарушено».

Ллойд-Джордж не был бы самим собой, если бы не попытался и здесь посеять семена раздора между руководителями советской делегации. «Что же касается г-на Красина, — подчеркнул он, — за все время его пребывания здесь я не нахожу, что он нарушил свое данное нам слово; я полагаю, что он был лояльным к данному им честному обязательству. Жалею, что не могу сказать того же по отношению к г-ну Каменеву». И еще: «Я рад, что могу сказать относительно г-на Красина, что за все время, пока он был здесь один, мы не можем жаловаться».

Интересно, что Ллойд-Джордж, обвинив Каменева в попытке подкупа одной из британских газет, которой тот передал 75 тыс. ф. ст.[1351], о чем редакция сообщила на первой странице, заявил: «Участие Советского Правительства доказывается тем, что инструкция получена из Москвы. Оно послало сюда агента, обязавшегося честью не вмешиваться в наши внутренние дела, и оно приказало этому же агенту нарушить свое слово. Он сделал это»[1352].

Когда изучаешь запись этой беседы, невозможно избавиться от впечатления, будто англичане буквально пересказывают указания Политбюро Каменеву. Еще бы, ведь Ленин постоянно подчеркивает в своих инструкциях, что в Англии следует действовать через «особых людей». И вот еще одно замечание: «Все это необходимо организовать правильно по нотариальному договору, обязательно через лицо, которое должно быть английским гражданином и не коммунистом [выделено мною. — С. Т.]»[1353].

Что это за «особые люди», сегодня сказать трудно, но вполне допускаю, что эти два слова можно заменить одним и вполне понятным — агентура. Тогда при чем здесь нотариус? Тоже вполне объяснимо. Главное — не внешнее проявление сотрудничества, а его суть: форма законная, содержание секретное. И важнее всего (как любил подчеркивать Владимир Ильич, архиважно!) — нет оснований обвинить советских представителей во вмешательстве во внутриполитическую борьбу, поскольку коммунисты, как и идеологическая окраска этих действий, столь неприятная правящей элите, в стороне. Просто бизнес. И ничего более.

Далее Ллойд-Джордж как бы вскользь, не акцентируя на этом факте внимание, упомянул, что советские представители контрабандой переправили в Англию партию драгоценных камней с целью их продажи. При этом, чтобы не создавать чрезмерно напряженную ситуацию, он как-то мимоходом сослался на данные американских источников, которые оценивали стоимость ввезенных по линии советского представительства бриллиантов в 2 млн ф. ст.[1354]

Не давая Каменеву опомниться и отрезая пути к дальнейшим оправданиям, Ллойд-Джордж, добивая своего оппонента, твердым голосом безапелляционно добавил: «Мы можем дать показания, некоторые не очень лестные для пропаганды. Это особенно относится к сделке по добыванию средств — продажа драгоценных камней, вырванных из оправ, и применение весьма подозрительных агентов, один из которых был осужден за прием краденых вещей… Так совершенно невозможно вести переговоры»[1355].

Конечно, верный себе Ллойд-Джордж, прикрываясь американцами, как всегда, лукавил. Уж кому-кому, а ему все детали этих операций с бриллиантами были хорошо известны, ибо их перевозку организовали… Верно, вы не ошиблись, дорогой читатель: британские спецслужбы. А занимался этим «благородным делом» Артур Рэнсом[1356] — корреспондент газет «Дейли ньюс» и «Манчестер гардиан» в России и… известный детский писатель. Действительно, автор с мировым именем! И сегодня, читая на ночь своим детям и внукам полную волшебства книгу «Ласточки и амазонки», разве можете вы себе представить, что эти прекрасные строки вышли из-под пера не просто отважного фронтового корреспондента, живого свидетеля важнейших сражений Первой мировой войны на русском фронте, часто рисковавшего собственной жизнью, но и кадрового сотрудника английских спецслужб, а также умелого контрабандиста — перевозчика бриллиантов для большевиков и спонсируемых из Москвы Коминтерном компартий за рубежом. Рэнсом уехал из России в 1919 г., ненадолго съездил в Лондон, а затем вновь появился в качестве корреспондента газеты «Манчестер гардиан» в Ревеле и Риге. Вот через него-то эстонцы и предложили тайно Советам перемирие.

Вполне допускаю, что действовать именно через Рэнсома, установленного ЧК в качестве сотрудника британской МИ-6, эстонцам предложила шведская контрразведка, которая давно за ним следила. И привлек ее внимание Рэнсом, скорее всего, потому, что еще в 1918 г. активно «дружил» с А. Л. Шейнманом, советским финансовым атташе в Стокгольме.