– Всего три года – и столько барахла? – Гереон покачал головой. – Мне кажется, здесь должен покопаться специалист. Подходящая работа для полицейского.

Бенке кивнула.

– Я пойду наверх и приготовлю нам чай, – сказала она, оставляя квартиранта одного. Он попытался не задумываться над тем, что могли означать ее слова, и снял первый ящик.

Это была его идея – заглянуть в подвал. Любопытство Рата к Кардакову чрезвычайно возросло с момента неожиданной встречи с погибшим Борисом в морге. Зрелище изуродованного тела не выходило у него из головы.

Морг. Еще несколько часов назад его мучили угрызения совести из-за собственного молчания. А потом он сидел у стойки в «Ашингер» на Фридрихштрассе, и ему удалось усыпить совесть парой кружек пива. Он еще раз все основательно обдумал, пытаясь взглянуть на возникшие обстоятельства по возможности по-деловому, и пришел к выводу, что это был знак судьбы. Гереон знал несколько больше, чем убойный отдел, он знал, что погибший в этом городе кого-то искал. Возможно, это был его шанс. Почему бы ему им не воспользоваться? Это ведь важно в жизни – разглядеть шанс и не упустить его. Комиссар вспомнил слова Бруно: «Группа Генната проходит специальный отбор. Чтобы в нее попасть, нужно произвести настоящую сенсацию». Нет, Рат не собирается делать одолжение Бёму и предоставлять специалисту по расследованию убийств свою скудную информацию о погибшем. Он не будет признаваться в нарушении должностных инструкций – напротив, он положит на стол начальника полиции расследованное дело. А для этого он должен сначала больше узнать о своем мистическом предшественнике-арендаторе. И начать надо с практических действий, например, с обыска в собственном подвале.

Спустя полчаса все ящики были вскрыты и стояли возле деревянной перегородки. В большинстве из них лежали книги – почти все на русском языке. Рат не мог прочитать ни одного названия, он не знал кириллицу. Только один фотоальбом о Санкт-Петербурге, или Ленинграде, как этот город назывался теперь, хоть что-то говорил ему. Полицейский удивлялся, что писатель так надолго мог бросить свои книги на произвол судьбы и хранить их в подвале. Только один ящик был заполнен личными вещами. Было там несколько писем, с которыми нечего было делать – тоже все на русском языке. Единственным, что Гереон более-менее мог понять, была дата. Ему бросилось в глаза, что письма не были собраны в хронологическом порядке, а лежали совершенно беспорядочно. Внутри стопки писем он обнаружил программки «Делфи-паласта» на Кантштрассе. Певица Лана Никорос, которая была там широко разрекламирована, таинственно улыбалась на фото, почти как Мона Лиза. Кардаков, похоже, был фанатом этой певицы: у него хранились программки за несколько месяцев – с октября 1928 по март 1929 года.

Кроме этого, Рат обнаружил несколько страниц какой-то рукописи. Видимо, у Кардакова была пишущая машинка с кириллической клавиатурой, но он, скорее всего, взял ее с собой – по крайней мере, в подвале ее не было. Под рукописью лежала папка с фотографиями какого-то молодого человека. Темные, глубоко посаженные глаза над крупным носом, впалые щеки, печально искривленный рот, элегантно изогнутые губы… В его лице было что-то женское. Гереон предположил, что на него смотрел Алексей Иванович Кардаков собственной персоной. Мужчина на снимках хотел походить на поэта, и это ему удалось. Меланхоличный русский взгляд.

Рат взял фотографии и одну из программок «Делфи-паласта», убрал все остальное назад и поднялся вверх по лестнице. Он обнаружил не так много, и ничего из того, что действительно продвинуло бы вперед его поиски, но это было только начало.

Элизабет Бенке была разочарована, когда ее квартирант после чашки чая – без рома – встал, прихватив шляпу и пальто.

– Уже половина десятого, – сказала она, – куда ты собрался в такое время?

– Сегодня пятница, – ответил Гереон, – я иду на танцы.

– С кем? – В голосе хозяйки послышалась ревностная нотка.

Полицейский показал ей фотографию Кардакова.

***

Стояла глубокая ночь. Среди моря ярко освещенных зданий возвышался мрачный силуэт мемориальной церкви. Огромное здание было единственным сооружением в этом квартале, которое не погрузилось в неоновый свет. Казалось, одним лишь своим присутствием оно хотело предостеречь полуночников. Молчащие мрачные каменные стены среди ночного шума. У церкви Рат свернул налево и направился вверх по Курфюрстендамм, протиснувшись через группу громко смеющихся туристов, по которым был хорошо заметен уровень выпитого алкоголя. Комиссар предположил, что они были из Штуттгарта. Во всяком случае, он услышал сильный южнонемецкий акцент, когда один из мужчин сделал непристойное предложение молодой женщине, проходившей мимо и робко смотревшей в сторону.

– Выучи сначала немецкий язык, если хочешь, чтобы тебя лишили невинности, – буркнула в ответ эта женщина, у которой неожиданно исчезла вся робость.

У швабского горлопана покраснели уши, и он, почувствовав себя уязвленным, замолчал. Его попутчики залились грубым смехом. Рат разозлился. Почему почти все провинциалы считали, что в Берлине они должны оторваться по полной программе? В определенном смысле он был рад, что ни одна душа в Кёльне, за исключением его родителей, не знала, что он живет здесь. Это означало, что к нему никто не мог и приехать. Полицейский вполне допускал, что некоторые из его друзей – он бы сказал, его прежних друзей – могли бы повести себя точно так же, как только что это сделали подвыпившие швабы.

Рат взглянул на часы. Было уже за полночь, а он еще не сдвинулся с места. В ногах ощущалась усталость после бесконечно долгого дня. Комиссар методично обошел все русские забегаловки в этом квартале, но успеха это не принесло. Начав свой опрос в маленькой русской ностальгической пивнушке на Нюрнбергерштрассе, Гереон не предполагал, что его ночная акция будет столь непростой. Здесь, в прокуренной пивной с низкими потолками и меню на русском языке, где он сам однажды сидел под портретом царя и ел солянку, он готов был поспорить, что найдет кого-то, кто знает русского, изображенного на фотографии. Этот спор он бы проиграл. Пивная располагалась меньше чем в пяти минутах ходьбы от его квартиры, то есть от квартиры, в которой еще несколько недель тому назад жил Алексей Кардаков, но в ответ Рат слышал только отрицательные ответы. Или русские были стойкими, если кто-то пытался пробиться в их мир, или Кардаков и в самом деле никогда не был здесь. Комиссар склонялся скорее к первой версии, так как в открытых миру местах встреч интеллектуалов он слышал только «нет», когда показывал фотографию Кардакова. Но он был уверен, что такой мужчина, как Алексей Кардаков, заходил в подобные заведения, когда у него возникала потребность в алкоголе или в общении с соотечественниками либо просто было унылое настроение. Шарлоттенбург всегда являлся центром сосредоточения русских в Берлине. Здесь они построили свой собственный мир, мир с русскими книжными лавками, парикмахерскими и кабаками, мир, в котором, чтобы сориентироваться, можно было ни одного слова не говорить по-немецки. Шарлоттенбург немцы называли «параллельной вселенной».

Рат перешел Аугсбургерштрассе и сосчитал свои деньги. Светящаяся надпись «Бар “Какаду”» отражалась на мокрой брусчатке. Перед входом то и дело останавливались такси, высаживавшие людей. Большинство баров в Берлине Гереон до сей поры знал исключительно по долгу службы, и «Какаду» был одним из немногих, в которые он заходил пару раз по собственной инициативе. Однажды вечером, когда комиссар бесцельно бродил вокруг домов, он случайно забрел туда. Ему понравился джаз-бэнд, который играл на небольшой площадке для танцев.

Бар находился в том месте, где Йоахимшталерштрассе и Аугсбургерштрассе выходят на Курфюрстендамм. То есть совсем недалеко от квартиры Рата. Перед возвращением домой он решил чего-нибудь выпить. И это был не чай с ромом.

Когда полицейский вошел, помещение с красно-золотистыми стенами было набито битком. Джаз-бэнд заглушал гул голосов, и несколько пар медленно двигались на танцплощадке в центре зала. Рат огляделся. Все барные табуреты вдоль длинной стойки в задней части помещения были заняты. В стеклянных витринах с подсветкой выделывали пируэты какаду и другие райские птицы, а перед ними, услужливо улыбаясь, принимали заказы проворные бармены.

В «Какаду» заходили преимущественно клиенты с толстыми кошельками: пивная была не из дешевых. Гереон встал между двумя мужчинами, которые, казалось, вот-вот упадут со своих табуретов, и махнул бармену. Тот наклонился к нему, чтобы принять заказ. При этом бармен смотрел на него так, будто Рат был ему знаком. Полицейский понимал, что это не так и что сам он тоже видит его в первый раз – это просто являлось частью сервиса. Каждый должен чувствовать себя здесь, как завсегдатай.

– Один «американо», пожалуйста, – бросил Рат, прислонившись к стойке и вслушиваясь в музыку. И хотя под нее он и сам был готов выйти на танцплощадку, его вдруг сразу одолела усталость. Это было неудивительно, учитывая, что он с раннего утра был на ногах.

Вернулся бармен и поставил бокал на сверкающую стойку. Гереон положил рядом одну марку и вынул фотографию. Теперь у бармена был скучающий вид, а улыбка исчезла с его лица. Он пожал плечами. Конфиденциальность, видимо, тоже относилась к их сервису.

Рат положил рядом с фотографией свое служебное удостоверение, хотя именно здесь ему не хотелось этого делать.

– Вы действительно никогда не видели этого человека? – спросил комиссар.

Сотрудник бара опять пожал плечами:

– Здесь каждый день бывает столько людей…

– Он русский, – пришел ему на помощь Гереон, незаметно положив на стойку еще одну марку.

Бармен еще более незаметно накрыл монету ладонью и придвинулся ближе.

– Русские здесь чаще всего общаются между собой, – прошептал он. – Спросите лучше их, они сидят вон там. – Он указал глазами на конец зала. – Там сзади, в углу, вам должно повезти. Только не говорите им, что узнали это от меня.

Полицейский оглянулся. На другом конце зала за двумя соседними столами сидели примерно десять мужчин и ни одной женщины. Он медленно направился через зал, держа в одной руке бокал, а другую положив в карман брюк. Компания мужчин не обращала на него никакого внимания, углубившись в какую-то явно увлекательную дискуссию. Они говорили по-русски.

– Встреча соотечественников? – спросил Рат, ловя на себе злые взгляды. Разговор мгновенно смолк. – Извините за беспокойство, – продолжил он, указывая на служебный жетон на своем жилете. – Криминальная полиция. Мне нужна от вас кое-какая информация об одном вашем соотечественнике.

Гереон достал из жакета фотографию и сунул ее под нос молодому блондину.

– Вам знаком этот мужчина? – спросил он. – Его зовут Алексей Иванович Кардаков.

Парень посмотрел на комиссара большими голубыми глазами, как будто не понял ни единого слова. В то же время у него был такой вид, словно он точно знал, о чем идет речь.

Двое мужчин, сидевших за соседним столом, встали. Лицо одного из них было обезображено длинным шрамом, который проходил через всю щеку. Это не было обычным рубцом, а являлось скорее следствием более серьезной травмы. Он взглянул на крупноформатное фото.

– Никто здесь не знает этого человека, – сказал мужчина со шрамом.

Рат понял, что он лжет, еще до того, как он закончил фразу.

– Вы совершенно уверены? – указал полицейский на блондина. – Ваш друг просто не понял мой вопрос. Вы не будете так любезны перевести?

– В этом нет необходимости, он вас понял. – Русский напыжился. Под тканью его черного костюма Гереон увидел игру сильных мышц, и эти мышцы готовы были не только играть. – Могу я попросить вас оставить нас в покое? – продолжил человек со шрамом. – Мы, русские, живем здесь своей диаспорой и сами регулируем свои дела. И мы не любим, когда немцы вмешиваются в них.

– Я вмешиваюсь, когда считаю это необходимым, – возразил Рат самым провокационным тоном, какой он только мог избрать в данную минуту.

В какой-то момент он подумал, что обладатель шрама взорвется. Его лицо налилось краской, а рубец побагровел.

– Ваше счастье, что вы полицейский, – сказал он. – Мы уважаем силы порядка. Иначе у вас возникли бы неприятности. – Он сделал театральную паузу. – Большие неприятности. Так со мной никто не разговаривает. Я хорошо запоминаю лица. Молите бога, чтобы вы никогда не встретились мне как частное лицо.

– Я всегда на службе.

– Хороший полицейский не пьет на службе, – сказал русский, указывая на бокал в руке Рата.

– Значит, я плохой полицейский, – ответил тот и сделал глоток кофе. Каким же смешным выглядело поведение этого «хозяина положения»! Гереон не собирался пасовать перед этой мускулистой обезьяной.

Но мужчина со шрамом неожиданно стал более приветливым. Он посмотрел на фото, взял его из руки Рата и изобразил заинтересованный вид.

– Мы бы вам действительно с удовольствием помогли, но, как я уже сказал, никто из нас не видел этого человека.

– Я бы хотел сам спросить об этом ваших друзей, – настаивал комиссар, доставая из пачки «Оверштольц» сигарету.

– В этом нет надобности. Они вам скажут то же самое. – Русский услужливо достал коробок спичек и дал ему прикурить.

Взгляд на группу мужчин подсказал Рату, что этот тип был прав: они действительно скажут то же самое.

– Вы можете оставить фотографию у себя, – сказал он, закурив. – На тот случай, если все же что-то вспомните. Этого никогда не знаешь наперед. – Он допил свой «американо» и поставил бокал на стол среди рюмок для водки. – Я бываю здесь часто. Увидимся.

С этими словами Гереон повернулся и ушел. Впервые за сегодняшний вечер он был уверен, что наткнулся на людей, которые знали Алексея Ивановича Кардакова. Пусть даже они ему в этом никогда не признаются. В этом случае он мог поверить человеку со шрамом: никто в этой компании никогда не откроет рта, чтобы помочь немецкой полиции. По крайней мере, до тех пор, пока рядом находится один из двух мускулистых русских.

Но Рату было все равно. Когда он вышел из «Какаду», его одолела зевота. Возвращаясь на Нюрнбергерштрассе, комиссар был в прекрасном расположении духа, несмотря на усталость. Он вошел во вкус. Наконец-то у него появилась крошечная зацепка! И теперь он к тому же знал, где ему продолжать свои поиски. В кафе «Берлин». Реклама его была на фирменном коробке со спичками.

9

Когда Рат, чуть разбитый и основательно переутомленный, немного опоздав, пришел субботним утром в контору, Вольтер уже сидел на своем месте и стучал на пишущей машинке. Литерные рычаги щелкали по бумаге, как выстрелы пистолета.

– Доброе утро, – сказал Гереон, вешая пальто и шляпу на вешалку возле двери.

Дядя быстро взглянул на него и поднял брови.

– Доброе утро, – ответил он на приветствие. – Ты вчера поздно закончил?

– Пришлось немного задержаться, – ответил Рат. – Штефана еще нет?

– Его не будет. Звонили «политические». – Пишущая машинка застучала дальше, в то время как Вольтер продолжал говорить. – IA его опять затребовала.

– А как же наше расследование?

– Не сегодня. Нравственность подождет. Пока будем заниматься политическими делами. – Бруно продолжал печатать, и по нему было видно, что ему это в тягость. По субботам у Лизелотты Шмит по прозвищу Шмитхен[14] был выходной. Она была его секретаршей, обычно выполнявшей основную часть печатной работы. – Это почти то же самое, что и расследование убийств. Тебе это наверняка доставит удовольствие.

Рат проигнорировал намек.

– Так могу я сейчас написать отчет о моих вчерашних приключениях?

– Пожалуйста. Прусская полиция в этом отношении оснащена наилучшим образом. – Вольтер намекал на письменный стол Гереона, на котором стояла накрытая чехлом пишущая машинка. – Ты не знал, что в нашей инвентарной ведомости значится больше пишущих машинок, чем оружия?

– Только в криминальной полиции или во всей?

Бруно пожал плечами:

– В Германии меня не удивит, если окажется, что даже рейхсвер[15] имеет больше пишущих машинок, чем орудий.

Рат сел за письменный стол и снял чехол с пишущей машинки марки Adler. Довоенная модель. Черный аппарат глазел на него, как враждебное насекомое.

– Так тебе удалось вчера удовлетворить нашего любезного коммунистического доктора? – спросил Дядя, не отрывая взгляда от клавиш.

– Фёлькер «ждет сигнала»[16], – ответил комиссар и стал искать в ящиках стола бумагу.

– Он – молодец! – засмеялся его шеф и наконец закончил печатать.

– Это не я сказал, а доктор Шварц. Он знает «красного» доктора еще со студенческих времен.

– А что еще говорит доктор Шварц? Фёлькер позволил ему спокойно работать?

Рат кивнул.

– Более-менее. Сначала он строил из себя возмущенного коммунистического зануду, но во время вскрытия вел себя на удивление мирно. Даже то, что Шварц над ним постоянно подтрунивал, кажется, его не трогало.

– Конечно, не трогало. Таких людей это никогда не трогает. Поэтому они и стали такими, какие есть.

– Возможно. Но результатом Фёлькер может быть тоже доволен. Он получил именно то, что хотел: одного-единственного выстрела действительно было достаточно, чтобы убить двух женщин. У более молодой женщины пуля пробила грудь и при этом задела сердце. У пожилой женщины прострелено плечо, а умерла она от сердечной недостаточности. Вероятно, испуг.

Дядя сделал брезгливое лицо.

– Что меня больше всего злит, так это то, что коммунисты и этим умудряются спекулировать. И только потому, что социал-демократы не могут нормально спланировать такую акцию. – Он вытащил из машинки лист бумаги. – Может быть, нам это поможет выпутаться, – добавил Бруно и помахал листком. – Кто скажет, что это была не пуля коммунистов? В любом случае она была выпущена не полицейскими.

– Это твой отчет? – спросил Рат. – Уже готов?

Вольтер кивнул.

– Ведь люди Вюндиша хотят, чтобы у них все и сразу лежало на столе.

Регирунгсдиректор[17] Вюндиш руководил политической полицией. Его отделение IA расследовало в том числе и смертельные случаи во время майских столкновений. Рат пробежал глазами текст. Это был образчик полицейской отчетности. Лаконично, объективно, точно. Бруно не забыл детально описать действия Фёлькера, прежде всего тот факт, что это был тот самый врач, который изъял пулю из деревянной перегородки. Он сформулировал это таким образом, что подозрение напрашивалось само собой, будто коммунист подменил пулю. В любом случае ведь он мог бы ее подменить. Таким образом, остроконечная пуля как улика не имела больше особого значения.

– Это была пуля полицейского, – сказал Гереон. Ему не понравилось, как в этом отчете обошли правду. С другой стороны, зачастую иного выхода не бывает. Доктор Фёлькер точно так же исказил бы правду, если бы ему это было выгодно. Во всяком случае, в морге сложилось именно такое впечатление. Но протест в голосе Рата прозвучал совсем неубедительно.

– Остроконечная пуля, какую мы используем в наших карабинах, – согласился с ним Вольтер. – Я ведь сам носил ее на баллистическую экспертизу. Ту саму остроконечную пулю, которую мне отдал коммунист. И что это доказывает? Кроме того, что некоторые коммунисты имеют полицейские пули?

***

Сидя после рабочего дня в кафе на Тауентциенштрассе, Рат размышлял об отношениях начальника с правдой. Перед ним на столе громоздилась приличная стопка газет. Разумеется, комиссар знал, что существуют различные версии правды. И каждому полицейскому было известно, что в любом судебном процессе он мог эту версию изменить. Встречались ловкие адвокаты, которым удавалось поставить под сомнение совершенно однозначные обстоятельства дела. Тем важнее была работа полиции: представить прокурору безупречные доказательства, которые не сможет опровергнуть ни один адвокат. А Вольтер? Он сделал все с точностью до наоборот. Своим отчетом он сделал улики непригодными. Конечно, только для того, чтобы защитить полицию от нападок коммунистов. Но действительно ли цель оправдывает любое средство?

Потом они предстанут перед судом со своими различными версиями правды – Вольтер и Фёлькер, полицейский и коммунист. Чью сторону займет свидетель Гереон Рат? Собственно говоря, он не должен над этим задумываться. Это было бы немыслимо, чтобы полицейский дал показания против полиции. Тогда он должен будет сразу уволиться. Гереон мог бы оправдаться тем, что ничего не видел. Но уже сейчас у него было нехорошее чувство.

Был ли виртуозно подделанный отчет снова чем-то наподобие урока? Уже много раз у него возникало ощущение, будто Бруно пытается его чему-то научить, познакомить провинциального полицейского Гереона Рата с берлинскими традициями. Комиссар знал, что шеф ценил его, и он тоже был высокого мнения о своем опытном коллеге, но как ему относиться к этим дополнительным урокам, он не знал. Сначала проявление власти на стройке «Карштадта», а теперь лекция на тему «Искажение правды». Но, может быть, это надо уметь, чтобы выжить в этом городе. Возможно, Гереон был слишком наивен даже для такого провинциального города, как Кёльн. Возможно, только поэтому ЛеКлерк смог взять его в оборот своей кампанией в прессе.

Рат вспомнил, когда он впервые встретился с Александром ЛеКлерком. Лицо как бетон. Лицо человека, которого пригласили на опознание собственного погибшего сына. На мраморном столе этот сын уже не выглядел как безумец. Безумец, который стрелял в ничего не подозревающих прохожих. Бледный молодой человек с мертвыми глазами, который не дожил до тридцати лет. Потому что другой человек согнул указательный палец. Потому что Гереон Рат согнул указательный палец.

В коридоре ведомства судебно-медицинской экспертизы они молча прошли мимо друг друга – полицейский и отец. Рат не знал, что ему сказать. Как вести себя с человеком, у которого убили сына? На какое-то мгновение он неуверенно протянул руку, чтобы выразить соболезнование, но тут же почувствовал, насколько это было неуместно. ЛеКлерк даже не удостоил его взглядом. Его бетонное лицо не отражало никаких чувств – ни печали, ни гнева.

Александер ЛеКлерк был одним из самых крупных газетных издателей Кёльна.

Все началось вскоре после этого. Каждый день новый заголовок. «Град пуль в квартале Агнесфиртель. Полиция неистовствует». В первой же статье всплыло имя Гереона Рата. ЛеКлерк, очевидно, подкармливал своих репортеров закулисной информацией. Только в той первой статье имя Рата упоминалось пять раз и сообщалось, что он является сыном знаменитого Энгельберта Рата. «Снайпер Гереон Рат». Какую боль причиняли ему эти слова! Каждый слог был подобен пуле. Его отец пытался оказать влияние, но это лишь еще больше разжигало войну: Рат-старший тоже попал под публицистический огонь. Правда, в какой-то момент они вывели Гереона из-под удара. На время судебного разбирательства его отправили в отпуск, но когда он вновь вернулся на службу, заголовки посыпались снова и были острее, чем прежде.

ЛеКлерк явно хотел, чтобы он поплатился головой, чего бы это ни стоило. Месть публициста за убитого сына. Издатель, похоже, хотел, чтобы его репортеры не успокаивались до тех пор, пока не рухнет профессиональная карьера комиссара по уголовным делам Гереона Рата. Когда стало ясно, что у Рата как полицейского в Кёльне больше не будет покоя, его отец разработал план. Вместе с Отто Баукнехтом, начальником полиции Кёльна, он обработал своего сына, и тот, наконец, согласился. Энгельберт пустил в ход свои контакты с дорогим Карлом – он был на «ты» с начальником полиции Берлина Карлом Цёргибелем со времен совместной работы в Кёльне – и организовал перевод Гереона в Берлин, одновременно запустив в Кёльне ложный след.

Когда появился последний заголовок, Гереон Рат уже сидел в поезде, следовавшим в Берлин. На этот раз, по крайней мере, дезинформационная политика его отца сработала. В Кёльне правду знали только Энгельберт Рат и Отто Баукнехт, а в Берлине лишь начальник полиции Цёргибель был осведомлен о кёльнском прошлом комиссара по уголовным делам Гереона Рата, сотрудника инспекции Е на Александерплац. Как нарочно, его определили в полицию нравов, потому что там как раз было вакантное место! Но Энгельберт Рат и в этом сумел увидеть нечто положительное.

– По крайней мере, у тебя не появится так быстро необходимость в применении оружия, – сказал он сыну на прощание, когда они с женой уже подавали ему в купе чемоданы. Гереон не стал махать родителям, когда поезд тронулся. Он молча смотрел, как удаляется платформа с машущими людьми, пока в его поле зрения не попал стальной каркас моста Гогенцоллернбрюкке. Бросив последний взгляд на кафедральный собор, он развернул газету и прочитал заголовок: «Снайпер, несущий смерть, уходит со службы».

Правда – штука податливая. Рат это прочувствовал. Пожалуй, ему следовало бы брать пример с Вайнерта, который занимался тем же бизнесом, что и ЛеКлерк. На всей Кохштрассе они искажали правду до тех пор, пока она не начинала соответствовать определенному изданию. Здесь кое-что убрать, там кое-что переформулировать…

Кофе был холодным, но Гереон сделал еще один глоток и посмотрел на гору бумаги на столе. До этого он пролистал примерно десяток газет, и несмотря на то, что почти все они были буржуазными и одинаково освещали важность событий последних дней, каждая из них по-своему отображала картину майских беспорядков. Все они сходились лишь в том, что это были самые тяжелые уличные столкновения за последние десять лет. При этом даже в отношении числа жертв приводились разные данные. Некоторые газеты отталкивались от официальных сообщений полиции, в других информация напоминала приключенческие истории или оперативные сводки. Рат задавался вопросом, где журналисты черпают информацию. Репортер из «Тагесблатт», казалось, был, по крайней мере, в курсе дела – либеральная пресса полагалась не только на официальные сообщения. «Фоссише Цайтунг», правда, перепечатала отчет начальника полиции, который оказался вполне узнаваемым, а рядом поместила свою собственную информацию. Газета пустила в обиход производное от словосочетания «кровавое Первое мая в Берлине», которое обошло весь город. Кровавый май.

Крупная операция берлинской полиции резко критиковалась. Консервативная и национальная пресса в принципе поддержала ее, но само проведение операции сочли неграмотным. Социал-демократов тоже не считали способными принимать решительные меры. Критика либеральной прессы сначала сконцентрировалась на право- и леворадикальных подстрекателях, «которые были увлечены идеей о том, что серьезные столкновения со временем могут вылиться в свежую и радостную гражданскую войну», как это сформулировала «Фоссише Цайтунг». Но пока что они также осуждали действия полиции, а именно считали их неоправданно жестокими. Среди погибших было слишком много случайных жертв, чтобы можно было говорить о соразмерной обстоятельствам операции. У Цёргибеля явно будут неприятности. Закадычный друг отца Гереона нес полную ответственность за смертоносную операцию полиции. Он дал повод для беспорядков своим строгим запретом на проведение демонстрации. Во всех остальных городах Германии майские демонстрации прошли мирно, за исключением отдельных драк между социал-демократами и коммунистами.

Но Рат, собственно говоря, не задумывался о критике в адрес Цёргибеля, когда незадолго до этого вышел из метро на Виттенбергплац, на одну остановку раньше, и уединился с газетами в кафе «Цунтц». Гораздо больше он хотел узнать о другой полицейской операции, информацию о которой во всех без исключения газетах, из-за майских беспорядков, передвинули на последние страницы. Зато в отношении погибшего в Ландвер-канале все газеты были единодушны как никогда: они назвали эту историю «мистической смертью на Ландвер-канале». Все они поместили лишь скудные короткие сообщения, и все опубликовали фото погибшего с подписью: «Кто знает этого человека?» Значит, здесь уже заработала пресса «замка». Задействованы были все крупные издания. А что им было делать? Сконструировать собственную правду? Это было, прежде всего, искусство, заключавшееся в умении выбрасывать ненужное, но в этом случае у желтой прессы было так мало сведений, что выбрасывать было попросту нечего.

Погруженный в свои мысли, Рат помешал ложкой в полупустой чашке с кофе и посмотрел в окно. Перед универмагом KaDeWe в этот субботний полдень было немало прохожих. Сам того не замечая, полицейский слегка улыбнулся. Бём блуждает в потемках. У инспекции А был труп, имени которого они не знали. А у Рата был шанс принять участие в этой игре, набрать свои баллы.

– Еще кофе?

К его столику подошел официант, лицо которого было чуть обиженным. Гереон окинул его взглядом с головы до ног, как будто внешность этого человека серьезно влияла на желание комиссара выпить еще кофе.

– Спасибо, принесите, пожалуйста, счет! – сказал, наконец, Рат. Он вдоволь начитался, пришло время действовать.

– Счет? Хорошо, – ответил официант невозмутимым тоном. – Значит, теперь есть справедливая надежда, что и другие гости нашего заведения смогут сегодня посвятить себя чтению газет.

Мужчина во фраке исчез, чтобы принести счет, и Гереон не стал ждать его возвращения. Полицейский положил деньги на стол и, вырвав из «Тагесблатт» фото погибшего Бориса, сунул его в карман. Итак, у него были фотографии двух русских – возможно, это ему в дальнейшем поможет.

***

Съемный дом на Луизенуфер встретил его, как старый знакомый. Только поиски Алексея Кардакова сейчас интересовали комиссара значительно больше, чем еще пять дней тому назад. Во дворе он услышал, как кто-то выбивал ковер, и вошел в подъезд. На лестнице стоял запах чистящего средства.

Гереон начал с самого нижнего этажа. Квартира коменданта. На табличке под звонком стояла фамилия: «Шеффнер». Рат позвонил. Никто не открывал, и через некоторое время он позвонил во второй раз. Наконец послышались какие-то звуки. Отодвинулся засов, и в замке повернули ключ. Дверь приоткрылась, и полицейский увидел через щель полное лицо женщины.

– Что вам угодно? – спросила она.

– Извините, что беспокою вас в субботу…[18]

Рату потребовалось некоторое время, чтобы понять недоуменный взгляд женщины. Потом он исправился:

– …Я имею в виду, в субботу[19]. – В отношении языка Гереон еще тоже не полностью адаптировался в городе. – Криминальная полиция, – продолжил он затем. – Могу я задать вам несколько вопросов?

– Вы не здешний! – Из дверной щели донеслась нота недоверия. – Вы можете предъявить ваши документы?

Комиссар просунул в щель свое служебное удостоверение.

– А что вы хотите?

– Может быть, сначала вы позволите мне войти?

Женщина посторонилась и распахнула дверь.

– Ну входите, пока весь дом не узнал, что явилась полиция. Но смотрите, чтобы здесь не наследить!

Гереон послушно вытер ноги. Хозяйка квартиры оказалась такой же толстой, как и ее лицо, и он кое-как протиснулся мимо нее.

– Почему вы явились именно ко мне? – спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Радуйтесь, что моего Германа нет дома. Он бы вам устроил! Вам что, нечем заняться? У нас вполне приличный дом, и мы никогда не имели никаких дел с полицией.

На вешалке в коридоре висел форменный коричневый головной убор.

– Ваш супруг занимается политикой? – перебил Рат поток слов хозяйки.

– Приходится, раз коммунисты все больше наглеют, а полиция не может их приструнить.

Женщина повела его в комнату, по старой моде обставленную обитой плюшем мебелью. И хотя здесь тоже пахло чистящими средствами, комиссару показалось, что в квартире стоял спертый воздух. Хозяйка, шедшая за ним следом, едва протиснулась в дверь комнаты. На стене висел портрет Гинденбурга, а рядом с ним портрет кайзера. Бывшего кайзера. Оба смотрели на гостей строгими взглядами. Рат сразу вспомнил об их двойниках в ателье Кёнига.

– Присаживайтесь, господин… – заговорила женщина.

– Рат. Комиссар по уголовным делам Рат.

– Понятно. Вы вывели, наконец, на чистую воду Либигов из заднего дома?

Полицейский сел в желтое кресло, едва не утонув в нем.

– Что вы имеете в виду?

– Я ни за что не поверю, что они не коммунисты! Ведь этот Либиг первого мая тоже выходил на улицу, хотя это было запрещено. Но ваши любезные коллеги его не задержали. Когда он вернулся, он вел себя нагло, все время бахвалился, и под мышкой у него был красный флаг. А его жена… Ну я вам скажу!

– Большое спасибо! Я передам вашу информацию… – Гереон не думал, что собеседница заметила его сарказм. С удивлением он увидел, как она, усевшись на диван, продавила его почти до самого пола. – Но, уважаемая госпожа Шеффнер, меня интересует кое-что другое…

Женщина заерзала на диване.

– Но у меня мало времени. Вы оторвали меня от уборки.

– Я ищу мужчину, который должен жить здесь, но, очевидно, не живет.

Фрау Шеффнер посмотрела на гостя непонимающим взглядом.

– Вам говорит что-то имя Алексей Иванович Кардаков? – спросил тот.

– Русский? Нет! В этом доме нет ни одного русского.

– И никто за последние два месяца сюда не въезжал?

– Сюда – нет. Из первого заднего дома выехал Брюкнер. Мой Герман вышвырнул эту красную свинью, потому что он не мог заплатить за аренду. Теперь там живет новый жилец, но он немец, а не русский.

– Кардаков уже давно в Германии. Может быть, вы просто не заметили, что он русский.

– Поверьте мне, это я бы заметила. Кроме того, у того нового жильца немецкая фамилия.

– Какая?

Женщина задумалась.

– Мюллер или Мёллер. Какая-то очень распространенная. Сейчас, когда вы спросили, я удивилась, что не знаю этого точно. Вероятно, потому, что я еще ни разу не видела этого мужчину. Я воспринимаю имена только вместе с лицами.

– Вы его никогда не видели? – Рат не мог поверить, что от этой женщины здесь вообще что-то могло ускользнуть. Господин Мюллер или Мёллер, должно быть, был невидимкой. Или не-опознанным объектом.

– Нет. – Хозяйка пожала плечами, как будто сама удивлялась этому своему упущению. – Но мой муж наверняка его видел, ведь он собирает арендную плату.

– Сколько времени уже живет здесь этот господин?

– Не так долго. Сейчас скажу. Пожалуй, один месяц. Он работает ночным сторожем, насколько я знаю. Герман говорил, в «Осраме». А днем он спит. Вы можете спросить любого в доме – он даже не показывается.

– Еще один вопрос… – Гереон вынул из кармана обрывок газеты и придвинул фрау Шеффнер через стол фото погибшего русского. – Может быть, вы когда-нибудь видели этого мужчину?

Она с любопытством взглянула на фотографию и покачала головой, но потом вдруг оживилась.

– Это тот самый, из газеты? Бедный парень, которого достали из канала! Он и есть ваш Кардаков?

– Нет, это другой, – быстро сказал Рат и убрал обрывок газеты, а затем достал фото с глянцевой поверхностью. – Вот Кардаков.

– Никогда не видела.

Неожиданно комиссару пришел в голову еще один вопрос:

– Скажите… Вы пару дней тому назад не слышали ночную ссору? Здесь, перед домом?

– Мы спим в задней комнате, потому что здесь ужасный шум от поездов. Так что мы не знаем, что происходит на ули… – Хозяйка вдруг запнулась. – Один момент! Во дворе недавно ночью действительно был какой-то скандал. Какой-то тип так орал, что мы встали. Герман хотел уже вмешаться. Но потом, когда он вышел на улицу, эти скандалисты уже ушли. Наверное, с ними уже кто-то разобрался. Вы ищете Кардакова из-за этого? Кто-то из дома пожаловался? Они могли бы прийти и к нам. Герман навел бы порядок.

– Похоже, что ссорились двое русских, – перебил ее Рат.

– Один точно был русский, но другой – немец.

– Немец? Вы уверены?

– Абсолютно. Это был тот, который следит здесь за порядком. Конечно, это был немец!

– А когда это случилось?

Женщина немного задумалась.

– Понятия не имею. Мне кажется, в понедельник или во вторник. Где-то в начале недели. – Толстушка посмотрела на настенные часы. – Так, – сказала она, вставая, – я должна попросить вас уйти. Мне надо закончить уборку, а потом еще готовить. – Рат удивился, как проворно она поднялась. Сам он с трудом выбрался из кресла, в котором едва не утонул. – Вам следовало бы сходить в задний дом! – крикнула Шеффнер ему вслед. – Полиция должна заняться Либигами!

Оказавшись на улице, Гереон действительно направился к первому заднему дому. Его любопытство в меньшей степени касалось семьи Либиг, чем господина-невидимки. Во дворе полицейский глубоко вздохнул, радуясь тому, что покинул помещение с пронизывающим все запахом моющих средств. Опора для выбивания ковров была пуста, и во дворе не было ни души, как будто кругом распространились слухи, что в доме полиция. Во втором дворе комиссар услышал звуки работающей циркулярной пилы.

По почтовым ящикам, висевшим на заднем доме, он установил, что там действительно проживал господин Мюллер. Неужели Кардаков выбрал себе самую банальную из всех немецких фамилий? Или здесь все же жил ночной сторож с завода компании «Осрам»? Рат поднялся по лестнице на второй этаж и позвонил. В квартире было тихо. Полицейский прислонился к двери и прислушался. Ни звука. «Он не показывается весь день», – сказала толстая жена коменданта. Гереон посмотрел на часы. Почти половина пятого. Тогда ночной сторож уже давно должен быть на ногах. Но и после повторного звонка никто не открыл. Единственным звуком, который Рат услышал в квартире, была трель звонка. Или господин Мюллер оглох, или его не было дома.

Решив, что, раз уж он оказался на лестнице, можно сделать еще одно дело, комиссар поднялся на один этаж выше и позвонил в квартиру Либигов. Но и здесь стояла тишина.

Выйдя на улицу, Рат закурил, чтобы лучше думалось. Он хотел было бросить спичку на улицу перед домом, но не стал этого делать, потому что заметил за окном первого этажа контуры полного лица. Фрау Шеффнер действительно была очень любопытна, как он от нее и ожидал. Тем более странно, что она еще никогда не видела господина Мюллера. Гереон коснулся своей шляпы в знак приветствия и обрадовался, увидев, что полное лицо исчезло.

Что-то с этим адресом было не так. Полицейский решил позже еще раз зайти в дом на Луизенуфер, чтобы понять, кто этот невидимый господин, скрывающийся под фамилией Мюллер. Или он говорил с русским акцентом, или Кардаков просто оставил Элизабет Бенке ложный адрес. Но ясно было одно: Алексей Иванович Кардаков исчез и не хотел, чтобы его нашли. А в то, что это было связано исключительно с долгом по квартплате, Рат больше не верил. Не верил после того, как из канала достали труп. Исчезновение одного русского и смерть другого были явно связаны между собой.

И потом, здесь была еще одна неувязка. Гереон задавался вопросом, не видел ли он уже однажды господина Мюллера. Невысокий мужчина со слишком большой шляпой. Мужчина, который во время его первого визита сообщил ему о ссоре двух русских. Фрау Шеффнер, напротив, твердо, как неприступная скала, утверждала, что русский ссорился с немцем. Кто говорит правду?

В ночном шуме, во всяком случае, похоже, есть доля правды. Борис тоже здесь, на Луизенуфер, искал Кардакова. Вопрос заключался только в одном: нашел ли он его? Из этого Рат исходил еще во время своего первого визита в этот дом, когда узнал, что здесь сцепились двое русских. Но если на самом деле по-русски говорил только один из двоих спорщиков, напрашивался другой вывод. Тогда здесь разыгралась сцена, подобная той, которая произошла на Нюрнбергерштрассе: Борис звонит в дверь и поднимает с постели совершенно чужого человека, считая, что это Кардаков. Возникает ссора, Борис удаляется, а вскоре после этого его находят убитым. Кем убитым? Ушедшим в подполье Кардаковым, которому кто-то слишком досаждал? Но в чем тогда смысл этих физических истязаний? Какую информацию хотел выбить из Бориса Кардаков? И почему Борис умер от отравления героином?

Прежде чем подняться по лестнице к вокзалу у Коттбуссер Тор, Гереон недовольно раздавил свою сигарету. Все можно было исказить как угодно, но это не имело никакого смысла. Это чувство было ему знакомо. Так бывало в основном в начале расследования. Все еще изменится. Надо набраться терпения. И он не должен отступать. Комиссар сел в поезд и проехал три станции в западном направлении. У Мёкернбрюкке он вышел. Ему хотелось посмотреть, где это случилось.

10

Он увидел это, только когда перешел канал. На Темпельхофер Уфер, непосредственно у моста, в береговом заграждении зияло отверстие. Оно было защищено досками, окрашенными в красно-белый цвет. Вряд ли какой-нибудь прохожий обратил бы внимание на это временное заграждение.

Подойдя к Темпельхофер Уфер, Рат достал последнюю сигарету из пачки «Оверштольц», посмотрел на часы и сел на скамейку в тени деревьев, обрамлявших набережную. Могло показаться, что он бесцельно устремил свой взгляд вдаль, но на самом деле полицейский изучал каждую деталь. Слева от него автомобиль пробил заграждение. На большом участке дерева была содрана кора. Кроме этого, автомобиль, похоже, точно попал в пространство между двумя деревьями. И это при том, что за рулем был мертвый человек! Гереон попытался представить себе, как это все происходило. Мертвый Борис сидел в машине с переломанными руками и ногами. Кто же тогда управлял автомобилем? Или в нем сидел еще кто-то, кого они не нашли, или кто-то заклинил педаль газа. Рату хотелось бы узнать побольше деталей, установленных следствием. Но кроме того, что он услышал в морге, и той скудной информации из газет, он не знал ничего.

Комиссар встал, решив немного пройтись. Он перешел улицу и осмотрел дома на Темпельхофер Уфер. Это были вполне приличные многоквартирные дома, и местность вокруг них совсем не выглядела криминальной. У моста, на другой стороне Мёкернштрассе, стоял киоск, а больше никаких магазинов здесь не было – только жилые дома, конторы и грузовой вокзал. Рат медленно пошел мимо подъездов домов, читая фамилии на почтовых ящиках. Имени Кардакова на них не было, хотя он на это и не рассчитывал.

За киоском начиналась территория грузового отделения Ангальтского вокзала. Вероятно, ларек обслуживал прежде всего работников железной дороги, торгуя сигаретами, газетами и пивом. Гереон перешел на другую сторону. У него как раз закончились сигареты. Кроме того, киоскеры часто бывали благодарными собеседниками для полицейских. Они немало знали.

– «Оверштольц», пять пачек, – сказал комиссар, предварительно поприветствовав кивком головы мужчину в темном пространстве ларька. Продавец был довольно полным, и казалось, будто он врос в свою каморку. Рат не удивился бы, если бы оказалось, что его массивный торс был привинчен к вращающейся тумбе. Во всяком случае, именно такое впечатление создалось, когда толстяк повернулся назад и достал с полки пять упаковок «Оверштольц». Видимо, он сидел на вертящемся офисном стуле, но его не было видно.

– Полторы марки, – сказал он. – И спички?

Полицейский кивнул и задумался, как ему завязать с этим мужчиной непринужденный разговор.

– Пожалуйста. – Толстяк протянул ему спичечный коробок. – Зря прождали? – спросил он без всякой связи, беря протянутые Ратом деньги.

Гереон вопросительно посмотрел на него.

– Просто я заметил, что вы вроде кого-то ждали, но никто не пришел.

– Н-да, – произнес комиссар, закуривая первую сигарету из новой пачки. – Видно, это была не самая лучшая идея – договориться о встрече именно здесь. Плохое предзнаменование. – Он указал на красно-белые доски. – Ведь здесь, похоже, кто-то вылетел за ограждение?

Продавец кивнул.

– Вообще-то хорошо, что мой угол тоже попал в газеты, но на рост товарооборота это не повлияло.

– И не было массы зевак и журналистов?

– Нет, пока только приезжали несколько полицейских, но они ничего не покупают, а только спрашивают.

Киоскер, кажется, не принял Гереона за полицейского, иначе он этого не сказал бы. Это хорошо. Рат не хотел засветиться здесь как страж порядка. Люди Бёма могут разнюхать, что в их сферу влез кто-то из полиции нравов, а этого быть не должно. Жетон, который комиссар обычно носил на жилете, он еще в поезде сунул в карман пальто.

– Так вы что-нибудь видели? – спросил он, надеясь, что не вызовет этим прямым вопросом подозрение.

Но толстяк продолжал болтать.

– Это случилось среди ночи, а я закрываюсь уже в шесть, – сказал он. – Но на следующее утро около пяти, когда я собрался открывать киоск, здесь все еще ходили двое полицейских. Делали вид, будто они что-то охраняют. Криминальная полиция с Алекса приехала намного позже. Они замучили меня вопросами о том, чего я, собственно говоря, не видел.

– Но обычно вы многое здесь видите, не так ли?

Киоскер пожал тяжелыми плечами.

– Может быть. Здесь проходит такая масса народу…

– Во всяком случае, вы очень наблюдательны. – Рат глубоко вздохнул. Он хотел посмотреть, как его собеседник реагирует на лесть. – Меня вы тоже сразу заметили.

– Людей надо держать в поле зрения. Всегда находится кто-то, кто захочет что-то стянуть. У моего коллеги на Силезском вокзале даже подожгли киоск прямо у него над головой, когда он был внутри. Бензин на газеты, спички – и до свидания. Целая куча этих гаденышей, максимум пятнадцать или шестнадцать. Но фараоны никого не поймали. И неудивительно. Парней послал наверняка «Норден», ведь киоск располагался на их территории, а киоскер их не устраивал. У меня нормальные отношения с этим объединением, но тем не менее надо быть начеку.

Рат кивнул. Объединение «Норден» еще недавно наделало шуму. После кровавой массовой драки на Бреслауерштрассе, в которой был убит плотник из Гамбурга, начальник полиции запретил два объединения сутенеров, одним из которых являлось «Норден». При таких эксцессах полиция принимала жесткие меры, но, как правило, мирилась с объединениями, которые якобы помогали бывшим заключенным вернуться в общество, но в действительности с выгодой для себя использовали необычные способности их членов. Короче говоря, объединения контролировали организованную преступность в Берлине, разделив город на сферы влияния. До тех пор, пока они были готовы оказывать содействие правовым органам и придерживаться определенных правил, полиция ничего не предпринимала, так как самоорганизация преступного мира облегчала их контроль, и эксцессы, подобные случившемуся на Бреслауерштрассе, были редкостью. Убийство было преступлением, нарушавшим кодекс чести объединений. Но тем не менее некоторые из вновь образованных объединений, которые «старики» называли «крысиными», уже не придерживались строгих правил. Времена становились все более суровыми.

– Разве здесь есть вообще какое-то объединение? – спросил Рат толстяка. – Я думал, что они существуют только на востоке.

– Не верьте, что в Кройцберге нет преступности, мой друг! – Продавец слегка наклонился вперед. Совсем немного, иначе он, вероятно, упал бы со стула, предположил Рат, но этого было достаточно, чтобы он выглядел, как заговорщик. После это он прошептал: – Я, например, не хотел бы знать, сколько ворованного товара изо дня в день сбывается там, на Ангальтском вокзале. Спросите любого рабочего, что за подозрительные типы снуют на грузовом вокзале!

– Ну да, но вы считаете, что это может быть связано с данным убийством? – Комиссар указал на проломленное береговое заграждение.

– Вы будете смеяться, но именно такой вопрос задали мне полицейские из криминальной полиции!

Рат хотел продолжить, но внезапно увидел их. Как по команде на улицу вышли две фигуры, двое из криминальной полиции, как сказал толстяк. Из одного из домов, перед которыми Гереон и сам еще стоял несколько минут назад. Один был ассистентом по уголовным делам из инспекции А, имени которого он не знал. А второй была женщина, не оперативный сотрудник, а стенографистка.

Шарлотта Риттер. Как нарочно!

Комиссар встал за стойку с газетами и принялся листать газеты, не поднимая взгляда. Не было сомнений, что обоих его коллег направил сюда Бём. Было бы лучше, если бы они его не заметили.

– Здесь есть что-нибудь о погибшем в канале? – спросил он толстяка, чтобы скрыть свой испуг, и стал растаптывать окурок.

– Возьмите лучше «Тагесблатт», – посоветовал киоскер, – там больше информации.

Рат посмотрел на газету, которую держал в руках. Это была «Ангрифф». Воинствующая реакционная газета националистов, которая регулярно поносила заместителя начальника полиции. Доктор Бернхард Вайс был евреем, и газете не нужна была никакая другая причина для своих атак на лучшего криминалиста Берлинской полиции. Только из-за того, что Вайс не был социал-демократом, он не занял кресло начальника полиции. Хотя, может быть, были и другие причины. Не только националисты были настроены против евреев, но они были единственными, кто не скрывал своей ненависти к ним.

Толстяк протянул Гереону экземпляр «Берлинер Тагесблатт», и тот воспользовался этим, чтобы понаблюдать за парочкой, которая направлялась на Мёкернштрассе. Комиссар решил купить газету, чтобы не вызывать подозрений, хотя до этого уже читал ее в кафе. Он обстоятельно стал искать портмоне, держа под мышкой обе газеты, одну – либеральную, другую – националистическую, а когда он опять поднял глаза, то увидел ассистента по уголовным делам, шагающего по Мёкернбрюкке к вокзалу. Он был один. Куда же делась его спутница?

– Пятнадцать пфеннигов, – объявил толстяк, и Рат стал отсчитывать мелочь. Ему было не по себе. Как он сможет увернуться от Риттер, если не знает, куда она отправилась?

Но потом вопрос решился сам собой. Сначала он увидел под газетной стойкой ее пальто и стройные лодыжки, которые приближались к киоску, а потом она появилась перед ним собственной персоной. Ее глаза были еще темнее, чем ему казалось.

Шарлотта, похоже, была удивлена еще больше, чем Гереон. Но это и понятно, у него ведь было время, чтобы подготовиться к встрече. Примерно секунды четыре. Но этого было достаточно, чтобы по крайней мере частично контролировать себя, а может быть, и ситуацию.

– О, какая неожиданность! – сказал Рат, положив газеты и портмоне на прилавок, прямо под нос толстяку, и приподнимая шляпу в приветствии. – Вы живете здесь, в этом районе?

Ему надо было сначала заставить ее перейти к обороне, чтобы ей не пришла в голову идея самой задавать вопросы.

– Я здесь по делам, – честно ответила девушка.

– Эта дама из полиции, – подсказал продавец.

– Господину это известно, он тоже из полиции, – заявила Шарли.

Рат посмотрел на толстяка, которому эта новость была явно неприятна.

– Пожалуйста, пачку Juno, – сказала стенографистка, и киоскер снова повернулся к полке с сигаретами. – Любопытный коктейль, – обратилась она к Гереону.

Комиссар посмотрел на нее довольно глупым взглядом. Она улыбнулась, и ямочка на ее лице чуть было еще больше не вывела его из равновесия.

– Я имею в виду ваши газеты, – объяснила Риттер.

И в самом деле, «Ангрифф» и «Берлинер Тагесблатт», дружно лежавшие на прилавке, не очень сочетались друг с другом.

– Я беру только одну из них, – сказал полицейский.

– Я надеюсь, ту, что нужно, – ответила девушка.

Гереон положил на прилавок две монеты и взял «Тагесблатт». Он не был политиком, но пусть Шарлотта считает его либералом. Это все-таки лучше, чем националистом. Или социал-демократом, потому что именно такой ярлык, благодаря слухам, на него наклеили в «замке», когда просочилась информация, что Цёргибель его протежировал. Толстяк в киоске между тем опять повернулся к покупателям.

– Juno мне нужно еще принести, – сказал он и действительно встал со стула, после чего отправился в тыльную часть киоска, где, очевидно, хранились запасы. Рат был удивлен, что этот мужчина вообще мог шевелиться в таком узком дощатом домике. Сам же он был рад остаться с Шарлоттой Риттер наедине.

– В инспекции А стенографистки тоже работают внеурочно? – поинтересовался полицейский.

– Если их привлекают к расследованиям убийств, то да.

– Труп в канале?

Шарли кивнула.

– Вы работаете как сотрудница криминальной полиции?

– Только иногда. Но зарплату получу как стенографистка. И так всегда.

– А что говорят на это люди, которых вы опрашиваете?

– Они этого не знают. Я всегда работаю в паре с сотрудником криминальной полиции, который предъявляет свое удостоверение. Сегодня мы с нашим ассистентом по уголовным делам Грэфом должны обходить дома.

Рат кивнул. Вернулся толстяк, который, кряхтя, плюхнулся на стул.

– А что вас привело сюда? Вы здесь живете? Тогда я тоже должна вас опросить, – заметила Риттер.

Гереон посмотрел на толстяка, который пытался распаковать блок Juno и боролся с бумагой.

– Я договорился здесь встретиться, – сказал комиссар.

– Но встреча не состоялась, – сообщил мужчина в киоске и протянул даме упаковку из шести штук. – Это здесь редко покупают, – пробормотал он извиняющимся тоном, после чего повернулся на стуле назад и стал расставлять на полке оставшиеся пачки из блока.

В течение некоторого времени царило неловкое молчание. Рат ничего не предпринимал, поскольку это было ему на руку. Пусть Шарлотта думает, что это толстяк своими словами привел его в смущение. Тогда она, по крайней мере, не заметит, что вообще-то причиной этого была она сама.

– Двадцать пфеннигов, – сообщил продавец из темноты ларька.

Риттер открыла сумочку и стала искать кошелек. Гереон воспользовался ситуацией и поспешил распрощаться, чуть прикоснувшись к шляпе.

– Увидимся в понедельник в «замке», – сказал он.

– Вряд ли. В понедельник у меня уголовное право, – возра-зила девушка, посмотрев на него. Эти темные глаза… Что означал ее ответ?

– Ну в любом случае приятных выходных, – пожелал ей Рат.

– Ваша сдача! – крикнул ему толстяк, когда он переходил улицу, но комиссар сделал вид, будто не слышит его. Он пересек Мёкербрюкке, но не стал подниматься наверх к вокзалу. Шарли наверняка поедет на поезде, а Гереон не хотел еще раз оказаться рядом с ней. Поэтому он отправился пешком к Ангальтскому вокзалу и взял там такси.

***

В кафе «Берлин», похоже, не было ни одного трезвого человека. Тот, кто не наслаждался льющимся рекой шампанским, тот в туалетной комнате втягивал носом кокаин, а многие делали и то и другое. Кафе занимало три этажа, как и абстрактная световая инсталляция на огромном пилястре. Внизу оно было объединено с винным залом, где гвоздем программы являлись субтропические джунгли на первом этаже, и создавалось впечатление, что это буйно разросся соседний зоологический сад. Желающие немного отдохнуть от шума заходили в чайную комнату или коктейль-бар на втором этаже. Танцевали только на третьем этаже, но музыка была слышна повсюду. Элегантно плавный свинг, не такой быстрый и изнурительный, как в «Какаду», где музыка била прямо в уши. Плакат указывал на то, что здесь играет отличная группа Excellos Seven.

Рат стоял на втором этаже у балюстрады и смотрел на столы внизу. В правой руке он теребил спичечный коробок, а левая находилась в кармане его брюк. Перед этим он принял ванну и надел вечерний костюм. Бог знает, что подумала Бенке, когда он в таком виде вышел из дома.

В то время как его взгляд скользил по лицам внизу, комиссар думал совсем о другом месте. И совсем о другом лице. Несмотря на то что с тех пор прошло уже несколько часов, его мысли все еще кружились вокруг встречи у киоска. Не потому, что он опасался, что Бём узнает о его поездке на Мёкернбрюкке – это представлялось ему невероятным, ведь Риттер даже не спросила его имя. Нет, это ее глаза странным образом не выходили у него из головы. Темные, загадочные глаза. Гереон чувствовал себя как в плохой любовной мелодраме, где женщины бросают на мужчин томные взгляды. Шарли этого не делала, она всего лишь просто смотрела на него, и все же этот взгляд не отпускал Рата. Возьми себя в руки, уговаривал он себя, она ведь из «замка»! Она из команды Вильгельма Бёма!

Хлопок пробки от шампанского вернул полицейского в реальность, и он продолжил планомерно изучать столы в поисках знакомых лиц. Гереон не знал наверняка, кого или что он, собственно говоря, ищет. Он знал только одно: в «Берлин» захаживают русские здоровяки. И они знакомы с Кардаковым. Втайне он надеялся увидеть кого-нибудь из той группы, которая встретилась ему в «Какаду». Например, молодого блондина. Если повезет, то без сопровождения мускулистого громилы. Тогда блондин, возможно, будет более словоохотлив, несмотря на языковой барьер, об этом уж Рат позаботится. Русские должны регулярно продлевать свое разрешение на пребывание, и он как полицейский мог бы доставить им соответствующие неприятности.

Обведя взглядом весь зал, комиссар направился к коктейль-бару. Он отыскал свободный табурет между худощавым парнем и расфуфыренной блондинкой и сел, после чего заказал «американо», вытащил из кармана фотографию и стал ее рассматривать. «Может быть, все же еще раз попробовать спросить напрямую?» – размышлял он, наблюдая за тем, как бармен смешивал кампари с мартини. Алексей Кардаков серьезно и мечтательно смотрел в потолок, когда Рат положил фото на стойку. Пока полицейский ждал кофе, он заметил краем глаза некоторое движение. Худощавый парень, сидевший рядом, несколько поспешно поднялся со своего табурета.

Гереон инстинктивно повернул голову в сторону, и едва он взял парня под прицел, как тот опрометью бросился бежать. У этого посетителя был затравленный взгляд и впалые щеки. Он задел элегантную даму, выбил у нее из руки бокал с шампанским, отпихнул ее, и она налетела на своего спутника. Оба упали на пол, и женщина закричала.

Рат схватил фотографию и бросился за беглецом в направлении лестницы, одним махом перепрыгнув через упавшую пару. Бармен с заказанным коктейлем в руке удивленно посмотрел ему вслед.

Мужчина помчался к туалету! Полицейский быстро сориентировался. Пару недель тому назад они забирали здесь несколько сутенеров вместе с проститутками, которые хотели прозондировать почву во вновь открытом «Берлине» в отношении своих бизнес-перспектив. Может быть, тощий парень был одним из них и сейчас узнал комиссара? Кем бы он ни был, теперь он сидел в ловушке. Из туалета ему некуда было деться. Внезапно Гереон услышал женский крик и брань, а вместе с этим непристойную шутку. Тощий тоже хорошо здесь ориентировался: из женского туалета выходило во двор окно. Рат помчался в служебное помещение, оттуда можно было еще быстрее попасть на улицу, так как не нужно было протискиваться через узкое окно. Он пробежал через небольшой вестибюль – и вот он уже у черного хода. Полицейский осторожно открыл дверь. Никого не видно. Он вернулся в коридор, слегка прикрыл дверь и стал ждать. Парень должен пройти здесь, если он захочет выйти на улицу. Наконец Рат увидел тощего через щель и резко распахнул тяжелую железную дверь, когда тот пробегал мимо.

Громкий удар. Потом грохот. Комиссар вышел во двор и потащил парня вверх. Тот выглядел слегка ошалевшим, а из носа у него текла слизь и кровь. Но постепенно он пришел в себя, и Рат показал ему жетон. Испуганный взгляд. Как у косули, оказавшейся перед фарами автомобиля. Большие, лихорадочно мигающие глаза. Кокаинщик.

– Я сразу понял, что ты фараон! – закричал парень. – Что тебе надо от меня?

У него кровоточила еще и десна. Ничто в его произношении, кроме грассирующей «р», не указывало на то, что он русский. Гереон схватил его за воротник и заорал. Полицейский не должен показывать свою слабость, а в этом городе, насколько он успел уже понять, даже приветливость истолковывалась, как слабость.

– По мне, ты можешь нюхать кокаин до тех пор, пока у тебя не отвалится нос! – рявкнул комиссар. – Мне на это наплевать! Я не доставлю тебе за это никаких неприятностей, если ты мне скажешь то, что я хочу знать.

– А что ты хочешь знать?

Полицейский сунул русскому под нос фото Кардакова, продолжая держать его другой рукой за воротник.

– Ты знаешь его?

Парень замялся. Рат недовольно скривился.

– Послушай, братишка! До сих пор я говорил с тобой по-дружески, но, поверь мне, я умею разговаривать и по-другому. Так что не пудри мне мозги: ты знаешь этого мужчину?

– И что? Если я и знаю кого-то, кто шепчет что-то, продавая сигареты, это не значит, что я тоже снеговик.

Гереон насторожился. Предыдущий арендатор его комнаты торговал кокаином! Еще одна причина найти его! Может быть, ему следует поговорить с кем-то из службы по борьбе с наркотиками.

– Только не рассказывай мне, что ты только вдыхаешь эту штуку! – продолжил комиссар наезжать на русского. – Но меня сейчас это не волнует. Меня интересует он. – Рат поднес фото прямо к глазам тощего. – Так что давай рассказывай – тогда я оставлю тебя в покое.