Журнал «Полдень XXI век» 2005 № 1



Колонка дежурного по номеру

Андрей Чертков

О том, какое место должна занимать оригинальная идея в фантастическом произведении, спорят уже давно. В 60-е годы такие авторы и теоретики фантастики как Генрих Альтов и Павел Амнуэль отстаивали примат идеи над всеми другими «кирпичиками», из которых строится хорошая фантастика. Отсюда, в частности, и выросли такие методики как ТРИЗ и РТВ. Братья Стругацкие, с другой стороны, в своих статьях обычно подчеркивали, что главное в фантастике — не столько оригинальная идея, сколько другие литературные составляющие — образы героев, сюжет, стиль, достоверность описываемого мира. Но при этом идеи, положенные в основу повестей самих АБС, были, как правило, отменно хороши и практически всегда — оригинальны.

Известная поговорка про то, что идеи, мол, носятся в воздухе, на самом деле сильно лукавит. Может, они и носятся — но как? Стаями, как журавли в небе? Или идея подобна синице, которая, прежде чем попасть к нам в руки, перепрыгивает на подоконник, нацеливаясь на разбросанные крошки? Но тогда — кто эти крошки разбрасывает?

Чем больше новых фантастических книг появляется на прилавках, тем громче становятся разговоры о нехватке свежих идей, даже о «кризисе» оных. Будет ли выход из этого «кризиса»? каким он станет? — вопросы, на которые пока никто не может дать ответа. Но, наверное, не случайно в последнее время так популярны сетевые конкурсы рассказов типа «Рваной грелки» или «Самиздата», в которых темы для придумывания новых идей и сюжетных поворотов заданы изначально.

Бывает и с писателями известными, что оригинальную идею, могущую стать толчком для создания нового произведения, подсказывает им кто-то извне. С одним из примеров такого рода вы можете познакомиться на страницах этого номера «Полдня» — это повесть Александра Житинского «Спросите ваши души». Возможно, вам покажется небезынтересным сравнить это произведение с повестью Сергея Лукьяненко «Кредо», напечатанной в майском номере журнала «Если» за прошлый год. Смею заверить: оба писателя отталкивались от одной и той же первоначальной идеи (как она попала к ним — отдельная и довольно забавная история), тем не менее повести у них получились совершенно разные. Обе — хорошие. Но каждая — по-своему.

Вот такие любопытные сюжеты подбрасывает нам порою сама жизнь.

Истории, образы, фантазии

Александр Житинский

Спросите ваши души

Повесть

Андрею Черткову, натолкнувшего автора на замысел этой повести

Глава 1. Как я стал Джином

Вифлеемская звезда светила в окно, трубы замерзли и холод сковал дом. В эту ночь я родился.



На самом деле я родился тридцать три года назад в Лос-Анджелесе, где умер незадолго перед этим, 12 октября 1971 года, в возрасте тридцати шести лет. Мой отец был советским шпионом, а матушка — солисткой в русском балете на льду. Во время гастролей она осталась в Штатах, познакомившись с отцом. Отчасти благодаря этому отец и провалился. Это отдельная история, я ее когда-нибудь расскажу. А сейчас меня занимает совсем другое.

Обычно в таких семьях рождаются неординарные дети. Но я самый обыкновенный Джин, по-русски — Женя. Америки я не помню, меня увезла оттуда матушка двух лет от роду, когда отца обменяли на американского разведчика.

С родителями я давно не живу. Отец на пенсии, пишет мемуары, мама еще работает и воспитывает внуков — двух сыновей моей младшей сестры Полины, которая родилась уже в Советском Союзе.



Полтора года назад я получил новый объект — магазин «Музыкальные инструменты» на Васильевском. К этому времени я уже был опытным стрелком вневедомственной охраны, неплохо стрелял из «макарова» и поставил решительный крест на своем будущем. Охранники — это диссиденты нового времени. Они не успели попасть в закрома и торчат, как обалдуи, у закрытых дверей, охраняя собственность, которая им не принадлежит. Их молчаливый протест можно прочитать в глазах, зайдя в любой магазин или фирму, где они служат дополнением к офисной мебели и одновременно маленькой моделью горячей точки. Но никто не смотрит им в глаза. У стрелков ВОХРа есть время, чтобы все обдумать. Их сотни тысяч. Когда они до чего-то додумаются, будет поздно.



Магазин занимал три просторных полуподвальных зала и был набит машинами для извлечения звуков. Мне сразу там понравилось, где-то в дальнем зале играла волынка, покупателей было немного, свет просачивался сквозь стекла, заклеенные полупрозрачной зеленоватой пленкой, отчего помещение напоминало аквариум. Охранять это кладбище несыгранных нот было необременительно и приятно. Привел меня сюда хозяин магазина. Это был пожилой и потертый жизнью еврей, бывший второй альт филармонического оркестра. Фамилия его была Шнеерзон. Кажется, он начинал играть еще при Янсонсе. Свой первоначальный капитал, как я узнал позже, он сколотил на перепродаже компьютеров, которые привозил из зарубежных гастролей в советское время. Надо отдать ему должное — музыку он любил. Ассортимент в магазине был богатейший — вплоть до индийского ситара и непонятных трубок, извлечь из которых звук могли только специально обученные монголы. Ну и Сигма, понятное дело.



Да, ее звали Сигма. Дурацкое имя. Шнеерзон нас и познакомил.

— Этот мальчик из интеллигентной семьи, — сказал он Сигме. — Я попросил его начальника дать ему постоянный пост в нашей лавке. Я знал его отца.

Сигма невозмутимо кивнула. Вообще непонятно, зачем он ей это докладывал. Возрасту в ней было годков на двадцать с мышиным хвостиком, зато понтов на весь Лондонский симфонический оркестр, заехавший на гастроли в Урюпинск.

Шнеерзон действительно поставил бутылку «Мартеля» моему начальнику Симагину, чтобы он не бросал меня с объекта на объект, а постоянно держал здесь. Напарником у меня был Игорь Косых, приятный такой парнишка, обучавшийся на флейте.

Режим у нас был зверский — сутки через сутки, но зато и оплата двойная, посетителей немного, это очень мягко говоря — иной раз за день заходили человека 3–4, а ночью можно было спать в подсобке. С охранной сигнализацией Шнеерзон не поскупился, но все равно держал круглосуточную охрану.

Понять его можно. Одни монгольские дудки стоили двадцать пять штук баксов, а раритетная скрипка Гварнери, хранившаяся в ящике из пуленепробиваемого стекла, цены вообще не имела. Шнеерзон берег ее для аукциона на черный день, но, судя по всему, черный день откладывался на неопределенное время.

Кстати, фраза «Я знал его отца», оброненная Шнеерзоном, просто показывала, что они с моим папашей работали в одном ведомстве. Только папаша во внешней разведке, а мой нынешний шеф — во внутренней.



Так вот, о Сигме. Сигма была обыкновенной и единственной продавщицей в этом магазине.

Нет, она была необыкновенной и единственной.

Во-первых, она умела играть на всех без исключения инструментах, продаваемых магазином. Помню, шеф достал где-то по случаю за бесценок какие-то древние и необычайно ценные литавры. Он, как ребенок, прыгал по магазину и ударял этими литаврами друг об друга, производя дребезжащие звуки и распугивая покупателей.

Сигма невозмутимо наблюдала за ним, потом сделала жест, обозначающий: «Дайте мне». Хозяин беспрекословно передал ей медные тарелки. Вообще, я не устаю удивляться той реальной власти, которую имеет Сигма в нашем магазине. Притом, что она даже не родственница Шнеерзона и вообще не еврейка, судя по внешности.

Сигма взяла литавры своими узкими ладонями, сначала слегка дотронулась краешком одной тарелки до другой, отчего возник тончайший и нежнейший звук, похожий на натянутую серебряную проволоку, а потом вдруг резко соединила тарелки, произведя тот самый звон, который зовется малиновым.

Шнеерзон утер слезу и сказал:

— Си, ты гениальна. Как всегда. Купи себе мороженое.

И положил перед ней на прилавок сотенную. Сигма не моргнув убрала сотенную в кошелек.

Таким образом она зарабатывает нередко. Причем не только от Шнеерзона, но и от посетителей-музыкантов, знающих толк в звукоизвлечении.

Чаще всего ей приходится играть на роялях, демонстрируя их звук. Шнеерзон при этом стоит, опершись на крышку, как оперный маэстро, глаза его сияют, всем своим видом он говорит: таки вы видели такие инструменты и такую игру?

Когда Си спрашивают, где она училась, она пожимает плечами и загадочно улыбается. Но Шнеерзон под большим секретом и только своим (таких у него полгорода) уверяет, что у Сигмы нет никакого музыкального образования. Вообще никакого.

Во-вторых, внешность ее весьма экстравагантна. Она высокая, смуглая, лицом напоминает то ли индианку, то ли филиппинку. Длинные черные волосы заплетены в десятки тонких африканских косичек-дредов. Природное изящество таково, что даже я, не слишком чувствительный к таким вещам, успеваю оценить излом руки в жесте, которым Си указывает на тот или иной инструмент: «Могу предложить это…»

Бизнес Шнеерзона целиком держится на этой загадочной девушке. Хорошо, что старик это понимает. Я не знаю, сколько он платит Сигме, но думаю, что не меньше штуки.

При том, что она явно нерусских корней, говорит по-русски чисто, без всякого акцента да еще с молодежным сленгом, которого неизвестно где нахваталась.



Поначалу Си (так ее зовут практически все, даже постоянные покупатели) обращала на меня внимания не больше, чем на железный стул, на котором я сидел при входе, — в камуфляжной форме с пистолетом на боку.

Но все изменилось в одночасье.

Однажды я зашел в небольшой зал магазина, где Шнеерзон продавал светомузыкальные эффекты. Как раз в тот момент Сигма показывала там действие установки каким-то парням из ночного клуба. Мигали стробоскопы, грохотала музыка, а Сигма извивалась в центре зала в длинной юбке.

Она еще и танцует, как богиня.

Внезапно она остановилась и уставилась на меня в синих вспышках фонарей. Глаза меня поразили: черные, глубокие, страшные.

— Ты… что? — прошептал я, но слов все равно слышно не было.

Она разом вырубила музыку и включила обычный свет.

— Как тебя зовут? — тихо спросила Си.

— Женя. Евгений… — я растерялся, я ведь работал уже две недели, могла бы и запомнить.

— Клево… Джин! Ты Джин, — объявила она, глаза ее вспыхнули, она снова включила стробоскоп и завертелась в танце.

Какой на фиг Джин! Я разозлился, но Си более не обращала на меня внимания.



Однако через несколько дней явился ее друг Костик, молодой человек в очках, типичный школьный отличник. Я его пару раз видел до того, он приходил к Сигме, и она играла для него на тубе, а в другой раз на электрогитаре с двумя грифами. При этом они очень смеялись. Дело было перед самым закрытием магазина, никого из покупателей не было, правда, причину столь бурного веселья я не понял.

На этот раз Костик подсел ко мне, подтащив вращающуюся табуретку от рояля к моему стулу и, не переставая крутиться туда-сюда, повел со мною разговор. Этим вращением он меня раздражал.

— Евгений, вы ведь в Америке родились? — спросил он.

— Откуда вы знаете?

— Я справлялся у Шнеерзона.

— Зачем тогда спрашивать? — пожал я плечами. — Это имеет какое-то значение?

— Все имеет значение. И место, и время… — он оттолкнулся ногой от пола и сделал полный оборот на своей табуретке.

— Да перестаньте маячить! — не выдержал я.

Он резко остановил вращение.

Сигма в это время за прилавком как ни в чем не бывало наигрывала на блок-флейте «Ах, мой милый Августин».

— Я хочу предложить вам испытание, — сказал Константин.

— Какое еще испытание? — Мне это начинало уже не нравиться.

— К сожалению, я не могу пока сказать. Потом вам будет разъяснено. Вы должны быть спокойны, ничего страшного или опасного для вас не произойдет. Нечто вроде сеанса гипноза. Но это не гипноз. Исключительно в интересах науки.

— Где и когда? — спросил я.

— Здесь, после закрытия магазина, — он указал на помещение со светомузыкой.

— О’кей, — пожал я плечами.



К закрытию магазина неожиданно подошел директор соседнего с нами издательства Станислав Сергеевич. Издательство у него небольшое, типография еще меньше. Но все же работают человек пятнадцать: редакторы, печатницы, переплетчицы — в основном женщины среднего возраста. Мы довольно часто слышим из их окон хоровое пение, когда они празднуют дни рождения, государственные или престольные праздники, а также получку. Практически недели не обходится без пения русских романсов и блатных песен.

Издательство, кстати, издает эзотерическую литературу. Директору, как я понял, по фигу, что издавать, но его жена тяготеет к йоге, нейролингвистическому программированию, читает Шри Ауэробиндо и тому подобную чушь.

Но дело не в этом.

Однажды под Новый год, когда пение эзотериков достигло особой силы одушевления, Сигма посоветовала Шнеерзону:

— Вы бы, Моисей Львович, подарили им караоке, что ли? Слушать же абсолютно в лом.

— Ага, как же. Подарили… — пробормотал Шнеерзон.

Не знаю, как там дальше развивались события, но директор издательства именно тем вечером, когда меня готовили к испытанию, пришел покупать караоке своим сотрудницам к Женскому дню, который уже близился. Значит, Шнеерзон сумел-таки ему втюхать эту прекрасную машину с двумя тысячами русских песен.

Шнеерзон закрыл магазин, и два директора прошли в зал светомузыки, где стояло это чудо. Мы потянулись туда же, предвкушая зрелище небывалого масштаба.

— Ну-с, с чего начнем? — спросил Шнеерзон, включая аппарат.

— Давайте с нашего, русского, Моисей Львович, — проникновенно произнес эзотерик.

Игорь Ревва

— Как скажете! — Шнеерзон что-то покрутил, полилась музыка, на экране возникли слова:



Вот кто-то с горочки спустился.
Наверно, милый мой идет.
На нем защитна гимнастерка,
Она с ума меня сведет…



ЗОНА ВЛАСТИ

— Да вы пойте, пойте! — подбодрил Шнеерзон и сделал нам знак рукой, чтобы мы тоже включались в маркетинг.

И мы дружно грянули вместе с директорами:



На нем погоны золотые
И яркий орден на груди.
Зачем, зачем же повстречался
Ты мне на жизненном пути!



Эзотерику понравилось.

— А похулиганистей чего-нибудь? У меня тетки боевые. С матерком можно…

— Есть такая музыка! — молодецки воскликнул Шнеерзон, как Ленин, когда кричал, что есть у него такая партия.

С визгом, балалайками и гармошками полилось что-то неизвестное мне, пересыпаемое матом, — частушки какие-то, которые, к моему удивлению, Сигма и Шнеерзон охотно подхватили.



Ах, Семеновна, баба русская!..



Ну и так далее, не буду повторять, что у нее там широкое, а что наоборот.

Короче, Станислав Сергеевич караоке купил и потащил к себе в издательство. Точнее, мы с Костиком и потащили, а там спрятали до праздника в книжных пачках.



Мы вернулись в магазин и приступили к испытанию, как назвал это Костик. Шнеерзон не ушел. Как оказалось, он был полностью в курсе дела. Но вдруг снова явился директор издательства с бутылкой коньяка.

Глава первая

— Это дело надо обмыть! — сказал он.

Шнеерзон тут же организовал столик в зале светомузыки. Столик он соорудил из электрического пианино стоимостью две тысячи баксов, правда, накрыл его газетой. И директора уселись в сторонке, потягивая коньяк и наблюдая за испытанием.

КОНТРАКТ

Костик расположил меня в центре зала лицом ко входу. Свет погасил. Сигмы пока не было. Мерцал пульт светомузыки. В руках у Костика оказалась тонкая указка длиною в полметра. На самом кончике указки светилось красное пятнышко.

Заиграла музыка непонятного происхождения. Типа той, что заунывно играет перед концертами «Аквариума» под аккомпанемент переливающихся друг в друга красок.

— Меня зовут Аллан Дитрих. А ваше имя — Кирк ван Детчер.

— Расслабься… — шепнул Костик.

Вдруг в зал вошла Си, сделала два шага ко мне и остановилась в метре. Она смотрела мне прямо в глаза. Я почувствовал какой-то странный восторг, смешанный с почти мистическим ужасом, — настолько страшными и неземными были ее глаза. Черные расширенные значки и радужная переливающаяся оболочка вокруг них — тонкий кружок, как протуберанцы на Солнце во время затмения.

— Кто вы такой, мне уже известно. А я действительно ван Детчер… И что?! Это теперь запрещено законом?

Да, забыл сказать: Си была абсолютно голая, не считая черного треугольничка, прикрывавшего лобок.

Я успел заметить, как у директора Станислава Сергеевича медленно отвисает нижняя челюсть и коньяк тонкой струйкой выливается из наклоненной рюмки. А дальше я уже себе не принадлежал, хотя был в полном сознании и памяти.

— Боюсь, что да… — плавное движение руки, палец легко касается клавиши и — над матово-черной поверхностью стола возникает объемное и цветное изображение Кирка ван Детчера. Снимок очень хороший и сделан совсем недавно — отчетливо виден даже шрам над левой бровью, появившийся у Кирка только в прошлом году, после работы с контрабандистами. Изображение над столом начинает медленно поворачиваться, показывая лицо во всех ракурсах. А мелодичный, не лишенный приятности женский голос принимается неторопливо и внятно излагать:

Костик, стоявший чуть сбоку и позади Сигмы, направил на меня указку. Из ее конца мне в грудь уперся тончайший красный лучик и принялся медленно сканировать вправо-влево, как бы ища нужную точку.

— Правее, — шепнула Сигма, не отрывая глаз от меня. — Стоп!

Лучик остановился, и в то же мгновенье я испытал… Но что же я испытал? Одним словом не скажешь. Счастье? Одухотворение? Любовь?

— Кирк ван Детчер, третья планета Тагара, возраст — тридцать пять лет, бывший офицер особой группы Первой Имперской десантной бригады, имеет награды: «Серебряный Орел», «Золотой Орел», «Щит» и личные благодарности Императора за участие в подавлении восстаний на третьей планете Ландии в три тысячи семьсот первом году и на второй планете Леидиса в три тысячи семьсот третьем. Шесть ранений. Не женат. Детей нет. Постоянное место проживания неизвестно. Последний раз был замечен в городе Кинитис, третья планета Миилеса. Обвиняется в сотрудничестве с Каилишской Ассоциацией и передаче им секретной военной информации. Указом Императора объявлен государственным преступником. Любой, сообщивший о местонахождении Кирка ван Детчера, получит награду в размере пятисот галактических кредитов. Доставившему Кирка ван Детчера живым в любое отделение полиции, будет выплачена сумма в пять тысяч галактических кредитов. Предоставившего труп Кирка ван Детчера ожидает награда в четыре тысячи пятьсот галактических кредитов…

Все не то.

Благодарность!

— Вот ведь, сволочи!!! — возмутился Кирк. — Нет, ну вы подумайте, а?! Всего пятьсот кредов разницы! Могли бы хоть тысячу набавить тому придурку, который решит «доставить меня живым»!

Аллан Дитрих снисходительно улыбнулся, делая вид, что понял и по достоинству оценил шутку, и отключил новостной канал.

Вот это ближе всего. Благодарность непонятно к кому и непонятно за что.

— Да, — вежливо согласился он. — Пятьсот кредов — это не такие деньги, ради которых стоит рисковать. Я бы счел более разумным «предоставить» полиции ваш труп.

— Кто ты? — спросила Си. — Расскажи о себе.

Я послушно открыл рот и, ни чуточки не удивляясь происходящему, стал говорить следующий текст на английском языке:

— Попробуйте, — оскалился Кирк. — Уверяю, что с моей стороны вы встретите живейшие возражения. Простите за каламбур…

— My name’s Gene Vincente. Well, actually really my name was Vincente Eugene Craddock, but when I started playing music I chose another name for myself. Right now, yeah, I’m as good as I used to be a couple of years ago, but still some guys come to listen to me. Well I’m not so hot as Elvis, you know… But anyway, everybody is nothing more than just himself, isn’t it?[1]

Ну, в школе я английский учил, как и все. Но не настолько знал его, чтобы с ходу выдать такой монолог. Да и не в английском дело, а в той странной, мягко говоря, информации, которую я тут озвучивал.

— Ты можешь спеть что-нибудь? — вкрадчиво проговорила Сигма, блеснув глазами.

Кирк ван Детчер сидел, удобно и небрежно развалясь, в мягком и глубоком кресле, и с видимым интересом разглядывал своего собеседника — генерального директора Межпланетного Металлургического Концерна господина Аллана Дитриха. Дитрих был человеком влиятельным (если не сказать — всесильным), а от таких людей Кирк старался держаться как можно дальше. Тем более, что интерес Дитриха — человека, чье состояние позволяло купить средних размеров планету — к нему, Кирку ван Детчеру, был не только необъясним, но и таил в себе непонятную опасность. Опасность эту Кирк хорошо чувствовал, хотя еще и не до конца осознавал. И вся его бравада объяснялась именно этим — на самом же деле уверенности в себе Кирк не ощущал совершенно, и он пытался за показными развязностью и безразличием скрыть свое все более растущее беспокойство.

— Yeah, that’s OK. This song made me a star in two weeks. I made it in the hospital when I was supposed to be a fucking Marine, and I was trying not to be…[2]

И я запел:



Well Be Bop A Lula she’s my baby
Be Bop A Lula I don’t mean maybe
Be Bop A Lula she’s my baby
Be Bop A Lula I don’t mean maybe
Be Bop A Lula she’s my baby doll,
my baby doll,
my baby doll…



Непонятно было, чем скромная персона Кирка ван Детчера могла привлечь внимание Аллана Дитриха. Возможностью получить деньги? Сомнительно. Если верить газетам, Аллан Дитрих в час тратил больше, чем предлагалось за голову Кирка… К тому же, ходили упорные слухи, что Аллан Дитрих был родственником самого Императора. И сейчас, увидев главу ММК воочию, Кирк подумал, что слухи эти не лишены основания — что-то общее было у Дитриха с Императором в чертах лица, в манере разговора, в движениях. Правда, Император был старше Дитриха лет на двадцать, но внешнее сходство между ними все равно было очень хорошо заметно. Да и покровительство, которое оказывал Император Концерну Дитриха, тоже о многом говорило.

Вторая странность заключалась в том, что объявление ван Детчера государственным преступником последовало только сейчас. Разумеется, Императору любить Кирка было не за что, особенно после той памятной аудиенции в семьсот четвертом. Но с тех пор прошло уже пять лет, почему же Император только сейчас очнулся-то?! Да и вообще, само обвинение было полнейшим бредом. Кирк действительно имел дела с жителями Каилиша — опытные телохранители или наемники нужны были всем и во все времена, — но с той поры, когда он мог бы выболтать хоть сколь-нибудь значимые военные секреты, прошло уже довольно много времени.

Тут Костик, отойдя к пульту, нажал какой-то рычажок, и темная комната, мерцающая вспышками света, огласилась звуками этой песни, но уже под аккомпанемент ансамбля, при этом уверенность, что это моя запись, что пою на этой пластинке я — Джин Винсент, была у меня полнейшая.

Аллан Дитрих, подумал Кирк. В нем все дело. Наверняка эта сука все подстроила. При его финансовых и родственных связях не сложно провернуть подобное.

Си закрыла глаза, повернулась и вышла из комнаты.

Костик выключил свою лазерную указку.

— Не находись мы сейчас на Второй Леидиса, — спокойно заметил Аллан Дитрих, — я был бы уверен, что желающих кинуться на ваши розыски окажется не слишком много. Но здесь еще очень хорошо помнят семьсот третий, а желание отомстить бывает порой превыше жадности или благоразумия. Ведь в составе карательного десантного отряда на Леидисе-II было всего три офицера — лейтенант Парк, погибший в самом начале операции, лейтенант Милович, умерший в прошлом году при невыясненных обстоятельствах, и капитан ван Детчер, который сейчас сидит передо мной, — Аллан Дитрих широко улыбнулся, продемонстрировав Кирку превосходную работу своего дантиста.

Музыка продолжала играть, но это была уже не моя музыка. Это была песня, которую я вообще впервые слышал!



— Ну, семьсот третий год тут, может быть, и помнят, а вот меня — явно нет, — с деланным сожалением вздохнул Кирк. — Ни тебе цветов, ни тебе почетного караула, ни тебе музыки при встрече. Обидно…

Первым опомнился Станислав Сергеевич. Он влил в себя рюмку коньяка, покрутил головой, легонько похлопал себя ладонями по щекам и сказал:

— Да, — сочувственно покачал головой Дитрих. — И не говорите. Форменное безобразие. Человека, отдававшего приказы о массовых казнях, нужно знать в лицо.

— Весело тут у вас!.. Ну, я пошел. Спасибо.

— Вы заблуждаетесь, — вежливо улыбнулся Кирк. — Казней не было. Было всего лишь четкое и неукоснительное исполнение приказа — не брать пленных. И это была самая обыкновенная атака…

И вышел на цыпочках.

— На детский городок, — прервал его Дитрих и лицо его застыло. — На детский городок, где кроме женщин, стариков и детей никого не было.

Шнеерзон прощально взмахнул ему вслед рюмкой и тоже выпил.

— Не совсем верно, — поправил его Кирк. — На детский городок не было атаки. Мы всего лишь проходили через него… Транзитом, так сказать… Кто же виноват в том, что доблестные бунтовщики не сочли возможным достойно встретить Имперских десантников на подступах к детскому городку?! — развел руками Кирк. — Нечего было торчать возле нефтяных скважин! Могли бы и догадаться, что наша группа ударит с тыла!

— Пошли поговорим, — сказал мне Костик.

— Куда?

— Они не успели догадаться, — сказал Дитрих. — Через три часа после начала операции десантники атаковали группу национального ополчения. И те не могли подозревать, что Имперские десантники пойдут со стороны беззащитного детского городка. Ополченцы рассчитывали, что удар будет нанесен по району нефтяных скважин, как по самому важному району Леидиса-II. По району, и послужившему, собственно говоря, причиной конфликта. Правда, атака Имперского десанта не удалась и тут. Ополченцы сразу поняли, что им не выстоять, и сложили оружие.

— Пива попьем, у тебя же смена кончилась.

Действительно, мой сменщик Игорь Косых уже был тут. Он явился, как раз когда я допевал свой хит и так и остался стоять в дверях с озадаченно-идиотским выражением на лице.

— Да, — согласился Кирк. — И нам пришлось их расстрелять.

— Пошли, — сказал я.

Я думал, что Сигма тоже пойдет с нами, но в соседний с магазином бар «Инкол» пошли мы вдвоем. Взяли по пиву, уселись за столик в углу, и Костик сказал:

— Всех, — уточнил Дитрих.

— Ну? Ты понял?

— Что тут понимать? Гипноз, — сказал я.

— Всех, — подтвердил Кирк.

— И твой английский — гипноз?

— Ну да. Я читал. Можно внушить хоть арабский.

— Двадцать пять тысяч человек.

— Кстати, ты знаешь, кто такой Джин Винсент? — вдруг спросил он.

— Без понятия. А что, есть такой чувак?

— Был, — сказал Костик. — Он умер в Лос-Анджелесе 12 октября 1971 года. А ты когда родился?

— Двадцать пять тысяч семьсот шестьдесят пять, — поправил Кирк.

— 21 октября 1971 года.

— Через девять дней, иными словами. И тоже в Лос-Анджелесе. Связи не улавливаешь?

— Завидная память, — покачал головой Дитрих.

— Ага, как же. Улавливаю. А еще в Лос-Анджелесе отравилась Мэрилин Монро. Но несколько раньше. И что?

— Это было несложно запомнить, — пожал плечами Кирк. — Семь, шесть, пять… Меня самого немного удивило подобное количество расстрелянных. Потому и запомнилось…

— Ну, куда делась ее душа, нам еще предстоит выяснить, — совершенно серьезно сказал Костик, — а вот то, что душа рок-музыканта Джина Винсента на девятый день после его смерти переселилась в новорожденное тельце Женечки Граевского, — тут он ткнул в меня пальцем, — это, считай, уже доказанный факт. Ты — очередная инкарнация этой души.

— А мне запомнилось некоторое соотношение численности — ведь в вашей группе было всего пятьдесят десантников.

— Ты серьезно? Костик, ты учти, я в эту мутотень эзотерическую не верю ни на грош. Я вообще материалист.

— Это твое личное дело, Джин, — сказал Костик и чокнулся со мною кружкой пива.

— Да, — вздохнул Кирк, — тяжелая была работа — больше чем по полутысячи на каждого из нас…



Короче говоря, просидели мы так с ним часа три и выпили по два литра пива. Костик рассказывал мне о феномене Сигмы, а я слушал, не зная верить этому или нет. Должно быть, он рассказывал не все. А я не всему верил. В результате в меня улеглась такая примерно информация.

— Но вы справились.

Сигма обладает паранормальными способностями (допустим!), и самая главная из них та, что она способна при определенных условиях видеть прошлые инкарнации человеческой души.

То есть христианство побоку, работаем в сфере индийской философии и религии. Души никуда не деваются, не возносятся на небеса, а вечно обитают тут, переходя от человека к человеку, а иногда к зверю или растению и одушевляя их.

— Мы всегда справляемся.

В самой популярной форме это изложено в песне Высоцкого о том, «что мы, отдав коньки, не умираем насовсем».

Ну, тоже допустим, хотя с огромным скрипом.

— Интересно вот что, — Дитрих откинулся в кресле и, прищурившись, посмотрел на Кирка. — Двенадцать десантников из вашей группы после подавления этого восстания подали рапорта об отставке.

По словам Костика, они с Сигмой учились в одном классе. Потом Костик пошел на биофизику в Университет, а Сигма никуда не поступила, поболталась в нескольких фирмах и вот осела у Шнеерзона.

— Нервы не выдержали, — предположил Кирк.

— Ну, и как выяснились эти… ее способности? — спросил я.

— Не думаю, — возразил Дитрих. — Ведь с этой же группой вы участвовали в подавлении Ландиийского мятежа. А там было гораздо… труднее. Там против вас была целая армия всей планеты.

— Еще в школе мы что-то такое странное в ней замечали. Часто угадывала разные вещи. Если придумывала прозвища, то они прилипали намертво. Одного парня прозвала Хорек, он так и остался Хорьком, хотя фамилия у него была Гусев. Си потом рассказывала, что душа этого Гусева раньше жила в хорьке.

Ага, подумал Кирк. Вот оно, значит, как… На Ландии, получается, был мятеж, а у вас, на Леидисе — восстание. Молодец, Дитрих, молодец… Патриотизм, это похвально, только вот не люблю я, когда на основании чужого и чуждого мне патриотизма меня пытаются смешать с дерьмом…

— Ну, положим, это все простое гонево, — сказал я.

— Возможно. Но вот слушай про меня… — продолжал он.

— На Ландии была не только моя группа, — заметил Кирк.

Это произошло около года назад, в магазине Шнеерзона. Костик монтировал там очередную световую гирлянду (он вообще во всякую электронику на раз врубается). Опять что-то мигало, переливалось, а Си от нечего делать принимала всякие позы.

— Это верно, — склонил голову Дитрих. — И, тем не менее, вам, должно быть, было тяжело расставаться со своими людьми.

Потом вдруг внимательно посмотрела на Костю и говорит:

Кирк промолчал. Непонятно, к чему он клонит, этот Дитрих, подумал Кирк. Вопросы какие-то дурацкие, ни к чему не относящиеся. Он что, хочет взвинтить себя, разозлить? Для чего?! Одного его слова достаточно, чтобы от ван Детчера осталась горстка пыли…

— Ты кто?

А может, это он меня пытается разозлить? Опять же — зачем?! Чтобы я сделал какую-нибудь глупость? Но я и так не знаю, что мне можно, а что нельзя делать. А уж глупостей я за последнее время и без того сделал предостаточно…

— Кот, — ответил он как-то механически.

Черт меня принес на этот Леидис, мрачно подумал Кирк. Надо было отказаться от контракта, пусть бы господин Партиони искал себе другого телохранителя… Хотя, когда он нанимал меня для охраны своей драгоценной персоны, разговоров о Леидисе и в помине не было — Партиони должен был лететь с Миилеса-III на Шерон-I, и только в космопорту я вдруг узнаю, что нам придется ненадолго остановиться на Леидисе-II — буквально на минутку, как сказал Партиони. У меня сразу же появилось громадное желание выпрыгнуть из космического корабля, в чем был… Черт его знает, может быть, это было бы и наилучшим выходом. Потому что уже в гостинице ко мне почти сразу же подошел человек, заявивший, что «со мной желает переговорить одна влиятельная личность»…

Кирк хорошо запомнил того человека — невыразительная крысиная мордочка, в невзрачном сером костюмчике, следовавшая за ними на почтительном расстоянии от самого космопорта. Кирк решил было, что это следят за его клиентом — господином Партиони. И он был уже готов к тому, что его работа начнется раньше, нежели они попадут на Шерон-I. Но все оказалось иначе. Крысиную мордочку интересовал не Партиони, а сам ван Детчер.

Наверное, Кирк мог бы и отказаться от этого приглашения, но уже одно то, что его тут узнали и, вероятнее всего, даже ожидали его прибытия, настораживало. Более веским доводом в тот момент послужил ствол бластера, ласково упиравшийся в правый бок Кирка. Будь это хотя бы «Кобра» или пусть даже «Гадюка», Кирк нашел бы, что возразить крысиной мордочке. Но приглашению сопутствовал раструб «Питона» — широкоугольника, чья дальность выстрела не превышала двадцати метров, но из которого было просто невозможно промазать. В таких ситуациях лучше делать вид, что покорно идешь на поводке за тем, кто думает, будто ведет тебя. До поры, до времени… В конечном итоге поводок привел Кирка на сто одиннадцатый этаж небоскреба ММК, стрелой возносившегося над городом. И тут он узнал, что встречи с ним жаждет не кто иной, как сам Аллан Дитрих.

Кабинет Дитриха выглядел просто, но простота эта была изысканной и утонченной, рассчитанной на посетителя, обладающего столь же утонченным и изысканным вкусом. Вряд ли кто-нибудь иной, кроме Аллана Дитриха, способен был отделать стены своего кабинета серовато-голубыми панелями из дерева с планеты Горгона-IV — стоимость подобной отделки переваливала за полторы сотни тысяч кредитов. Да и кресло, в котором сейчас развалился Кирк, стоило не меньше сорока тысяч — обивка из кожи раганилиса, самого опасного хищника с пятой планеты Ланавадиса. Предметов обстановки в кабинете было немного, но все они были выдержаны в том же духе — самое дорогое, самое изысканное.

Кирк почему-то сразу же вспомнил Шерон, где ему предстояло охранять Партиони — та еще планетка! Обнищавший мир, занимавший в Империи третье место по уровню преступности, почти полностью истощенный, безжалостно разграбленный бизнесменами, наподобие Партиони или того же Дитриха…

— …Вы слушаете меня?

— Очень внимательно, — кивнул Кирк, кляня себя в душе за то, что пропустил последние слова Дитриха мимо ушей — нельзя расслабляться, особенно сейчас.

— Я спросил, нужна ли вам работа, — Дитрих внимательно смотрел на Кирка.

— У меня уже есть работа, — ответил Кирк.

— Телохранитель?

— Да.

— Полторы тысячи кредитов за сопровождение господина Партиони на Первой Шерона, — сокрушенно покачал головой Дитрих.

Кирк промолчал. Происходящее начинало нравиться ему все меньше и меньше.

— Я думаю, — продолжал Дитрих, — что вопросы сотрудничества с Партиони мне легко удастся уладить.

— Я бы предпочел продолжить свою работу у Партиони, — возразил Кирк.

— Я думаю, — спокойно ответил Дитрих, — что это не имеет значения.

— Что именно? — поинтересовался Кирк.

— Не имеет значения? — переспросил Дитрих. — То, что вы предпочитаете.

— А почему? — улыбка Кирка не могла скрыть его злости, и это было хорошо заметно.

— Вы больше не работаете на Партиони, — пояснил Дитрих. — Вы работаете на меня или вообще больше не работаете никогда и нигде, кроме Имперских урановых рудников… Да и то, не очень продолжительное время.

— Хм… — покрутил головой Кирк. — Вы странный человек, Аллан. Хотите меня нанять, и начинаете переговоры с угроз… А вам не приходит в голову, что я могу согласиться — для вида, чтобы избежать проблем. А потом…

— Приходится рисковать, — вздохнул Дитрих. — У меня очень мало времени. Вы единственный человек, которому я могу доверить эту работу. Впрочем, вы правы — не стоило вам угрожать. Это была моя ошибка, простите. Как насчет денег? Я подпишу чек, сумму проставите сами, — добавил Дитрих.

— Вы не боитесь разориться?! — усмехнулся Кирк.

— Нет. Вы ведь знаете, что в чеках нельзя проставлять сумму, обозначающуюся более чем десятизначным числом.

Кирк этого не знал — он вообще с трудом мог представить себе подобную сумму, — но кивнул головой и сказал:

— Мои условия: первое — вы решаете все мои проблемы; второе — вы отвечаете на все мои вопросы; и третье — я имею право после всего этого вам отказать. Договорились?

Аллан Дитрих немного помолчал, нахмурился и кивнул.

— Я вас слушаю, — произнес он.

Это хорошо, подумал Кирк. То, что подобные странные (или даже наглые) условия ван Детчера были приняты безоговорочно, говорило либо о том, что у Аллана Дитриха действительно нет выбора, либо… черт его знает, о чем! Ладно, подумал Кирк. Делать нечего, будем продолжать наглеть и дальше.

— Партиони, — Кирк вопросительно приподнял бровь.

Аллан Дитрих протянул руку и нажал на кнопку селектора связи.

— Мигеля. В кабинет. Срочно, — отрывисто бросил он.

Так, подумал Кирк. Этот мир на девяносто процентов состоит из дерьма. И одно из них сейчас окажется тут…

Дверь открылась и в кабинет, почтительно склонив голову, вошел Мигель Партиони, собственной персоной.

— Это была ваша первая проблема? — осведомился Дитрих.

Кирк внимательно разглядывал Партиони. Тот, казалось, совершенно не был смущен происходящим.

— Первая Шерона, да? — прищурившись процедил Кирк.

Партиони обаятельно улыбнулся.

— У каждого своя работа, ван Детчер, — ответил за него Дитрих. — Мигель, можешь идти, ты пока не нужен.

Партиони поклонился и вышел.

Вот ведь, за-р-раза… Кирк никак не мог успокоиться. Надо же было так попасться! Да и Партиони этот — артист высшего класса. Вел себя так, что и в мыслях ничего похожего не было…

— Дальше? — Дитрих нетерпеливо посмотрел на Кирка.

— Обвинения в государственной измене, — проговорил Кирк. Ему вдруг показалось, что сейчас Дитрих точно также повернется к селектору, нажмет кнопку и скажет: «Императора! Ко мне в кабинет! Срочно!..» Но Дитрих просто кивнул и произнес:

— Пусть это вас не волнует. Считайте, что вы реабилитированы. Произошла досадная ошибка и виновные будут наказаны.

— Вы действительно состоите в родстве с Императором? — поинтересовался Кирк.

— В дальнем, — ответил Дитрих. — Еще что-нибудь?

— Почему вы вынуждаете меня работать на вас?

— Потому что вы — единственный человек, кому я могу доверить это дело, — сказал Дитрих. — Я вам уже говорил об этом.