Рассказывает Виктор - однокурсник Владимира Резуна. Его снимают в контражуре, но голос не изменен:

— Идиоты, — прокомментировал Ланкастер, облизывая ложку. — Завтра ноги таскать не смогут. Эй, оззи! — позвал он соседа со своей койки. — Ты это будешь доедать? А то давай мне, я доем… Что?! — окрысился он, поймав пристальный взгляд Сименса. — Я большой, мне много пищи нужно! Для поддержания жизнедеятельности, что называется. А эти черные му… кха… достойные охранники, в смысле… не учитывают разницу в комплекции при раздаче питания. Приходится помогать себе самому…

Превратить в предателя, как мы понимам, до сих пор его не удалось. 11 томов дела, 200 человек допрошенных и те факты, что он продолжительное время, как мне известно, так сказать и в партии числился и более того - и квартира за ним числилась... И многие другие, говорят о том, что он, т.е. его поступок все же не нашел однозначного решения, определения у органов нашего правосудия, а именно у военной прокуратуры.

Ненасытный Энтони сумел собрать в сумме примерно три дополнительные порции, после чего быстро прикончил их и блаженно завалился на свое место. Но ненадолго: видимо, после сытного ужина и небольшого отдыха ему хотелось заполнить остававшиеся на данный момент пустыми уровни пирамиды Маслоу.

Говорит журналист Владимир Скачко:

— А ты, между прочим, симпатичный, приятель, — сказал Энтони, кокетливо свесив голову с верхнего уровня нар. — Очень секси. Ты вот что: можешь залезть ко мне, если хочешь. Или давай я спущусь…

Неподалеку от Аквариума есть памятник известному разведчику Рихарду Зорге, которого советское руководство предало и оставило на расправу гестапо, потому что это было выгодно Сталину. С Зорге сегодня сравнивают Виктора Суворова, потому что с одной стороны его возвращение в Москву тоже было невыгодно тем, кто вешал на него чужие проступки, а с другой стороны ГРУ не хотело отдавать своего и даже разрабатывало операцию спасения из рук английской контразведки. Но она была запрещена лично Андреем Громыко.

Родим хмыкнул.

— Про то, что я симпатичный, ты моей телке расскажи, — проговорил он, прикрывая глаза. — Она мне все уши прожужжала, что я — типичное квазимодо и со мной невозможно по улице пройти, чтобы не освистали.

Рассказывает Виктор - однокурсник Владимира Резуна.

— Не, ну серьезно! — возмутился студент. — Давай займемся крепкой мужской любовью. Как мужественные древнегреческие воины! Хочешь, ты меня, хочешь, я тебя… Мне, в принципе, без разницы.

По анализу той обстановки, которая сложилась вокруг Резуна накануне, за день до его исчезновения и после исчезновения, позволяют все же сделать вывод - ОН НЕ ПЕРЕХОДИЛ. Он исчез или может быть был выкраден.

— Намеков ты не понимаешь, — вздохнул Песец. — Хотя намек был совершенно прозрачный, про телку-то. Ну, хорошо, попробуем по-другому. Видишь ли, коллега, дело в том, что в сексуальном плане я как бы играю за другую команду…

Говорит журналист Владимир Скачко:

— Чего? — удивился Ланкастер. — Ты что, тупое гетеросексуальное быдло, что ли?

Из забвения Владимир Резун вернулся к широкой общественности уже своими книгами, под псевдонимом Виктор Суворов - именно так называли его в военном училище за склонность к аналитике и вдумчивый подход к занятиям по стратегии и тактике. В этих книгах Виктор Суворов и делает основное дело своей жизни ставит под сомнение всю историю второй мировой войны, ломает все стереотипы в подходах к ее изучению.

— Не знаю, как насчет тупого, это не мне судить, но гетеросексуальное — определенно. — Пестрецов отвернулся к стене.

Говорит Игорь Геращенко - писатель, бывший дисседент:

— Вот и зря, — недовольно заметил Энтони. — Баб-то у нас забрали и неизвестно теперь, когда отдадут. А сексуальную нужду терпеть никак нельзя, это вредно. Она в числе важнейших человеческих потребностей…

— Это вас теперь так в университете учат? — поинтересовался Родим, не открывая глаз.

Книга его \"Ледокол\" и последующие книги , вот чисто исторические - \"Ледокол\", \"День М\" и \"Последняя республика\" это чисто, строго исторические книги. Он умудрился написать их таким образом, что их читают миллионы людей. Не одному историку раньше так не удавалось. И эти книги особенно важны для людей и опасны для тех, кто контролирует общественное мнение не только тем, что он описывает правдиво события так, что у человека нет возможности с ним спорить. Если кто-то высказывается против книг Суворова, читая их, то этот человек непорядочный. Там доказано все, как в арифметике, но Суворов еще и учит людей думать.

— Ну. — Энтони ткнул пальцем в длинный ряд нар, на которых тут и там происходило любострастное однополое копошение. — Вон, посмотри! Нормальные люди вовсю удовлетворяют свои базовые потребности.

— Нормальные люди вообще-то пытаются заснуть, чтобы завтра не упасть от переутомления с электрической пилой в руках, — лениво возразил Песец.

В.Р. Вот нам говорили, что армия у нас была обезглавлена. Обезглавленная армия. Танки все устаревшие. Мало их. Самолеты - гробы. К войне не готовы - ну дураки-дураками. А я в своих книгах говорю, что Сталин не дурак, Сталин не трус. Это злодей, но гениальный злодей. И армия у нас не обезглавлена и танки у нас великолепные, и прочее. И вот этого мне Россия простить не может. Польша простила, Болгария простила... Я говорю ребята вы не дураки! Я говорю! Не дураки! А мне нет мы дураки, Сталин - дурак, армия обезглавлена... Главная сказка вообще... главный герой русских сказок это Иванушка-дурачок. А я говорю - это не так, мы умные люди. И мне думается, что Россия мне никогда этого не простит. Я первый человек, который сказал, что мы не дураки.

— Вот ты клоун! Мормон, что ли? — Студент неодобрительно фыркнул, но голову убрал.

А.Т. И Вы все это когда пытались понять и действительно поняли?

На следующее утро не выспавшихся из-за интенсивного удовлетворения базовых потребностей белых рабов снова выгнали на работу в лайнер.

— Ты меня держись, — велел Родиму Энтони Ланкастер, видимо, еще не потерявший надежду заманить симпатяшку Рудольфа на свой ярус нар. — Я большой, да и все правила здесь уже знаю. Никто тебя со мной не тронет. Разве что охраннички… Но это уже фактор в любом случае непредсказуемый и неотвратимый, как стихийное бедствие. Когда черный хозяин велит прыгать, то выбора у нас нет. Вопросы допускаются только в одной области: насколько высоко угодно черному господину?..

В.Р. Понял я в 68 году, прямо перед Чехословакией. Я выпустился на чешскую границу, меня туда бросили. Вот и прямо перед самым входом, нашим солдатам заменили сапоги с кирзовых на яловые сапоги. Ясно? Пойдем, да? Потому что за рубежом наш солдат кирзовые сапоги не носил. В Германии, в Польше они ж в яловых сапогах ходили, а тут в кирзовых - сменили. И вот мы сидим, выпиваем... И сидит старикан один и говорит: \"Как в 41 году!\" Ну мы выпили, закусили, выходим. Я к этому старикану: \"Как в 41 году? Ты про что? Ты чего?\" Он говорит, ну в 41 году привезли же сапоги и меняли же сапоги здесь. Как меняли? И это меня настолько потрясло. И потом я начал собирать... И в книгах своих я говорю я привожу сведения о том, что на границе было потеряно 5 миллионов пар кожаных сапог, которые выкладывали терриконами просто, египетскими пирамидами, в 41 году, наши. Клали на грунт. Ведь если дождь пойдет они ж погибнут, сапоги. Если на грунт выкладывать. То есть нападение готовилось, не оборона. Прямо на самой границе.

— Спасибо, бра, — серьезно отозвался Сименс, осторожно перешагивая через нагроможденные на полу груды металлического лома. — Я это очень ценю.

— А вот это лучше сразу брось, — поморщился студент. — Отвыкай. «Бра», «браза», «бро», «ман», «нигга» — так только черным братьям можно друг к другу обращаться. За «ниггу» можешь вообще сразу бан схлопотать. Так что следи за языком…

Говорит журналист Владимир Скачко:

Боб Цимбо, вышедший на свое первое дежурство, стоял с плазмометом на решетчатом помосте на следующем уровне ангара прямо у них над головами. При желании он даже мог плюнуть им на головы. Впрочем, желания особого не было.

Книги Суворова действительно, как ледокол, железной логикой по новому увиденных известных фактов, наполовину разделили общественное мнение, как на Востоке, так и на Западе, прежде всего в России, где поход против новоявленного опровергателя истин возгавила главная российская армейская газета \"Красная звезда\".

Напарником у него был сегодня матерый растаман с множеством косичек-дредов на черепе.

Говорит Виталий Мороз - первый заместитель главного редактора \"Красной звезды\")

— Йоу, ман! Джа над нами! — поприветствовал Боба напарник, едва завидев в коридоре.

— Джа Растафара! — машинально откликнулся Цимбо.

\"Красная звезда\", центральная военная газета России, никогда не углублялась в то предательство, физическое предательство, которое касается того ведомства, в котором он работал. Мы его обвиняем в другом предательстве, в ином предательстве, в духовном предательстве, в предательстве, которое воплотилось в литературу. В том, что он написал после того, как оказался за рубежом. Красной нитью через эти произведения Виктора Суворова, будем называть его этим псевдонимом, проходит мысль о том, что Гитлер просто перехитрил Сталина и напал на Советский Союз чуть-чуть раньше, чем Советский Союз, изготовившись к прыжку, напал бы на Германию. Но никаких документов, ну никаких документов, которые бы подтверждали вот ту версию, которую он проводит, что Сталин готовился к войне с Германией, но Гитлер упредил, не найдено. Их никогда не будет найдено! Наоборот, вот эти документы подтверждают, что Сталин просто физически боялся Германии.

— Холи Пиби! — обрадовался растафарианец. — Да ты из наших!

— Ну, не то чтобы прямо вот из ваших, — рассудительно проговорил Боб, — но всячески одобряю и поддерживаю.

Говорит Игорь Геращенко - писатель, бывший дисседент:

— В любом случае хорошо. Даже если ты вообще не из наших и ни черта не поддерживаешь. Всякому черному брату душа ликует…

В России и на Украине его знает практически каждый человек. Здесь, между прочим, на Западе, его книги запрещены. Нет, нет специального государственного указа, в том, чтобы эти книги не печатать. Суворов находится в черном списке, печатать Суворова здесь - в Англии, в Америке и прочее, запрещено.  В Англии его \"Ледокол\" издали крохотным тиражом, который полностью пошел под нож. Издательство \"Хамиш Хамилтон\" издало книгу \"Ледокол\" 5-тысячным тиражом. Автор не получил авторских экземпляров. Мы пробовали через литературного агента получить экземпляр \"Ледокола\" по-ангийски у нас общий литературный агент с Суворовым, и это не удалось.

Тогда Боб аккуратно задал вопрос, который, во-первых, должен немедленно задать всякий уважающий себя чернокожий, встретив растафарианца, и во-вторых, сразу сердечно располагает всякого растафарианца к тому, кто задает такой вопрос:

— Эй, нигга! Курнуть-то есть, что ли?

А.Т. Когда Вы уходили на Запад на Украине у Вас оставались родные. Вы не боялись за их судьбу?

— Ха! Спрашиваешь! — снова обрадовался растафарианец. — У настоящего расты всегда есть курнуть. Сенсимилью будешь?

— Спрашиваешь! — в свою очередь воодушевился Боб.

В.Р. Я боялся за них.

— Я не спрашиваю. Я тебя дразню… — Раста горько вздохнул. — Где же в этой дыре взять сенсимильи?.. Увы, только банальная мэри-джейн.

А.Т. Почему Вы ушли - для Вас была важна судьба Ваших близких или Ваши представления об этом мире?

— Тоже неплохо в общем-то… — осторожно заценил Цимбо, пытаясь сообразить, нет ли и тут какого подвоха.

В.Р. Понимаете, если бы каждый из нас боялся за своих родственников, то так бы мы и остались бы рабами. Я понимаю, что я нанес огромный ущерб и никак перед своими родственниками... Я... я прощения просил. Я знаю, что это простить нельзя. Нельзя, ну и все.

— Ну, кто бы спорил. Я не стану, — развеял его сомнения растаман, щедро отсыпая в ладонь новому приятелю означенной «мэри-джейн», в испаноязычной транскрипции широко известной как «мари-хуана». — Одна любовь вокруг, только Джа над нами!

А.Т. Они простили?

— Джа даст нам всё, — благоговейно подтвердил Боб, — у нас больше нет проблем.

В.Р. Я не знаю. Официально простили. Но... Я не думаю, что это можно простить. Я не знаю. (сготнул ком в горле, видно, что ему сильно не по себе) Вы спросите у них. (Пытается улыбнуться, не получается, откидывается на спинку кресле и закрывает лицо рукой)

— Меня Дензел зовут, — совсем разомлевший от счастья растафарианец протянул лапу для рукопожатия, но все же дождался, пока щедро одаренный скрутит себе папироску. — Дензел Шоладеми.

— Боб Цимбо, — представился одаренный, сунув самокрутку в рот, прикурив и отчаянно запыхав ароматным дымом.

Говорит мать В.Р. Вера (плачет):

Они обменялись крепким рукопожатием.

— Ну, че у вас тут почем? — бодро поинтересовался Боб. — Как, мягко говоря, поживаете?

Отец простил его. Как он мог его не простить - ведь это же его сын, его кровь! Я его никогда не обвиняла ни в чем. И я не думала, что он предал кого-то, Родину, наш народ.

— Да че…

Говорит Александр Резун - брат Владимира Резуна:

Почувствовав, что пауза немилосердно затягивается, Цимбо с удивлением посмотрел на собеседника. Глаза у того были пусты, как два пересохших колодца, он глубоко погрузился в себя, как это постоянно бывает с регулярными травокурами. Боб скромно подождал ответа, потом помахал ладонью перед лицом Шоладеми. Тот медленно поднял на него безразличные глаза — словно с трудом всплыл с огромной глубины.

Многие иностранцы, которых встречал Казимир, бахвалились тем, что их любимый каннабис якобы гораздо полезнее табака и алкоголя. Много встречал он таких восторженных идиотов-пыхарей во время операций в демократических мирах и насмотрелся на их специфическую заторможенность и неадекватность в абсолютно трезвом состоянии. Витковский со своей стороны полагал, что любой яд вреден, особенно если не придерживаться тезиса одного древнего мудреца: «Ничего не слишком!» Но если современная медицина легко восстанавливала клетки печени и сердечной мышцы, поврежденные алкоголем, то высушенный каннабисом мозг восстановлению до сих пор не подлежал.

Я его ни в чем не обвинял никогда и не обвиняю. И естественно мне его прощать не за что.

— Нормально тут у нас, че, — отозвался раста Дензел, еще раз внимательно выслушав вопрос. — Не жалуемся. Жаловаться — смертный грех, вот че. Ты лучше вот чего расскажи… Ты правда у русских рос?

Говорит Степан Корж - тесть Владимира Резуна:

— Ну.

Мы не обвиняем. Раз так жизнь подсказала... Считаем, что они люди взрослые. Раз приняли такое решение, значит другого выхода не было.

— Вот и расскажи, ман, че у них там почем. Интересно же. Правда, что они водку глушат, как мы колу?

Говорит журналист Владимир Скачко:

— Всякое бывает, — пожал плечами Боб. — И такое тоже.

Похоже, что единственное, что мешает гармонии в душе Виктора Суворова это невозможность вернуться домой. Его активно пригашают сделать это все. Но Суворов справедливо видит в приглашениях западню. За самовольный переход на запад ему военному все равно надо отвечать, а в справедливое расследование он не верит. Не верит в это и мать.

— Неудивительно для расистов, — констатировал Шоладеми. — Крепкий алкоголь — изобретение расистов. Говорят, русские — лютые расисты. У них черных всего около полпроцента населения, слыхал? Это же какой-то… позор! Как ты там выжил вообще, черная обезьяна?!

Говорит Вера Спиридоновна Резун - мать Владимира Резуна:

— Полпроцента — это только потому, что русские не запятнали себя веками колониализма, — авторитетно пояснил Цимбо. — В отличие от наших белых друзей из демократических миров, у которых теперь живет огромное количество потомков черных рабов.

Они конечно хотят приехать сюда. Мечтают об этом. Скучают. Вот. И когда они мне сказали, что они хотят приехать... Я сказала сыну, что, сын, власть еще не переменилась - подожди, не торопись. Потому, что всякое может быть. Стелят мягко, а спать приходится твердо.

— Точно, русские тебя воспитали! — засмеялся раста. — Раз ты за них так впрягаешься…

Говорит журналист Владимир Скачко:

— Зачем — впрягаюсь? — удивился Боб. — Говорю как есть. Меня там никто ни разу черномазым не назвал, а на Буше Младшем я только и слышал шипение в спину… Бытовой расизм, ёпта!

— Как ты вообще попал-то к ним, макака бешеная? Цыгане украли в детстве?

Виктор Суворов, как может искупает грехи перед родными, которым в СССР пришлось отвечать за его поступок. Он купил брату квартиру в Черкассах, дважды приглашал погостить в Англии родителей, тещу с тестем. И несмотря ни на что, изучает новые документы и дальше разрабатывает главную тему своей жизни.

— Елки, ман! Я эту историю вчера целый вечер рассказывал в кают-компании — то одному, то другому, то всем сразу. Ты где был-то?

— Валялся в укурке, — признал Дензел. — Ну, чего тебе, лишний раз языком шевельнуть в падло для черного брата?!

А.Т. Как Вы живете сейчас? Кто ваша семья? Что делают ваши дети?

— Да в общем-то нет, — согласился Цимбо. — Короче, такие дела. Папу моего, доблестного майора американского космического флота, русские сбили в очередном пограничном инциденте. Он еще был жив в спасательной капсуле своей рубки, в обломках истребителя. Но наши его бросили, даже не попытались уточнить, нет ли выживших. А русские — уточнили. Спасли и выходили. А потом хотели отдать Соединенным Мирам, как бы в знак доброй воли, когда началась очередная разрядка. Но папа уперся рогом и уезжать из Империи отказался категорически. Случилась у него такая, знаешь, переоценка ценностей. Угрожал покончить с собой, если отдадут. Да и матушку мою уже встретил к тому времени… Тоже черную, между прочим, только русскую. Из той самой половины процента. В общем, император в итоге заявил, что подданными своими не разбрасывается. Там я и родился…

В.Р. Прежде всего Таня моя жена, она здесь. Мы уже с ней живем 27 лет. Она разведчица, как и я. Она сохранила верность... мне и в каком-то роде системе, которая ее подготовила, в которой она работала, как молодая совсем девочка-разведчица. Ей было 19, когда она уже вступила на эту стезю, и 26, когда я ее увел сюда. Но мы с ней живем уже 27 лет. И мы счастливы. Я рад, что вот мне выпала такая женщина. У нас двое детей. Они уже взрослые. У нас уже один внук - Левик. Дочка наша, Наташка она очень любила Льва Толстого и любит сейчас. Вот. И он - Лев.

— Бывает же! — восхитился Шоладеми. — И что, вот прямо у них там ужас-ужас, как наши пишут? Демократии нет ни фига и жрать нечего? И все маршируют под барабан в серой одежде?..

— Да нет там никакого ужаса, — отмахнулся Боб, — люди как люди. Живут получше, чем у нас многие. И никто никуда не марширует. Пропаганда это все дебильная… Тебе вот на хрена эта твоя демократия, к примеру? На сковородку положишь, когда жрать нечего?.. — Он сплюнул. — Там другая проблема, гораздо серьезнее. Консервативная очень цивилизация, понимаешь? Ни тебе вмазаться как следует, ни на распятие плюнуть в виде творческого жеста, ни тебе мальчика попробовать… Ни даже сенсимильи курнуть! — Трогательная история Миши Карпентера по прозвищу Термит, бывшего сослуживца Казимира по подразделению, к этому времени уже давно иссякла, и дальше пошла чистая легенда: — Короче, надоело мне все это хуже горькой редьки, нанялся я на сухогруз, который по демократическим мирам летал, да и сошел на Буше Младшем насовсем. Выбрал свободу, во как!

А.Т. Они граждане Великобритании?

— Ну, а потом?! — азартно подбодрил Дензел.

В.Р. Да, конечно.

— Ну, пожил там немного… Помойка смрадная этот ваш Буш Младший по сравнению с Российской Империей, прямо скажем. Всё растрескавшееся, грязное, облупленное, тухлое… И скоты все, кого ни возьми! Перебрался на Беовульф, вот там вроде ничего житуха, согласен. Девочку свою там встретил… Только почему-то эти грязные расисты перестали платить мне бабло только за то, что я черный. Два года прошло, говорят, сколько можно тебя кормить, работай иди! Это честно, по-твоему? Я с какой стати должен работать — я им что, белый, что ли?! На Буше вон черным братьям по-прежнему платят без всякой работы, но там помойка, напоминаю. Пришлось лететь сюда — говорят, ребята тут неплохое бабло поднимают за сезон… Надо же как-то оплачивать следующие полгода жизни у жадных немцев!..

А.Т. Они могут приехать в Украину?

— Понятненько… — Растаман перегнулся через перила, привлеченный суетой внизу. — О, смотри-ка, что творится! Сейчас будет потеха!

В.Р. Они были на территории бывшего Советского Союза под чужими именами. Они посмотрели, им очень понравилось.

Прямо под ними разгорались нешуточные страсти.

А.Т. Серьезно? Они были здесь под чужими именами?

— Ты! Тебе говорят! — разъяренный Малик тыкал пальцем в Сименса.

В.Р. Ну конечно. Ну а зачем им под своими? Зачем? Мы не знали, что там будет.

— Я?! — очень удивился тот.

— Ты! Бери давай пилу, снежок. И ты! — Палец Малика уперся в Энтони Ланкастера. — Перфоратор! Схватка будет продолжаться…

А.Т. Вы считаете, что все-таки Вам удалось стать более успешным человеком, чем если бы Вы оставались в Советском Союзе, стали генералом и продолжили бы там свою успешную карьеру.

Студент с готовностью ухватил инструмент и двинулся на Сименса еще до того, как Мусонбе договорил:

В.Р. Более честным человеком, более честным, а не более успешным.

— …до смерти одного из поединщиков!

А.Т. То есть более честным, а не более успешным?

Не ожидавший от своего грузного соседа такой прыти, Песец с трудом отразил электрической пилой внезапный выпад студента. Станина перфоратора хищно лязгнула о защитный кожух пилы.

В.Р. Конечно. Совесть моя перед народом Украины чиста. Не от того, что я не рубил лопатами украинский народ, или армянский, или какой - нибудь народ. А от того, что испугался. От того, что я бы принципиально этого не делал.

— Эй-эй! — обеспокоился наверху Боб Цимбо. — А нам босс потом бошки не поотрывает за такое щедрое расходование рабочего материала?

А.Т. Над чем сегодня Вы работаете?

— Да ладно, расслабься, — отмахнулся Шоладеми. — Марселлас такие дуэли как раз поощряет среди работников. Для спуску пара, так сказать. Чтобы у черных парней у самих кулаки не чесались в своей компании. Да и Малик с нами, правая рука босса. В случае чего он за все отвечает…

— Слушай, — продолжал переживать Боб, — громила же легко порвет хиляка в клочья. Какой в этом интерес?! Хотя бы в одной весовой категории выбирали противников, не знаю там…

В.Р. У меня сейчас выйдет книга и может быть \"Голос Украины\" будет публиковать сейчас отрывки из моей новой книги, которая называется \"Очищение\". Я пишу: Тухачевский идиот, дурак, кретин. Правильно товарищ Сталин их там мочил, только мало. Надо было их там всех... Якир - это же... это же мерзавец был, подонок. Согласны, да? Не было бы коллективизации на Украине. Она держалась на штыках Красной Армии. А Красной Армией на Украине, командовал Иона Якир.

— Порвет, — согласился Дензел, придирчиво разглядывая поединщиков. — Непременно порвет. Но так всегда делают. Сначала выпускают слабенького против громилы. Громила этого птенца рвет, чтобы, значит, и гладиатор крови попробовал, и зрители понюхали. Это ж не профессиональные бойцы, им нужна первоначальная встряска. Браза-букмекер, конечно, не сильно заработает на этом бое, но не сильно и потеряет: выигрыш от ставки на громилу объявляется крошечный, поэтому и ставить на него едва ли кто будет — овчинка не стоит выделки. Больше с мелочью провозишься. На хлюпика, конечно, ставить не будут вообще, дураков нет. Так что первый бой — он чисто для демонстрации и разогрева. А потом, когда эмоции помаленьку начнут распахивать людям карманы, против громилы выпустят тяжеловеса. Вот тогда и начнется настоящее веселье, в том числе и финансовое…

А.Т. То есть Вы считаете себя победителем?

Песец между тем попал в затруднительное положение. Неопытный Энтони не был для него сложным противником, однако демонстрировать в такой ситуации свои крутые бойцовские навыки для Родима было равносильно тому, чтобы при всех черных братьях гаркнуть во все горло: «Привет, ребята, я спецагент!» А противостоять после такой солидной заявки дюжине плазмометов сложновато даже спецагенту — невзирая на то, что показывают по этому поводу в 4D-боевиках.

В.Р. Да, конечно. Все-таки вы можете приехать сюда и говорить со мной. А когда был Советский Союз это было невозможно. Все-таки Вы можете в Киеве говорить, о том что вы думаете и знаете, что вас ночью не арестуют. Все-таки это лучше, чем было.

Не демонстрируя же никаких специальных навыков, Пестрецову было бы непросто сдерживать этого мастодонта. Энтони, конечно, не был знаком даже с основами боя с подручными средствами — перфоратором он неловко размахивал, словно дрыном, хотя было бы куда эффективнее тыкать им на манер копья, запустив бур. Однако убить противника студент мог и без всякой специальной подготовки. Мало того, что он был огромный, как Лось, — а значительная масса тела в поединке двух противников, не пользующихся особыми приемами, зачастую имеет решающее значение. Кроме всего прочего, он еще и кинулся в драку очертя голову, ни секунды не задумываясь и не давая противнику времени на рефлексию, стремясь ошеломить его своим неожиданным бешеным напором, опередить хотя бы на полсекунды. Это тоже было очень американское свойство характера: едва осознав, что Сименс, с которым они только что дружелюбно болтали, стоит между ним и жизнью, Ланкастер сориентировался мгновенно и атаковал, как доисторическая панцирная рыба — слепо, внезапно, яростно, жестоко, без малейших размышлений, только бы сломить противника и не попасть под его смертоносное оружие.

Перед Родимом встала в полный рост и другая проблема. Моральная. В принципе, приложив определенные усилия, он вполне мог бы покалечить или прикончить пацана так, что никто вокруг даже не заподозрит, что тут поработал мастер экстра-класса. Однако у Горностаев всегда одним из основных постулатов работы был следующий: «Береги гражданского!» Конечно, в критической ситуации любой жизнью, в том числе и собственной, можно пренебречь, если на кону такие ставки и нет другого выхода. И все же то, что Песцу противостоял гражданский — пусть ненасытная утроба, пусть педик, пусть круглый дурак, — сильно осложняло задачу. Родим осознавал, что инстинктивно будет пытаться сохранить ему жизнь, и это могло закончиться плохо…

— Скукота этот ваш первый бой! — разочарованно заявил Боб Цимбо. — У мелкого нет шансов. Давай я тебе лучше покажу, как в соккер играют. Он раньше тоже назывался футболом, но у нас уже был свой, американский, когда мы с ним познакомились, и вот, чтобы не запутаться, мы стали звать этот чужой футбол «соккером», то есть «носочником». Что называется, нюхните носков, жалкие европеоиды!.. Но в Рашке он очень популярен, как ни странно. Правила у него дурные, конечно: руками мяч вообще нельзя трогать. Прикинь, да?! Американец в первую очередь инстинктивно стремится мяч сграбастать и прижать к груди, чтобы другие достойные сограждане не отобрали. На этом же вся частная инициатива основана. А европеоиды и русские выпендриваются, ногами его друг другу передают… Коллективисты хреновы. Но, в принципе, красиво выходит, что есть то есть. — Носком ботинка он выволок из кучи хлама какую-то относительно круглую железяку и принялся ловко перепасовывать ее ногами, так что зачарованный таким зрелищем Дензел даже отвлекся от созерцания схватки с совершенно очевидным финалом и уставился на нового приятеля. — Этак вот… щечкой, как они это называют… и шведкой… упс!

Металлический мяч внезапно срезался с его ноги и покатился к краю площадки. Боб попытался поддеть его на самом краю, но вышло только хуже — от неудачного резкого движения железяка получила дополнительное ускорение и со свистом ринулась вниз.

Энтони Ланкастер в очередной раз угрожающе надвигался на Рудольфа Сименса с перфоратором наперевес, когда с высоты второго уровня прямо ему на темя рухнул тяжеленный металлический мяч Боба. Удар вышел такой силы, что бедолага студент тут же рухнул без чувств — повалился на пол торжественно и впечатляюще, словно вековой дуб, вывороченный жестокой бурей.

— Несчитово! — возмутился еще один любитель русской рулетки, на которого накануне обратил внимание Боб Цимбо, — невысокий, с пышной двуцветной афропрической-одуванчиком. Звали его Джордж Кинг, хотя иногда дразнили Кинг Джордж; а основная кличка у него, разумеется, была Одуван. Кинг Джордж неосторожно поставил на Энтони Ланкастера пятерку и имел причины чувствовать себя обманутым. — Его вырубил не хиляк! Это был несчастный случай! Несчитово!..

Боб опасливо выглянул со своего помоста и, встретившись взглядом с возмущенным Одуваном, оскалил все свои тридцать два великолепных зуба в ослепительной улыбке, пискнув: «Извенити!». После чего убрал голову обратно, дал пять восхищенному Дензелу Шоладеми, и они оба заржали как бешеные — выкуренная порция мэри-джейн способствовала тому, что новые приятели теперь способны были найти смешное в самой трагической ситуации.

— Ладно, проехали, — с сожалением проговорил Малик, глядя на распростертое тело Ланкастера. — В следующий раз. Уберите отсюда эту дохлятину.

Недовольные черные бразы, ворча, развели белых по рабочим местам.

«Кто распорядился меня спасать?» — негромко процедил Родим по внутренней связи, приступив к работе и убедившись, что рядом никого нет.

«Здоровенная же туша! — раздался в ухе голос Казимира. — Тебе пришлось бы его жмурить. Или хотя бы вырубать наглухо, с непредсказуемыми последствиями. В обоих случаях твой статус оказался бы под угрозой…»

«Я бы как-нибудь разобрался! — отрезал Песец. — А так и мой статус оказался под угрозой, и ты на грани засветки. Оно надо нам?! Я не лежал в коме, меня не вырубили, язык есть у меня. Приказ такой был от командира — срочно помогать?!»

«Не было приказа», — признал Витковский.

«Вот в следующий раз без приказа ты свою драгоценную помощь сверни поплотнее, засунь себе в трубку и выкури всю! Понял меня?!»

«Понял, чего ж».

Песец замолчал, но связь не отключил. Лось терпеливо ждал, что он скажет дальше.