Эд Макбейн
Удар молнии
Глава 1
Детектив Ричард Дженеро не любил ночных вызовов. По правде говоря, ночной город пугал его. В этом городе, едва солнце зайдет, с тобою все может случиться. Даже, если ты полицейский. Он знал множество полицейских, с которыми ночью всякое случалось. Как-то так выходило, что если полицейский попадал в переделку, то ночью чаще, чем днем. Это была железная закономерность, которую он познал за время работы в полиции. И Дженеро сформулировал на этот счет правило, и правило гласило: «Никогда не отправляйся на задание ночью». Но следовать этому правилу было невозможно, если только не хочешь, чтобы коллеги считали тебя мокрой курицей.
Однажды холодной декабрьской ночью, еще в бытность свою простым патрульным, Дженеро обходил свой участок и неожиданно заметил, что в подвальном помещении горит свет. Как положено хорошему полицейскому, он отправился посмотреть, в чем дело, и обнаружил мертвого ребенка. Лицо у него посинело, а вокруг шеи была обмотана веревка. Вот такие вещи приключались с ним ночью. В другой раз, впрочем, это даже не было ночью, это было днем: с полицейскими много чего случается и в дневное время. Он обходил участок, помнится, шел дождь, и Дженеро заметил, как кто-то отбегает от автобусной остановки, и когда он подобрал сумку, которую этот человек выбросил на тротуар, в ней оказалась человеческая рука! Рука человека! Отрезанная по кисть рука — на тротуаре в сумке, которые выдают в самолетах! Да уж, с полицейскими много чего происходит и днем, и ночью. В общем, рассуждал Дженеро, в этом городе никогда не чувствуешь себя в безопасности, и время тут ни при чем. С Кареллой он чувствовал себя ненамного спокойнее.
Сегодня они отправились по делам ночью, потому что расследовали одну колясочную кражу, а пострадавший работал ночным сторожем на стройке. Далеко не сразу Дженеро узнал, что вор-колясочник это вовсе не тот, кто крадет детские коляски. Коляска на воровском жаргоне означает квартиру. Вор-колясочник чистит квартиры, причем, как правило, днем, когда большинство квартир пустует: меньше всего вору хочется встретиться с какой-нибудь старушенцией, которая начнет вопить как резаная. И по той же причине в казенные помещения колясочники заходят ночью, когда все уже ушли домой, в том числе и уборщица. Вот надежное правило, которому следуют умные воры: «Никогда не заходи в помещение, когда там кто-нибудь есть».
В данном случае вор зашел в квартиру в два часа пополудни, спокойно вытащил шнур телевизора из розетки, и вдруг совершенно неожиданно в дверях спальни возник какой-то тип в пижаме и спросил: «Что это, черт подери, ты здесь делаешь?» Тип оказался ночным сторожем; по ночам работает, днем спит. Вор кинулся наутек. Сегодня Дженеро и Карелла пришли на стройку, чтобы показать сторожу кое-какие фотографии из полицейского досье, хотя надежное правило умного полицейского гласило: «Никуда не отправляйся ночью, даже если рядом с тобой Карелла». Ведь Карелла не супермен. Он даже не Бэтмен.
Карелла ростом был метр восемьдесят — метр восемьдесят пять. Дженеро не слишком-то хорошо определял рост. Весил Карелла, по его расчетам, около восьмидесяти килограммов, но и тут верным глазом Дженеро не отличался. У Кареллы были карие, чуть скошенные, как у Чинка, глаза, и походка бейсболиста. Волосы были лишь немного светлее глаз, и Карелла никогда не носил шляпу. Им случалось попадать под настоящие ливни, и Карелла всегда вышагивал с непокрытой головой, так, словно ему наплевать на простуду. Дженеро любил работать в паре с Кареллой, потому что считал, что в случае чего на него можно положиться. «В случае чего», — сама мысль о «случае» весьма нервировала Дженеро, но уж нынче-то ночью, думал он, ничего не может случиться, потому что, когда они закончили показывать потерпевшему фотографии, было уже три часа утра. Он рассчитывал, что скоро они вернутся к себе в отделение, выпьют кофе, перехватят пару сэндвичей, займутся бумажной работой и начнут поджидать дневную смену, которая появляется обычно без четверти восемь.
В октябре редко бывают такие нежные ночи, как сегодня. Выходя с территории стройки, Дженеро поспешил опередить Кареллу; ему, вроде, послышалось, что по ободу котлована снуют крысы, а если он что и ненавидел больше пауков, так это крыс. Особенно по ночам. И даже в такие мягкие октябрьские ночи, как нынешняя. Он глубоко вдохнул осенний воздух, испытывая истинное облегчение оттого, что выбрался за пределы огороженной площадки, где громоздились кучи земли, зияли ямы и повсюду были разбросаны разные металлические предметы. Здесь немудрено было споткнуться и сломать шею, а во тьме тебя могут сожрать крысы.
По одну сторону стройка тянулась во всю длину улицы, а на противоположной стояли пустые дома. Владельцу надоело платить налоги, и он просто бросил жилище. Окнами опустевшие квартиры выходили на стройку, и при свете луны выглядели как привидения, измазанные сажей. Дженеро передернуло. Он готов был поспорить, что в этих нежилых помещениях притаились тысячи крыс, смотрящих на него через пустые глазницы окон. Он вытащил из кармана пиджака пачку сигарет. В такую теплынь пальто не нужно, и уже собирался прикурить, как что-то на улице бросилось ему в глаза.
Карелла как раз проходил через ворота стройки позади него. Дженеро показалось, что он видит человека, висящего на фонарном столбе.
Шея человека была захлестнута длинной толстой веревкой, его тело медленно вращалось в неподвижном октябрьском воздухе.
Спичка обожгла пальцы. Дженеро бросил ее, и тут как раз Карелла заметил тело и веревку. Дженеро захотелось убежать. Ему вовсе не нравилось находить мертвые тела, или даже части мертвых тел; он питал глубочайшее отвращение к трупам. Дженеро часто заморгал, раньше ему никогда не приходилось видеть, чтобы люди вот так висели, разве что в вестернах, и он решил, что если поморгать, то видение исчезнет. Перестав, наконец, мигать, Дженеро увидел, что Карелла бежит к столбу, а тело все еще висит, болтается в воздухе и вращается.
— Это как прикажете, черт побери, понимать? — спросил Монро. — Дикий Запад?
Он смотрел на висящее тело. Напарник смотрел в том же направлении, прикрывая глаза от света матовых ламп на столбе. В этой части города их установили только в прошлом месяце, решив, что яркий свет предотвратит преступления. Ну, так и получите мертвое тело на фонарном столбе.
— Это Французская революция, — ответил Моноган. — Вот что это такое.
— Во время Французской революции рубили головы, — уточнил Монро.
— Вешали тоже, — сказал Моноган. Оба, несмотря на теплую не по сезону погоду, были облачены в пальто. В черные пальто. В этом городе черное пальто стало для полицейских из отдела по расследованию убийств правилом. Традицией. Светло-серые из мягкого фетра шляпы с сильно загнутыми вниз полями частью традиции не были, но Моноган и Монро тем не менее носили их. Дженеро нравились шляпы. Мать всегда говорила ему, что нужно носить шляпу, даже в самые жаркие дни, а в такие дни особенно, потому что тогда не получишь солнечного удара. Сегодня не так уж жарко, просто погода для октября необычно мягкая. Но Дженеро все равно надел шляпу. Лишняя предосторожность никогда не помешает.
— У вас здесь линчуют, так что ли? — спросил Моноган, обращаясь к Карелле.
— Да, всякого дерьма хватает.
Он смотрел на подвязанное к веревке, медленно вращающееся тело. Как всегда, правда, только на очень краткий миг, он ощутил такую боль, словно нож в глаз воткнули. «Вот гнусность», — подумал он.
— Точно, у вас здесь Французская революция, — продолжал Моноган.
— У вас здесь Дикий Запад, — тихо отозвался Монро.
— Славные колготки, беленькие, — заметил Моноган, заглянув под юбку.
С одной ноги у мертвой девушки свалилась туфелька на тротуар. Красная, под цвет блузки, на высоком каблуке. Юбка была пшеничного цвета, как и волосы. Колготки, как отметил Моноган, белые. Она висела прямо над головами у детективов, медленно вращаясь на конце веревки. Одна нога оставалась обутой.
— Сколько ей, как думаешь? — спросил Моноган.
— Отсюда не скажешь.
— Давай снимем ее.
— Нет, — вмешался Карелла. — Надо дождаться судмедэксперта.
— И ребят из фотолаборатории, — добавил Дженеро.
Полицейские стояли у фонарного столба, глядя на мертвую девушку. Постепенно собралась толпа, хотя было только четверть четвертого утра.
Начали собираться люди. В этом городе, будь то день или ночь, всегда найдутся те, кто не спит. «Прямо как заговорщики, — подумал Дженеро, — в любое время бодрствуют». Четверо патрульных, что откликнулись на вызов Кареллы по телефону 10-29, деловито сооружали ограждение, стараясь оттеснить толпу. Кто-то из зрителей решил, что висит не настоящая девушка — муляж или что-нибудь в этом роде, и поделился своими соображениями: «Наверное, снимают кино или что-нибудь такое. Телефильм. В этом городе постоянно что-нибудь снимают. Это очень красивый город». Девушка по-прежнему вращалась на веревке.
— Как можно повесить человека на улице, — спросил Монро, — чтобы никто не увидел?
Кареллу тоже интересовал этот вопрос.
— Может, она сама повесилась? — предположил Моноган.
— Тогда куда делась лестница или какая-нибудь другая подставка? — спросил Монро.
— У нас здесь, на Восемьдесят седьмом участке, вполне можно повеситься, а потом кто-нибудь стащит лестницу.
— Так или иначе факт повешения налицо.
— Как это — «факт повешения»?
— Когда человек вешается, говорят, что произошло повешение.
— С чего это ты взял?
— Это все знают.
— Факт повешения?
— Вот именно.
— Звучит как-то неправильно. Факт повешения.
— Тем не менее, это так.
— Ну а вешая пиджак на вешалку, ты что же говоришь: «Я произвел повешение пиджака»? Нет, ты скажешь просто: «Я повесил пиджак».
— И это совсем другое дело.
— Как это другое?
— Другое, потому что, когда кого-то вешают или кто-то вешается, этот кто-то называется повешенным, а не висящим.
Кто из них прав, Дженеро не знал, но разговор ему понравился. Карелла, как всегда, с непокрытой головой, расхаживал вокруг столба, поглядывая на тротуар и на полотно улицы. «Что он там собирается отыскать? — подумал Дженеро. — Обычное содержимое канавы: окурки, обертки от жвачки, смятые бумажные стаканчики. Городской хлам».
— Ладно, что будем делать? — спросил Моноган. — Глупо же торчать тут, пока не появится судмедэксперт. — Он посмотрел на часы. — Ты когда его вызвал, Карелла?
— Без трех три.
— А секунд сколько было?
Моноган расхохотался. Дженеро посмотрел на часы.
— Двенадцать минут назад, — уточнил он.
— Ну так и где же этот деятель?
Воспользовавшись тем, что один из патрульных отвернулся, из толпы зрителей, скопившихся за загородкой, выступил один человек и решительно зашагал к детективам, сбившимся в кучку около столба. Он был явно делегирован публикой. Делегат, как и большинство жителей этого города, когда обращаются к полицейским, принял почтительный вид.
— Извините, сэр, — обратился он к Моногану, — не можете ли вы сказать мне, что здесь произошло?
— Отвяжись, — раздраженно ответил Моноган.
— Вернитесь за ограждение, — попросил Монро.
— Юная дама мертва? — спросил мужчина.
— Нет, она учится летать, — съязвил Моноган.
— Она обвязалась ремнем безопасности и учится летать, — подхватил Монро.
— Вот-вот взмахнет руками. Возвращайтесь на место и оттуда все увидите, — продолжал Моноган.
Человек поднял голову и посмотрел на вращающееся тело. Ему не показалось, что девушка учится летать. Но так или иначе, он вернулся за ограждение и передал услышанное остальным.
— Тут раньше вешали? — спросил Моноган Кареллу.
— Имели ли место факты повешения? — уточнил Монро.
— Двое или трое повесились, — ответил Карелла. — Но на этот случай ничего похожего.
— Для настоящего повешения нужна настоящая подставка, — пояснил Монро. — Твои самоубийцы что, — взбираются на стул, обвязывают шею веревкой и спрыгивают на пол? Так не повесишься, так задушишься. А для повешения нужна хорошая подставка.
— Как это? — удивился Дженеро. Ему было интересно. «Слушай внимательно, — говорила ему мать, — только так чему-нибудь научишься».
— Потому что, когда вешают по-настоящему, веревка... узел...
— Здесь-то настоящий, профессиональный узел, — проговорил Моноган, взглянув наверх.
— Подставку выбивают из-под ног, узел затягивается на шее, ломаются позвонки, вот как это делается. Но нужна высокая подставка, метра два или больше, потому что иначе веревка просто удушит. На свете полно самоубийц-любителей, они просто удавливаются. Чтобы убить себя как следует, надо знать, как это делается.
— У меня был один случай — парень загнал себе нож в сердце, — вспомнил Моноган.
— Ну и что?
— Да так, к слову пришлось.
— Да, всякое бывает, — заметил Дженеро, стараясь говорить как человек бывалый, много повидавший.
— Да уж точно, сынок, — благосклонно поддержал его Моноган.
— А вот и наш трупный доктор, — сказал Монро.
— Самое время, — откликнулся Моноган, в очередной раз взглянув на часы.
Помощника судебного медицинского эксперта звали Пол Блейни. Вызвав сюда, его оторвали от покера, который затянулся на всю ночь. Особенно это не понравилось ему потому, что звонок раздался как раз, когда он собрал фул — три короля при двух тройках. Он настоял, чтобы сдачу доиграли, и проиграл, налетев на каре в валетах. Блейни был коротышка с жидкими черными усиками, глазами, которые при определенном освещении казались фиолетовыми, и совершенно лысым черепом, сверкавшим под матовыми лампами. Он коротко кивнул всем четверым и, подняв голову, посмотрел на девушку.
— Ну, и что от меня требуется? — спросил он. — Хотите, чтобы я взобрался на столб?
— Говорил же я, что надо снять ее, — сказал Моноган.
— Да лучше бы подождать ребят из лаборатории, — возразил Карелла.
— Зачем?
— Они захотят осмотреть веревку.
— Ты когда-нибудь слышал, что на веревке остаются отпечатки пальцев? — спросил Моноган.
— Нет, но...
— Ну так и давайте снимать ее.
Блейни заколебался. Он снова посмотрел на мертвое тело, потом перевел взгляд на Кареллу.
— Может, они знают, что это за узел? — предположил Карелла.
— Этот узел завязан профессионалом, — сказал Моноган. — Это всякому ясно. Ты что, в кино не ходишь? Телевизор никогда не включаешь?
— Да нет, я про другой конец говорю. Про тот, что обвязан вокруг столба. Другой конец веревки, понимаешь?
Блейни взглянул на часы.
— А я играл в покер, — сказал он, ни к кому не обращаясь.
Через десять минут подъехала машина летучего отряда. К этому времени тут уже были три радиофицированных полицейских автомобиля и машина скорой помощи. Люди за оградой затаили дыхание. Всем не терпелось увидеть, как будут опускать мертвую девушку на землю. Надо ведь выяснить, впрямь ли она мертва или здесь просто снимают кино. Никто среди зрителей не видел прежде человека, висящего на столбе. А большинство вообще не видели, чтобы кто-нибудь висел, неважно, где. А вот девушка висела и выглядела как взаправдашняя, и еще выглядела как мертвая. Ребята из фотолаборатории сделали снимки тела, пофотографировали вокруг фонарного столба и принялись за обмотанную вокруг него веревку. Поговорив накоротке с Кареллой, они решили, что узел лучше не трогать; тело можно снять и не развязывая, а в лаборатории они займутся этим узлом более основательно. Сейчас веревку можно просто перерезать.
Моноган, заложив руки в карманы и согласно кивая, расхаживал с видом праведника: разве он с самого начала не предлагал так сделать? К этому времени подошла машина срочных вызовов, сержант отцепил от борта лестницу и спросил у одного из техников, где обрезать веревку. Техник ткнул в точку где-то посредине: между узлом, который был завязан на шее девушки, и тем, который прикреплял веревку к столбу. Полицейские растянули внизу страховочную сетку, сержант влез на столб и перерезал веревку острым ножом. Тело упало на сетку. Толпа за загородкой шумно вздохнула.
Блейни осмотрел тело девушки, констатировал смерть, предположительно, до вскрытия, от перелома шейных позвонков.
Было начало пятого утра, когда машина скорой помощи повезла тело девушки в морг.
* * *
Первый раз — всегда самый легкий. Действует эффект полной внезапности, никому из этих женщин и в голову не приходит, что такое может случиться с ними, пусть даже в этом городе, где, как им, несомненно, известно, такое случается сплошь и рядом. Все, что от него требуется, — подстеречь их, показать им нож, — и они тут же раскисают.
Но потом все становится труднее, намного труднее. Требуется большое терпение.
Иные, после первого раза, носа из дома не кажут; так напуганы первым случаем, так боятся, что он может повториться. Через несколько недель, иногда через месяц они снова появляются на улице, как правило, в сопровождении мужа или приятеля, и только днем. Ночью все еще боятся. Требуется терпение.
И еще... Надо сверяться с календарем.
В конце концов, после первого раза они оправляются от удара и снова отваживаются ходить в одиночку в темноте. А он ждет, конечно, он поджидает их, и шок на этот раз получается еще сильнее, ведь молния в одно и то же место дважды не ударяет, верно? Наверное. Ударяет. И во второй раз, если его узнают, а некоторые узнают, обычно умоляют отпустить. Это они-то, кто, дай им только волю, любого обратают, умоляют отпустить их с миром. В этом и состоит весь юмор ситуации. И никто из них не знал, что он сверяется с календарем и что каждое его нападение четко расписано по времени.
После второго раза они выглядят жалкими развалинами. Одни переезжают в другой район, иные вообще бегут из города. Третьи отправляются на длительный отдых. Четвертые испуганно вздрагивают, заслышав, как в трех кварталах от них просигналит автомобиль. Они начинают казаться себе беззащитными жертвами какой-то таинственной злой силы, которая из всей женской половины города выбрала именно их своей мишенью. Одна наняла охранника. Ну а остальные? Что же, все забывается, и жизнь идет дальше. Сначала выходишь на несколько часов из квартиры днем, от дома стараешься не удаляться, затем эти часы растягиваются, а маршруты удлиняются, и вот уже ты живешь прежней, нормальной жизнью, хотя все еще боишься ночи и, как стемнеет, выходишь только в сопровождении друзей или родственников. Наконец, тебе кажется, что ты снова в безопасности, все позади, и после того, как выходишь несколько раз одна вечером на улицу и ничего с тобой не случается, решаешь, что все осталось в прошлом: да, верно, попалась ты дважды, но, пусть хоть миллион лет пройдет, в третий раз это не повторится. Но ты не знаешь, что он следит за календарем и что это случится снова, потому что он очень терпелив, и торопиться ему некуда.
В третий раз одна отбивалась так, будто жизнь ее зависела от того, возьмет он ее или нет. Эту пришлось полоснуть. Он полоснул ее ножом по лицу, и тут же она кончила визжать и, всхлипывая и истекая кровью, перестала сопротивляться. Другая в третий раз предлагала совершенно фантастические деньги, лишь бы он отпустил ее. Но он взял свое, а через неделю снова достал ее, на этот раз у нее дома, он знал, что она живет одна, и добился своего в четвертый раз. Это был рекорд. После третьего раза обычно ничего не получалось, потому что теперь они понимали, что выбирают их не наугад, что они не случайные жертвы, за ними охотятся специально, и если было три случая, то может быть и четыре, и пять, и десять, и нет силы, способной помешать ему добиться того, чего он хочет.
Ему же требовалось только терпение. И не забывать про календарь. Фиксировать даты. Только однажды ему удалось добиться полного успеха с первого раза.
Потом он не выпускал ее из вида. Он знал, куда она отправилась. Он знал, что успех на его стороне. Тогда он оставил ее, и только издали наблюдал. А позднее убедился, что ей пришлось делать именно то, что он наметил с самого начала, и, увидев ее месяц спустя, да и то издали, испытал ликующее ощущение триумфа, и понял, что его план надежен и что он будет добиваться успеха снова и снова.
Сегодняшнюю звали Мэри Холдингс. Он изнасиловал ее дважды. Первый раз в июне. Для точности, десятого июня, в пятницу вечером, он отметил день и дату в календаре. Она поздно отправилась за покупками и вышла из магазина с сумкой, полной продуктов. Тут-то он уволок ее с тротуара на затемненную аллею. Он показал ей нож, приставил к горлу, и она сдалась без звука, а свертки раскатились из порванной сумки по мостовой. В отличие от большинства, после первого раза она не сдалась. Уже через неделю ее снова можно было увидеть на улице, одну и вечером. Но теперь она была поосторожнее. Даже несколько вызывающе боролась она со страхом, не отворачиваясь от того, что случилось, отказываясь поддаться испугу, полная решимости жить, как жила до его появления.
В следующий раз он изнасиловал ее шестнадцатого сентября, снова в пятницу. И снова сделал отметки в календаре. Она пошла в кино с подругой, на ранний сеанс. Фильм кончился в половине или без четверти десять. Она проводила подругу домой и двинулась вверх по улице, в сторону ярко освещенного перекрестка, а он тут как тут. И снова она не издала ни звука. Но на сей раз вся задрожала как осиновый лист, когда он разодрал ей колготки и засунул.
Шестнадцатое сентября было три недели назад.
И все это время он старался не выпускать ее из вида. Отметил, что теперь она и днем не выходит одна. А уж в темноте — только с мужчиной, иногда с двумя. Он по одному виду мог сказать, что она все еще начеку, все время оглядывается, переходит на другую сторону, если видит, что навстречу идет мужчина. Очень насторожена, очень аккуратна; явно решила не допустить ничего подобного в третий раз.
В прошлую субботу он проследовал за ней в центр, к главному полицейскому управлению. Наверное, хочет поподробнее рассказать о тех двух случаях. Дождавшись, пока она выйдет, он снова последовал за девушкой, и с удивлением увидел, что она входит в оружейную лавку, показывает хозяину какую-то бумажку и начинает разглядывать пистолеты, которые тот достает из-под прилавка. Стало быть, в управлении ей понадобилось разрешение на ношение оружия! Она покупает пистолет! Увидев, что выбор сделан, он улыбнулся. Он понял, что скоро она снова выйдет из дома, и снова вечером, и снова одна, только на сей раз в сумочке будет пистолет и она будет думать, будто защитилась от него.
Но он ошибся.
Всю эту неделю она безвылазно просидела дома. Ночной город, похоже, и впрямь доконал ее, она носа не рискует показать одна, а впрочем, и не одна, и в придачу пистолет в сумочке. Явно не хочет рисковать. Листки календаря с шелестом переворачиваются. Неделя летела быстро, и седьмое октября приближалось неудержимо. Он знал, взять ее можно будет только дома, как это уже было с той, что попалась ему четыре раза. Сегодня как раз седьмое октября, наконец-то день настал: хорошее время, хотя, собственно, седьмое только наступает, всего без четверти пять утра. Сегодня у нее будет третье представление. Потом еще раз или два, и все. Готова. Разве что в Монголию сбежит.
Сегодня он возьмет ее в ее собственной кровати.
Глава 2
Женщина-полицейский проводила Мэри Холдингс в госпиталь, в морг которого для последующего вскрытия менее трех часов назад привезли неопознанную висельницу. Звали женщину-полицейского Эстер Файн. Приземистая, крепко сбитая, ростом и бицепсами она напоминала борца; ей было двадцать восемь лет, с лица все еще не сошли угри, прямо-таки не женщина, а огненно-красный пожарный кран. Подобно многим своим коллегам-мужчинам, она была убеждена, что никого не насилуют против собственной воли, а уж три раза за пять месяцев тем более. О том, что Мэри Холдингс изнасиловали трижды, ей сказали еще в отделении. У Эстер Файн была одна заветная мечта — разжиться Магнумом 357 калибра — в этом городе такой тип оружия был запрещен полицейским управлением. Иногда она подумывала о том, чтобы перебраться в Техас или в Хьюстон. Уж там-то знают, какое оружие нужно полицейскому офицеру, чтобы чувствовать себя в безопасности.
Пластиковая коробка имела десять сантиметров в ширину, пятнадцать в длину и три в глубину; крышка открывалась при повороте двух пластмассовых кнопок в противоположные стороны. Сверху и сбоку у одного из углов была прикреплена узкая лента с надписью: «Опечатано. Разрезать здесь». Еще сверху был приклеен разграфленный лист бумаги, указывающий на назначение и содержимое коробки: «Джонсон. Дело об изнасиловании. Вещественные доказательства». Медсестра спросила у Эстер номер дела. Эстер ответила, и та заполнила соответствующую графу. Она спросила Мэри, как ее зовут, и внесла имя в графу: «Имя объекта». Потом спросила, какое правонарушение совершено. «Изнасилование», — резко бросила Эстер, хотя сама ни на йоту в это не верила. Сестра заполнила графы «Дата происшествия» и «Время происшествия». Затем расписалась и обозначила место «Главный муниципальный госпиталь». После этого она взяла скальпель и срезала печать.
Суворов Виктор
Внутри оказались инструмент для взятия анализов, два стекла для исследования мазков в контейнере, пластмассовая гребенка, мешочек для лобковых волос, белый заклеенный конверт, помеченный литерой \"А\", и еще один такой же конверт с литерой \"Б\", целлофановый мешочек, содержимое которого составляли марлевая подушечка, голубая губка, буклет со сводом правил и две полоски бумаги, на которых белым на темном фоне было напечатано:
Интервью с Виктором Суворовым
«Внимание! Не вскрывать! Полицейская печать».
Сестра, бравшая анализы, с правилами была знакома. Мэри Холдингс тоже.
Сокращения:
Дрожа всем телом, Мэри села в гинекологическое кресло и сняла порванные колготки. Сестра велела ей не нервничать, больно не будет; в ответ Мэри пробормотала что-то невнятное, опустила ноги на специальные подставки и глубоко, безнадежно вздохнула. При помощи соответствующего инструмента сестра взяла два вагинальных мазка и нанесла их на стекла, предварительно подсушив последние, как положено по инструкции; затем положила стекла обратно в пластмассовый контейнер. Потом она вновь написала имя Мэри в графе «Объект» анкеты, прикрепленной к контейнеру, проставила дату, расписалась и положила контейнер в целлофановый пакет. Нажав на педаль мусорного ведра, она выбросила использованные инструменты.
* В.Р. - Владимир Резун (Виктор Суворов)
— Нам понадобятся эти колготки, — сказала Эстер.
* А.Т. - украинский тележурналист Александр Ткаченко
— Что-что? — переспросила сестра.
Говорит журналист Владимир Скачко:
— Как вещественное доказательство.
— Что ж, вам виднее.
Сегодня Виктор Суворов напоминает того, кем он последние 20 лет и есть - мирный преподаватель, почетный академик, доктор и профессор нескольких университетов по обе стороны океана. Виктора Суворова все это время официально считали изменником, как в России, так и в Украине, и он жил под страхом смерной казни. И только в этом году в России было публично сказано, что такого приговора разведчику Резуну нет. Но Виктор Суворов все равно хочет оправдаться и все обьяснить.
— Это уж точно. — Эстер подобрала колготки и положила их в пакет для вещественных доказательств. Колготки были черного цвета, обшитые черным кружевом, и это только укрепило уверенность Эстер, что никого не насилуют против собственной воли.
Инструкция на конверте «Лобковые волосы» была напечатана красными буквами. Здесь были те же графы, что и в анкете, прикрепленной к пакету для вещественных доказательств. Сестра заполнила анкету, продублировав уже внесенные сведения, затем вскрыла конверт и подставила его под влагалище Мэри. Она провела несколько раз пластмассовым гребнем по лобковым волосам, так, чтобы несколько волосков упали в раскрытый конверт. Затем положила туда же гребень, заклеила конверт и вместе с контейнером положила его в общий пакет.
В.Р. Мне трудно сказать, почему Россия считает меня предателем и недавно вот в Черкасской области город Смела, обьявил мне войну. Считают... да-да... вы знаете Смелянск? Вот, говорят предатель и так далее, и предателей надо убивать (я с этим полностью согласен), но тут надо тоже задать вопрос, вот какой. Вот допустим Борис Николаевич Ельцин... Он подписал бумагу и после того как он подписал эту бумагу не стало Советского Союза - завалилось правда? Нужно его считать предателем или нет?
Поскольку несколько лобковых волосков могли пристать к телу, сестра взяла специальные щипчики, отрезала кусочек губки и легко протерла им весь лобок. Далее, еще раз продублировала уже дважды сделанные записи, положила щипчики назад в общий пакет, а губку, вслед за инструментом, бросила в мусорную корзину. Мэри все еще дрожала. Казалось, ей теперь до конца жизни не успокоиться.
А.Т. Но Вас действительно многие считают предателем в том числе и на Украине, как Вы к этому относитесь?
— Нам понадобится еще один образец ваших лобковых волос, — сказала сестра. — Сами сделаете, или хотите, чтобы я?
В.Р. Я нанес вред Советскому Союзу я это действительно признаю. Так было. Руку я приложил к этому делу, но допустим его считают предателем, но выбрали президентом - ну и меня кем-то выберите - почему нет? (Смеется) Или вот, допустим, пан Кравчук, вот подписал тот же документ и Советского Союза не стало - является ли он предателем? Ну русских мне трудно понять, но украинцы...! Я говорю: \"Украiна, мати рiдна, у чому я перед тобою винуватый?\" Что я сделал Украине?
Мэри кивнула.
А.Т. Как это все-таки произошло, какое это состояние, когда переходишь из одного качественного состояния в другое?
— Так как же, дорогая? — не поняла сестра.
Мэри покачала головой.
В.Р. Как это состояние? Ну, понимаете, это можно сравнить вообще-то с самоубийством. Нет одной причины... Или вернее она есть. Но можно о самоубийстве... Но уйти - это один раз в жизни, как самоубийство. Это ужасно, это, я никому не советую. Так вот, всю жизнь можно думать-думать-думать об этом и никогда не совершить...
— Хотите, чтобы я?
А.Т. Но все-таки у Вас могла сложиться блестящая карьера...
Мэри снова кивнула. На втором конверте слова «Лобковые волосы» были напечатаны синими буквами. Отличие заключалось только в том, что вместо знака \"А\" и слова «Вычесывание» здесь стоял знак \"Б\" и слово «Стандарт». Повторилась все та же процедура с заполнением карточки, а затем сестра решительно дернула несколько лобковых волосков Мэри. Отрезать запрещалось; сестра вырвала десять-двадцать волосков. Мэри издала краткий, судорожный вздох. Сестра положила их в конверт и заклеила.
В.Р. Да потому что, наша коммунистическая пропаганда вот это во мне, как чернобыльский реактор... Знаете энергоблок номер четыре?
— Ну вот, почти все, — сказала она.
А.Т. А где Вы учились актерскому мастерству?
Эстер Файн внимательно наблюдала за происходящим. Сестра открыла пластиковую коробку, на которой было написано: «Семенная жидкость», вынула маленькую синюю наклейку, пропитала марлевую подушечку дистиллированной водой, обтерла Мэри лобок и спросила:
В.Р. Нет, я не учился - я был разведчиком.
— Мне проверить пробы здесь или этим займутся в лаборатории?
(реклама)
— На этот счет мне никто ничего не говорил, — откликнулась Эстер.
— Может, сделаем все здесь и покончим с этим? — спросила сестра.
В.Р. В 22 года я попал в номенклатуру ЦК КПСС. И это рекорд. Сын Сталина - в 27. А я в 22 - такого не было никогда... В двадцать два года номенклатура Центрального Комитета Комммунистической Партии Советского Союза. В книге я пишу, что я старшим лейтенантом был... А на самом деле был лейтенантом еще. Две звездочки было... Вот... номенклатура ЦК... Так вот, в армии это нужно быть командиром дивизии, генерал-майором, чтоб номенклатура ЦК... Ну так вот, взошел туда...
— Почему бы нет?
А.Т. А почему все-таки попали Вы? Вы задавали себе этот вопрос?
Сестра надорвала голубоватую пачку, в которой оказалась бумага, пропитанная активированной фосфорной кислотой, и прижала на секунду листок к подушечке. Затем отлепила листок и посмотрела на него.
В.Р. Я не знаю... (Смеется, шутит) Наверно я уж такой красивый! Я не знаю, но... Когда я... Я не хочу хвалиться, я не хочу, вот чтобы сейчас люди смотрели... Но, в одной из моих характеристик записано отзыв начальника Главного Разведывательного Управления Генерального Штаба вооруженных сил Советского Союза генерала армии Ивашутина Петра Ивановича. Он написал так: \"Наш корреспондент из Женевы\". Так это в шутку это было написано - \"наш собственный корреспондет в Женеве\". Вот, не от того, что я вербовал, а от того, что я - аналитик. Так что мне может быть и сдавать некого было, агентуры там много. Но чемоданы я носил с деньгами, но ни один из них не унес...
— Ну, и что все это значит? — спросила Эстер.
— Если там есть семенная жидкость, цвет сразу изменится.
Говорит журналист Владимир Скачко:
— И какой цвет должен быть?
— Да вот же, все видно.
Родился Владимир Резун на Дальнем Востоке в семье кадровых военных, которая со временем переехала в Черкассы. Отец Богдан Васильевич и мать Вера Спиридоновна, познакомились и поженились на войне. Четыре раза тяжело раненый отец дослужил до пенсии. Всю жизнь он собирал и читал военные мемуары. Суворовцем стал старший брат - Александр. Это и определило судьбу младшего - Владимира.
Бумага приобрела густой алый оттенок — в точности повторяющий цвет шрифта на пластмассовой коробке.
— Итак? — спросила Эстер.
Рассказывает Александр Резун - родной брат Владимира Резуна:
— Реакция положительная, — ответила сестра и положила холщовую подушечку вместе с пачкой бумаги назад в целлофановый мешок.
И когда он меня увидал в форме, он загорелся этим вопросом и он сразу сказал, что я тоже буду суворовцем. И когда подошла так сказать возможность, время подошло возраст, тогда после четвертого класса принимали в суворовское училище, он сам здесь, не отец не мать, когда он этот вопрос поднял, они ему сказали хватит нам одного. Тогда он сам пошел в военкомат и все уже пробил там все... и медкомиссию... и документы сдал. Он пришел домой и сказал, что завтра я еду поступать в суворовское училище. Т.е. он отца с матерью поставил перед фактом.
— В лаборатории, наверное, проведут еще один анализ, но вообще-то и так все ясно. Спасибо, дорогая, — она повернулась к Мэри, — вы прекрасно себя вели.
Говорит журналист Владимир Скачко:
Теперь все вещественные доказательства были на месте. Сестра привинтила на место крышку, взяла две красные полицейские печати, сняла защитную пленку.
— Вы свидетельница, — сказала она Эстер, передала ей запечатанную коробку и выбросила в урну инструкцию. — Все, дорогая, — обратилась она к Мэри. — Можете идти.
Дальше было Киевское высшее общевойсковое командное училище. Служба молодого армейского разведчика на чехословацкой границе. И Аквариум. За это время Владимир поженися с Татьяной Корж, у него родилось двое детей. Жизнь набирала самостоятельные обороты. Но первые его глобальные сомнения насчет советской системы, насчет второй мировой войны, возникли в разговорах с отцом.
— Куда?
Рассказывает мать Владимира Резуна:
— Назад, в участок, — сказала Эстер. — Должен подойти детектив из отдела, расследующего изнасилования.
Он очень много читал, когда он приезжал домой из суворовского училища, у них с отцом очень было много... И беседовали они и спорили они... У них всегда, всегда разговоров было... \"Мать ты иди отдыхай, а мы еще посидим поговорим\".
Мэри села.
А.Т. Вы должны были проходить серьезную идеологическую обработку и откуда у Вас этот интерес к свободе и реальным фактам.
— Я... — она растерянно поглядела по сторонам.
(в этом месте грубая монтажная склейка)
— Да, дорогая? — спросила сестра.
Это генетическая память украинца или какие-то личные мотивы у Вас сыграли?
— Колготки. Где мои колготки?
— Вот они. Это вещественное доказательство.
В.Р. Это очень возможно... У меня дед Василий Андреевич мой, всю жизнь проработал кузнецом в колхозе в Днепропетровской области Солонянский район. И у него в конце жизни у него дрожали руки. И ему советская власть назначила пенсию, я не знаю сколько... Это было что-то очень стыдное что-то или 8 рублей... Что-то вот такое ему было. У него дрожали руки, потому что он... не знаю... 50 лет стучал молотом в колхозе. Вот. Он рассказывал мне, дед, про коллективизацию. Он рассказывал мне, да. А отец мой, Богдан Васильевич, который умер вот в декабре месяце, прошлом, он мне рассказывал, когда он вступил в комсомол, перед войной, вступил в комсомол. И приходит, деду моему, своему отцу, рассказывает: \"Вот я вступил в комсомол\". Отец ему говорит: \"Запомни Богданэ, там наверху сидят бандиты, а здесь у нас босяки, правят\". Вот так. И то, что нами правили бандиты и босяки, я не должен наверное вам этого обьяснять...
— Но я же не могу без колготок.
Говорит журналист Владимир Скачко:
Эстер посмотрела на сестру и неохотно протянула Мэри большой пакет с вещественными доказательствами. Мэри принялась натягивать свои разорванные колготки, а Эстер прошептала на ухо сестре:
После Аквариума были 4 года работы в резидиентуре ГРУ в Женеве, столице мирового шпионажа, где и запутался детективный клубок таинственных противоречий и загадок в судьбе Виктора Суворова. И первая из них - его бегство на Запад. Одним утром он просто исчез из своей квартиры вместе с женой и детьми. Сам Суворов причиной побега сначала назвал приход нового шефа резедентуры Бориса Александрова брата помощника и советника Леонида Брежнева. Карьериста и дилетанта за ошибки которого, должен был бы отвечать Виктор Суворов. Сегодня он говорит, что убежал, потому что хотел написать главную книгу своей жизни \"Ледокол\" и подводит под все идеологичную антикоммунистическую базу, отметая всякие обвинения в измене.
— Форточку нужно лучше закрывать.
А.Т. А Вас самого не мучило ощущение то, что Вы идете и против страны, не столько против системы как бы, а именно против страны?
Мэри, вроде, не услышала этих слов.
* * *
В.Р. Это очень хороший красивый вопрос. Но давайте так, вот в 91 году валится система, Вы бы встали с оружием в руках защищать коммунистическую систему? - Нет. И я тоже нет. И я считал раньше Вас на 13 лет, раньше Вас, что это гнилая система, она должна умереть. Как вы считали. Как мать-Украина считала. Мы должны из Советского Союза выйти. Просто все выходили толпой, а я выходил индивидуально.
Когда в инспекторской Восемьдесят седьмого участка появилась женщина-полицейский из отдела по расследованию случаев изнасилования, здесь было еще относительно тихо. Правда, часы показывали только восемь утра.
А.Т. То есть Вы считаете себя провидцем?
Ночная смена свое отработала, и Дженеро поспешил домой, оставив Кареллу печатать рапорт. Полицейские из дневной смены, готовясь приступить к работе, пили традиционный кофе.
В.Р. Нет, просто я считал, что эта система должна умереть. Она должна умереть. Советский Союз. Мы идем в пропасть.
Это были Коттон Хейз, Берт Клинг, Мейер Мейер и Артур Браун, но Мейер и Браун только расписались в журнале и тут же ушли допрашивать жертву вооруженного ограбления. А Хейз и Клинг устроились за столом последнего — один уселся на стул, другой облокотился на угол. Оба пили кофе из бумажных стаканчиков, когда вошла их коллега из отдела изнасилований.
А.Т. А что Вы доказали, когда ушли? Вы рассказали секреты и именно этим Вы доказали, что Вы правы, Вашу правоту?
— Насчет Мэри Холдингс с кем поговорить? — спросила она.
В.Р. \"Красная звезда\" пишет - вот выдал гад секреты. И так далее и так далее. Я говорю, ребята, давайте так разберемся... У нас в Советском Союзе было Особое Совещание при товарище Сталине - ОСО. Хватают человека ночью, там ОСО дало ему \"вышак\", или 15 лет, или 10 лет, и человек пропал. И все. Здесь в Британии, арестовать человека, так просто вот, за здорово живешь, нельзя. Нужно арестовать и судить. И я, когда \"Красная звезда\" говорит, что ты пришел гад, ты все раззвонил, все рассказал и тайны все открыл... Я говорю: \"Хорошо ребята назовите фамилию, какой-нибудь Джон Вуд, которого судили вот вследствии того, что я ушел.
Хейз повернулся к турникету, ведущему в комнату. На вид женщине было года тридцать четыре — темноглазая брюнетка в очках. Из-под расстегнутой куртки защитного цвета виднелось синее платье, на ногах — под цвет ему туфли на невысоких каблуках. На плече болталась голубая сумка, женщина прижимала ее к бедру.
А.Т. То есть Вы утверждаете, что не сдали никого из агентуры?
— А что, изнасилование? — поинтересовался Хейз.
В.Р. Нет - стоп. Я говорю, вы назовите ребята - я ничего не утверждаю. Вы назовите - тогда я с вами буду спорить. Назовете, нет? Тогда они сразу заткнулись. Они так сразу м-м-м...
Женщина кивнула и прошла в комнату.
А.Т. И все-таки, что Вы им рассказали, что сдали?
— Меня зовут Энни Ролз, — представившись, она двинулась к мужчинам.
Карелла, писавший что-то у себя за столом, на секунду поднял голову и тут же вернулся к машинке.
В.Р. Я им рассказал, что Советский Союз скоро должен сдохнуть. Украина будет независимым государством. \"Незалэжным\". Но они мне страшно не поверили. Говорят: \"Ну что ты!\" Я-то, вообще-то, в принципе, я знал, что это рухнет. Я знал, что это рухнет. Я разведчик и аналитик. Я знал, что он развалится. Но не хотел строить иллюзии, что при моей жизни развалиться... Но, как он мог не развалиться, если мы торговали ресурсами, которые принадлежат не только нам, но будущим поколениям. Гнали лес, нефть, газ, золото, танки, самолеты, ракеты, все.
— Лишней чашечки кофе не найдется? — поинтересовалась она.
А.Т. Но Вы до сих пор чему-то учите британских разведчиков?
В.Р. Учу, как воевать на фронте, как нужно бить коммунистов. Если коммунисты или какие-то там тоталитарные силы на Украине, в Беларуссии, в России пойдут войной против западного мира, который так хорошо живет, не на кого не нападает, если они пойдут войной, то я не только буду там лекции читать я возьму автомат и пойду воевать против коммунистов. Я буду их убивать. Сам.
— Коттон Хейз, — Хейз протянул руку.
А.Т. Но ведь это в основном Ваши бывшие сограждане?!
Энни крепко пожала ее и посмотрела ему прямо в глаза. «Метр восемьдесят, наверное, с небольшим, — прикинула Энни, — глаза голубые, рыжий, а над левым виском в волосах светлая полоска, наверное, след от ожога». А Хейз подумал, что не прочь бы с ней переспать. Ему такие нравились: стройные, узкобедрые и с маленькой грудью. «Интересно, в каком она чине, — мельком подумал Хейз, — может быть, выше моего».
(в этом месте грубая монтажная склейка, видимо было уточнение, кого именно из бывших сограждан будет убивать Резун.)
— Берт Клинг, — протянул руку Клинг и кивнул: мол, кофе сейчас будет.
В.Р. Да-да - а Вы не будете убивать, если они пойдут?
«Вроде, славные ребята, — подумала Энни. — Этот Клинг ростом почти с Хейза, и такой же широкоплечий, волосы светлые, а глаза, пожалуй, карие; на вид парень с фермы. Да и тот, что склонился над машинкой, тоже ничего себе, только есть в его внешности что-то китайское. И к тому же на левой руке у него обручальное кольцо».
А.Т. Я в этом не уверен.
— Это к вам обратилась потерпевшая? — спросила Энни.
В.Р. А я буду. И буду вешать. \"Комуняку на гiлляку!\" Все. Буду вешать. Так вот, и вот я говорю, если коммунисты нападут на западный мир - я буду воевать, пойду в танк заряжающим простым. Если возьмут. А если они не нападут, то мои лекции никому никакого вреда не принесут. Не надо нападать вот и все.
— К О\'Брайану. Но он уже ушел, — откликнулся Хейз.
Говорит журналист Владимир Скачко:
— Вам какой кофе? — спросил Клинг.
Сегодня у Суворова уже есть откровенные враги, которые считают его однозначно клятвопреступником.
— Не слишком крепкий, сахару — одну ложку. Клинг двинулся к кофеварке в дальнем конце коридора. Карелла все еще печатал.
Показывают отрывок из передачи \"Национальный интерес\" говорит Юрий Кобаладзе - сотрудник внешней разведки России:
— И где же жертва? — спросила Энни.
Каждому разведчику военному, разведчику КГБ, противостояла очень мощная контразведка. И господин Резун, как господин Гордиевский и многие другие, которые сейчас выдают себя за борцов за свободу - они все просто эту битву конразведке проиграли. И это детский лепет, когда люди говорят о том, что они не пошли на сотрудничество, они не выдавали друзей они все выдавали, потому что это было правила игры, очень жесткие.
— Ее повезли в муниципальный госпиталь.
Говорит журналист Владимир Скачко:
— Мы раньше не встречались? — поинтересовалась Энни.
Но есть и друзья, преимущественно однокурсники по Аквариуму, убежденные, что измены не было. Один из них - Виктор, попросивши не называть фамилию, рассказал, что молодого Резуна они называли Павликом Морозовым за повышенное чувство справедливости. По мнению однокурсников молодой Резун был с незадубевшей кожей, чтобы работать за границей видеть все противоречия и терпеть.
— Вряд ли, — сказал Хейз и улыбнулся. — Иначе я бы запомнил.
Рассказывает Виктор - однокурсник Владимира Резуна. Его снимают в контражуре, но голос не изменен:
— А мне кажется, встречались, и именно здесь. У вас ведь, вроде много изнасилований?
— Да нет, процент обычный.
Превратить в предателя, как мы понимам, до сих пор его не удалось. 11 томов дела, 200 человек допрошенных и те факты, что он продолжительное время, как мне известно, так сказать и в партии числился и более того - и квартира за ним числилась... И многие другие, говорят о том, что он, т.е. его поступок все же не нашел однозначного решения, определения у органов нашего правосудия, а именно у военной прокуратуры.
— А все же, сколько?
Говорит журналист Владимир Скачко:
— В неделю? В месяц?
Неподалеку от Аквариума есть памятник известному разведчику Рихарду Зорге, которого советское руководство предало и оставило на расправу гестапо, потому что это было выгодно Сталину. С Зорге сегодня сравнивают Виктора Суворова, потому что с одной стороны его возвращение в Москву тоже было невыгодно тем, кто вешал на него чужие проступки, а с другой стороны ГРУ не хотело отдавать своего и даже разрабатывало операцию спасения из рук английской контразведки. Но она была запрещена лично Андреем Громыко.
— В год.
Рассказывает Виктор - однокурсник Владимира Резуна.
— Надо посмотреть досье.
По анализу той обстановки, которая сложилась вокруг Резуна накануне, за день до его исчезновения и после исчезновения, позволяют все же сделать вывод - ОН НЕ ПЕРЕХОДИЛ. Он исчез или может быть был выкраден.
— По городу у нас в прошлом году было тридцать пять тысяч случаев. В среднем по стране — семьдесят пять.
Говорит журналист Владимир Скачко:
Появился Клинг с кофе.
— У меня подруга работает в отряде специального назначения, — сказал он. — Они там вроде как подсадные утки.
Из забвения Владимир Резун вернулся к широкой общественности уже своими книгами, под псевдонимом Виктор Суворов - именно так называли его в военном училище за склонность к аналитике и вдумчивый подход к занятиям по стратегии и тактике. В этих книгах Виктор Суворов и делает основное дело своей жизни ставит под сомнение всю историю второй мировой войны, ломает все стереотипы в подходах к ее изучению.
— Вот как? И как же ее зовут?
Говорит Игорь Геращенко - писатель, бывший дисседент:
— Эйлин Берк.
Книга его \"Ледокол\" и последующие книги , вот чисто исторические - \"Ледокол\", \"День М\" и \"Последняя республика\" это чисто, строго исторические книги. Он умудрился написать их таким образом, что их читают миллионы людей. Не одному историку раньше так не удавалось. И эти книги особенно важны для людей и опасны для тех, кто контролирует общественное мнение не только тем, что он описывает правдиво события так, что у человека нет возможности с ним спорить. Если кто-то высказывается против книг Суворова, читая их, то этот человек непорядочный. Там доказано все, как в арифметике, но Суворов еще и учит людей думать.
— Ну да, конечно. Мы встречались. Такая высокая, рыжая, с зелеными глазами?
— Точно.
В.Р. Вот нам говорили, что армия у нас была обезглавлена. Обезглавленная армия. Танки все устаревшие. Мало их. Самолеты - гробы. К войне не готовы - ну дураки-дураками. А я в своих книгах говорю, что Сталин не дурак, Сталин не трус. Это злодей, но гениальный злодей. И армия у нас не обезглавлена и танки у нас великолепные, и прочее. И вот этого мне Россия простить не может. Польша простила, Болгария простила... Я говорю ребята вы не дураки! Я говорю! Не дураки! А мне нет мы дураки, Сталин - дурак, армия обезглавлена... Главная сказка вообще... главный герой русских сказок это Иванушка-дурачок. А я говорю - это не так, мы умные люди. И мне думается, что Россия мне никогда этого не простит. Я первый человек, который сказал, что мы не дураки.