– Давай еще!
– Нет. Пока хватит. Сделаем дело, можно будет…
– Не будет, – покачал головой Уго.
– Уверен?
– Ага. Не вернемся.
Астор повернулся к нему и пристально посмотрел в глаза:
– А теперь рассказывай подробно.
К подножию Корковаду они подошли, когда вечер вот-вот должен был захватить город и горы, небо и волны. Солнце цеплялось за вершины далеких скал. Предчувствие грядущего было с привкусом крови.
Перед входом на железнодорожную станцию бродили четверо «опаленных», верных слуг Апхум-Зхаха. Когда-то они были людьми, но отказались от всего человеческого ради служения Древнему. Что им обещано и на что они надеялись, Астор не знал. Обнаженные, безволосые тела «опаленных» покрывал неровный сероватый узор – то ли иней, то ли пепел. Белесые, как будто обваренные кипятком глаза слепо обозревали окружающее пространство, но при этом замечали намного больше и видели намного дальше, чем глаза обычного человека. «Опаленные» охраняли единственный путь к вершине. В принципе, этого было и не нужно – ни один человек в здравом уме не стал бы лезть к храму Апхум-Зхаха. Не жаловал Древний человеческую расу, хоть и расположил святилище над человеческим городом. Только его слуги могли находиться вблизи столба Холодного Пламени. Пусть даже сам Апхум-Зхах обретался не в этом мире.
Уго и Молчун вышли, не скрываясь. И просительно сняли шляпы, подходя к тварям. Сейчас два брата более всего были похожи на затюканных крестьян из глубинки – длинные волосы, опаленная солнцем кожа, сгорбленные плечи. Судя по всему, «опаленные» решили так же. И сильно удивились, когда в руках у людей появились длинные ножи.
Но удивлялись они недолго.
Молчун аккуратно плюнул на голову одного из «опаленных» и пару раз пнул под ребра другого. Затем аккуратно вытер лезвие об одежду убитых.
На задумчивый взгляд Астора Уго пояснил:
– Есть за что. Не этих лично, а вообще.
Музыкант пожал плечами. У каждого свои счеты.
Молчун уверенно направился к небольшому поезду. И, чуть повозившись с замками, скрылся в кабине машиниста.
– Пойдем, Астор, – крикнул Уго. – Надо поторопиться.
Музыкант задержался около бронзовой таблички с цифрами 1884. Разве думали швейцарские инженеры, построившие уникальную дорогу с зубчатым сцеплением, что по ней когда-то будут подниматься только твари Древних, а людям дорога к вершине Корковаду будет заказана? И что вместо фигуры Христа Искупителя в низкие облака будет уходить колонна Холодного Пламени.
Поезд, поскрипывая, медленно двинулся вверх – крутой подъем да четыре километра впереди обещали, по крайней мере, минут двадцать обзорной экскурсии. Астор жадно всматривался в пейзаж, пока еще озаряемый умирающим солнцем.
Красивый город. Даже сейчас.
А ведь Астор успел его увидеть до пришествия Древних.
Темнел сырой и мрачный анклав тритонов. Ярко выделялись верхние районы, где проживали обеспеченные жители. Между ними яркими заплатками расстилались крыши жилищ простых людей. Именно по ним и придется удар, если у братьев всё получится, если те, кто разработал операцию, не ошиблись в предположениях.
Что будет, если пьянице дать понюхать вина? Особенно, если пьяница – гурман, способный различать оттенки и купаж, год и даже настроение винодела. Смешайте по капле тысячи вин, соберите в один сосуд – и чтобы было там на один глоток. Отдайте алкоголику, пусть выпьет, а потом покажите, что совсем рядом, в двух шагах целый винный погреб. Пей, хоть залейся.
Сможет пьяница удержаться? Даже если разумом понимает, что нельзя, что вне установленных правил.
Вот скоро Астор и увидит.
Поезд дернулся и остановился. Музыкант и не заметил, что они уже поднялись почти на вершину. Осталось преодолеть двести двадцать три ступеньки – и перед паломниками останутся только ворота храма. Испытание не для каждого. Особенно для тритонов – им и так тяжеловато вдалеке от водоемов.
Пока поднимались, Астор в вечерних сумерках рассматривал окрестности. Вон пляж Ипанема, где он еще утром оставлял следы на влажном песке. Чуть дальше пляж Копакабана, где он купался подростком. В полумраке на фоне слабо светящихся волн выделялся темный профиль горы Сахарная голова. А рядом с ней в ярких огнях по набережной раскинулось озеро Родригу де Фрейташ.
Когда-то он влюбился в этот город.
Сейчас он готов его оплакать.
Ступеньки. Одна за другой – по секунде на каждую. Удивительное чувство – шагами отмерять последние минуты жизни. После того что рассказал ему Уго, Астор нисколько не сомневался, чем всё закончится. Они всего лишь будут первыми, прежде чем Апхум-Зхах спустится с горы в засыпающий город. Музыкант искоса глянул на спутников, мерно вышагивающих рядом – неприкаянных, озлобленных. У таких всё получится – теперь он был уверен.
Две сотни секунд спустя трое мужчин стояли перед тяжелыми каменными дверями храма. Иссиня-черный обсидиан отражал изломанной поверхностью свет ламп. На вершине никого не было. Даже ветер избегал этого места. В столбе Холодного Пламени не ощущалось жизни – Древний был далеко.
Массивные ручки створок искрились тускло светящимся серебром – по нему изредка пробегали юркие огненные искорки-змейки. Пришла пора и Астору стать полезным. Точнее, теперь нужна его рука.
– Ты уверен, что меня не испепелит? – хрипло поинтересовался Астор.
– Да. Тот глубоководный, с которым я пообщался, сказал, что открыть дверь могут только создания Древних. А твоя рука…
– О да, моя рука… Если не сработает, что делать будем?
– Сработает!
– Уго, а если глубоководный соврал?
Парень зло ухмыльнулся, в полутьме его улыбка сверкнула, как далекая зарница:
– Не соврал. Азотная кислота да по маленькой капельке в течение многих часов… Это очень и очень больно, Астор…
– Если больно, тогда проверим. Только как бы это не оказалось покруче кислоты.
Музыкант помедлил мгновение, а затем резко ухватился за ручку и потянул створку на себя. С протяжным вздохом двери распахнулись. Причем обе створки вырвались из неподвижности одновременно, хотя по логике должна прийти в движение только одна. Астор давно уже не удивлялся странностям во всем, что касалось Древних. Иногда казалось, что им нравится издеваться над причинностью, ставить с ног на голову физические законы.
Промозглая тьма храма выплеснулась наружу.
Астор даже чуть отшатнулся – казалось, что воздух за дверьми тягучий, как кисель, и холодный, как иней в раннем декабре. Но всё равно шагнул внутрь раньше братьев. Чего ему-то бояться?
Посреди круглого пустого помещения стоял постамент из грубого камня – серебристые и розовые прожилки пробегали по неровной поверхности. Более всего порода походила на гранит. Из центра росла тяжелая колонна изменчивого серого пламени, выходящая через отверстие в крыше. Удивительно, но свет от серебряного огня не распространялся – наоборот, чем ближе к Холодному Пламени, тем гуще становилась темнота, как будто колонна притягивала ее к себе.
Стояла непередаваемая тишина – вязкая, бесконечная, затягивающая. Даже звуки шагов пропадали чуть раньше, чем за стенами храма. И удивляла пустота – никаких предметов мебели, никаких украшений, никаких рисунков или барельефов на стенах. Только массивный камень посреди и колонна Холодного Пламени.
Апхум-Зхаху не нужны лишние украшательства.
А вот что ему нужно…
Уго подошел поближе к камню, склонил голову и всмотрелся в сверкающее пламя.
– Брат, готов?
Молчун утвердительно промычал, нашаривая что-то в рюкзаке. В руках Уго держал две стеклянные банки, заполненные до краев темно-красной жидкостью. Точно такие же появились и в руках его брата.
Астор знал, что будет дальше. Уго ему всё доступно и подробно объяснил. Музыкант обошел алтарь и замерших братьев и вышел через незаметный проем на террасу – единственный путь на обратную сторону горы. У каждого своя цель.
Астору нужно найти Стену Смеха.
А братьям…
Братья всколыхнут Бразилию. Они напомнят людям, что, сколько ни служи Древним, сколько ни мирись с ними, – они всё равно остаются дикими чудовищами из далеких времен, чужими и чуждыми любому живому существу. И если другие виды смирились и стали верными слугами, то людям стоит побороться – у человечества есть возможность победить.
Астор заторопился.
Он знал, что секунды истекают. Братья не будут ждать всю ночь. Да и скоро из окружающей Тьмы вынырнет Тень, а здесь музыканту не спрятаться за кобальтовым кругом.
Астор добежал до края и свесился через перила, высматривая Стену Смеха. Она начиналась сразу за террасой. И понял, почему Глааки так смеялся, отпуская его. Астор ярко-ярко вспомнил те минуты – в ужасающе громком смехе сотрясалась жирная туша слизняка, а металлические шипы скрежетали при каждом приступе беспричинного веселья. Отсмеявшись, Глааки милостиво отпустил Астора.
Милостиво…
Всё бессмысленно.
Через гору вниз шла отвесная стена. И от низа до верха ее заполняли человеческие лица – улыбающиеся, смеющиеся, гримасничающие, насмехающиеся, посмеивающиеся.
На лицах – от первого и до тысячного, миллионного, миллиардного – застыло счастье. И никакие гримасы не могли его согнать. Смех и счастье.
Не было никакой надежды найти среди сонма лиц родные черты. Астор в растерянности замер. Путешествие в тысячи миль завершилось просто и бессмысленно.
Издалека донесся звук разбившегося стекла. По спине Астора пробежали мурашки. Он понял, что случилось. Братья разбили на алтаре четыре банки. А в них хранились образцы крови тысяч и тысяч человек – по капле собранные за последний год. Приманка для пьяницы, дразнилка для жестокого древнего чудовища – попробовать на вкус жизни тысяч людей, но так и не сожрать их. Для любого Древнего это изощренное издевательство.
Внезапно Астор почувствовал, что за спиной кто-то есть, но оборачиваться не стал. Всё ясно – у ребят получилось. Скорее всего, Уго и Молчуна нет. А теперь пришла очередь и самого Астора. Мысленно музыкант попрощался с ребятами.
И когда медленно, миллиметр за миллиметром, музыканта стало пожирать призрачное пламя Апхум-Зхаха, он не стал сдерживаться и закричал. Он выплескивал боль и одиночество последних лет в крике – освобождаясь, разлетаясь невесомыми частичками пепла.
Он кричал до тех пор, пока оставались легкие и гортань.
А затем наступила тьма.
Чтобы смениться болью и существованием.
Рядом удивленно потрескивал столб серого пламени – и низкие тучи испуганно разбегались прочь.
И снова пламя, боль и забвение.
И новое рождение.
Астор с трудом улыбнулся. Хотел бы издевательски, но сил не осталось. Умирать трудно – особенно, если приходится встретить смерть дважды за такое короткое время. Колонна пламени придвинулась вплотную, и Астор подготовился к очередной пытке.
Но ничего не произошло.
Только голос. Он как будто со всех сторон приближался к Астору – окутывал его, заглядывал через плечо и бросал слова прямо в лицо:
– Покажи это, смертный.
В негромком голосе перемешались сотни звуков – потрескивание догорающих костей, шуршание пепла, в который превращается плоть, хрип сгорающих заживо и визг тех, кто увидел пламя близко-близко. И нечеловеческая их гармония складывалась в слова:
– Покажи.
Астор не стал делать вид, что не понимает, и протянул на вытянутой левой руке «загадочную бутылку».
– Забавная штука, – голос немного подрагивал. – Две «печати» двух старых врагов. Слизняк Глааки до сих пор делает жалкие подарки. А вот Хастур удивил. Отдай, человечек.
– Не могу, – честно ответил Астор.
– Хочешь еще помучиться? – Колонна серого огня придвинулась поближе, и музыкант ощутил тот дикий холод, что исходил от нее.
– Я восстану из пепла.
– И я сожгу тебя снова, человечек. Сколько ты выдержишь, пока не сойдешь с ума? Пять раз, десять, сто? Отдай.
– Я могу только продать.
– Ты торгуешься со мной, человечек? – Холодный смех пробежал порывом ветра.
– Я продаю тебе эту штуку. За свою жизнь.
Холодное Пламя качнулось – казалось, что Апхум-Зхах задумался.
– Твоя жизнь не стоит и медного гроша, человечек. Изделие моего собрата стоит несравнимо дороже. Я принимаю твое предложение.
Древний за долю секунды сместился. И рука Астора вместе с бутылкой погрузилась в столб огня. Он даже не успел закричать от бешеной боли, как Апхум-Зхах исчез.
Пропала «загадочная бутылка».
И мгновенно исчезла боль в суставах левой руки.
Не удержавшись, Астор упал на колени, опершись обеими руками в гранитные плиты террасы. И не веря своим глазам, смотрел вниз. На руки.
Точнее, на левую. С пятью человеческими пальцами, с морщинистой, чуть грязноватой кожей, с черными жесткими волосками на ней, с давно не стриженными ногтями.
Что это?
Подарок?
Неожиданная милость Древнего?
Или он решил лишить жалкого человечка всех «даров» своих собратьев-чудовищ. Знал бы он, что это за дары и чего они стоят.
Ноги не держали – слишком много боли за последние несколько минут. Но всё еще не закончено. Он пришел сюда вытащить Диану – и не отступит. Если он сам не может найти ее, пусть она услышит его и отзовется. А там он снова совершит невозможное – у него, похоже, неплохо это получается.
Перебросив с плеча футляр, Астор уселся у ограждения, прислонившись спиной к холодному влажному камню. Небо очистилось – тучи испуганно разбегались там, где прошло Холодное Пламя. И полная луна освещала вершину Корковаду. Астор обрадовался, что Рио находится с другой стороны горы и ему не придется видеть то, что сейчас там начнется.
Но больше всего ему было интересно, что случится, когда из сумрака и тьмы, из потустороннего ужаса и ночного страха выползет Тень. Чтобы сожрать, растворить в себе, наполниться новым хозяином «загадочной бутылки».
И какой из древних ужасов окажется сильнее.
А пока еще оставалось время и луна давала достаточно света, музыкант слабыми руками достал из футляра бандонеон. Пристроил на колене, вдохнул жизнь в инструмент плавным движением плеч, вслушался в чистый и ясный звук.
Клавиши под пальцами привычно, радостно отозвались – как будто все эти годы только и ждали, когда их коснется человеческая кожа, а не морщинистая серо-зеленая шкура рептилии.
И Астор заиграл. За все годы, за всю жизнь – ту, что была, и ту, что осталась.
Ночное либертанго.
Татьяна Томах
СЕРДЦЕ РОЗЫ
Колокольчик звякает, хлопает дверь, скрипит половица.
Кто-то стоит возле двери, но кто – Роза не может разобрать. Ни звука, ни движения, ни вздоха. Но кто-то есть в кромешной темноте.
И прежде чем темнота дрогнет и заговорит, Роза, задохнувшись от ужаса, понимает, что это не человек.
И понимает, что сейчас темнота хлынет ей в глаза, уши и горло, навсегда лишая способности видеть, слышать, говорить и понимать…
* * *
– А маски-то зачем? – спросил в первый раз Иозеф.
– Ну… Кому охота, чтобы все видели его лицо? – важно объяснил приятель, его провожатый на тот день.
– А я?
– Ты новенький, чтобы тебя как раз все запомнили. Вступишь в братство – получишь маску.
Иозеф поежился, вспомнив, как неловко и даже жутко ему было среди безмолвной толпы в бесформенных балахонах и масках. Единственному – с открытым человеческим лицом. Будто голому на людной городской площади.
– Я подумал, маска – это чтобы когда они станут резать жертву на своем алтаре, кровь на лицо не попадала. Ну и чтобы не видно было, кто режет…
Приятель хмыкнул.
И Иозеф, содрогнувшись, подумал, что его дурацкая шутка, сказанная для бравады, вполне может быть правдой…
* * *
Шелковый шнур удавкой обвил тонкую шею, узел царапнул нежную кожу. Девушка ахнула, руки метнулись к горлу.
– Что? – сердито спросила Роза.
– Может, не на…
– Надо, – отрезала Роза. Отвела в сторону неуверенные ладошки, как вялые лапки пойманной, насмерть перепуганной птицы. Уперлась пальцем в острый позвонок под изгибом шеи, другую руку положила на горло. Хрупкие косточки ключиц, ознобная испуганная дрожь, быстрый бег пульса под теплой кожей.
«Такая тонкая шея, – вдруг подумала Роза. – Тонкий голосок, тонкие пальчики, никогда не знавшие работы. Нежная балованная куколка. Фарфоровый ангелок».
Ненависть вдруг рухнула на нее, как чернота после взорвавшейся лампочки.
Ненависть к обласканным жизнью куклам, которые только и делали, что хлопали ясными глазками, никогда не зная темноты, страха, нищеты, одиночества. Принимая как должное всё счастье мира, высыпанное к их ногам в праздничных упаковочных кулечках. Любящие и богатые родители, теплый дом, роскошные наряды, балы и поклонники. Солнечные дни и звездные ночи. Им даже не приходило в голову кого-то благодарить за это. И они даже не думали, что такие как Роза, продали бы душу хотя бы за один день… за один час такой жизни…
А теперь эта жизнь была в сильных Розиных руках. Тонкая шея, пойманная шелковой петлей, горячий пульс под ладонью…
Роза усмехнулась и затянула шнур…
Она опомнилась в последний миг. Будто свет включили в затопленной ночью комнате.
Отвела дрогнувшие руки, чуть не выронила шнурок. Отступила – подальше от смятого страхом дыхания, теплой беспомощной шеи…
– Что? – напряженно спросила девушка. – Всё?
– Всё, – проворчала Роза, пряча за сосредоточенным перебором узелков на шнуре свой страх и дрожь. – Иди, милая. Одевайся и иди. Замерзла? Холодный день. Паршивое лето.
– Папа говорит, следующее будет холоднее, – вокруг шеи с мягким шелестом обернулся газовый шарфик, зашуршал плащ.
– Куда уж холоднее, – хмыкнула Роза. – Хотя если твой папа говорит… Извини, что я тебя застудила. Но сама понимаешь, какое ожерелье без точной мерки…
Роза бормотала, перебирала узелки на шнуре, отступала мелкими шажками в глубь магазина. «Иди, – думала она, – уходи отсюда скорее, дура». И с досадой слушала, как топчется у порога девушка.
– Родителям поклон и лучшие пожелания, – поторопила она посетительницу.
– Передам. Роза… – голос девушки запнулся.
По спине Розы прокатились одна за другой две ознобные волны – ледяная и горячая.
«Заметила, – с ужасом подумала она. – Всё заметила». И Роза враз почувствовала запах мокрого камня и ржавчины. Запах тюрьмы, где ей придется провести остаток жизни.
– …оно будет такое, как ты говорила?
– Что? – непослушными губами переспросила Роза.
– Ожерелье. Ты говорила, как серебряный дождь. Что оно будет стекать с моих плеч, как дождь. И я буду в нем похожа на фею?
– Да. Будешь.
– А жемчуг?
– Что?
– Роза, я ведь сегодня просила тебя добавить жемчуг! Ты что, забыла?
– Да. То есть нет. Конечно.
– Папа говорит, сейчас модны морские мотивы.
– Да. То есть, если твой папа говорит, то…
– А как тогда дождь?
– Где дождь?
– Ну, Роза, – голос девушки стал капризным. – Как тогда я буду похожа на фею, если жемчуг?
– Будешь.
– Точно?
– Точно. На фею. Эту… морскую. С мотивами. Гидру… Э… Афродиту.
– О, – впечатлилась девушка. – Хорошо. Мне нравится. Мой жених никого больше не будет замечать, кроме меня? И гости?
– Что?
– Ты в прошлый раз говорила.
– Да, конечно. Раз я говорила, он не будет.
– Спасибо, Роза!
Звякнул колокольчик, хлопнула дверь.
«Дура, – подумала ей вслед Роза с облегчением, – какая дура». Перевела дыхание, разжала судорожно сведенные пальцы. Ощупала поочередно – правой рукой левую, потом наоборот. Будто чужие. Где-то… в запрещенных теперь книгах говорилось – пусть левая рука твоя не знает, что делает правая. «Это значит, – объяснял когда-то любопытной девочке отец Петр, – не хвались добрыми делами. Даже перед собой».
«А если недобрыми? – подумала Роза. – Если ты дал волю своей руке, если поверил ей, отпустил бесконтрольно, а она решила убить? Если вдруг оказывается, что ты не знаешь, чего на самом деле хотят твои руки?»
Роза спрятала ладони под мышками. Прижала локтями к бокам.
Будто так можно было остановить то, что они хотели сделать…
* * *
– А может, – робко предположил Иозеф, – не обязательно именно человека?
Приятель хмыкнул.
– Ну, скажем, – смутившись под его взглядом, продолжил Иозеф, – собаку бродячую… или кота… какого не жалко?
Он сглотнул, с трудом представляя себя перерезающим горло пушистому ни в чем неповинному коту… собственно, блохастого и плешивого ему тоже было бы жалко…
Приятель расхохотался.
– Еще хомячка предложи. Или рыбку.
Рыбку Иозеф бы, наверное, смог. Смотря какую. Мороженую. Разевающих рты на прилавках свежевыловленных карпов ему тоже было жалко. Но это он говорить не стал. Только подумал, что, кажется, со страху ввязался совсем не туда, куда ему было нужно…
* * *
Он дарил ей цветы.
Первое время Роза слышала шепотки за спиной – странно, они все, что ли, считали ее еще и глухой? Или как раз хотели, чтобы она услышала?
Мол, зачем ей цветы? Этой-то? У нас и нормальных девушек хватает. И симпатичных, и молоденьких, и с приданым к тому же. Молодому доктору всякая будет рада. В наше-то смутное время – самая нужная профессия. Математики стреляются, не умея примирить ум с исказившейся действительностью и сломанной логикой; банкиры выкидываются из окон, пугаясь новой волны кризиса; а врачи нужны будут всегда и всем. И спятившим ученым, и склонным к суициду финансистам, и простым людям, у которых в голове не мировые проблемы, а вполне обычные – как сохранить свой дом и накормить семью. А потому сходить с ума и кидаться с крыш им некогда.
…Лилии с густым пряно-сладким запахом, фиалки с тонким ароматом весны и леса, нежные чайные розы…
Сегодня утром – хризантема, пушистая хрупкая звезда, пахнущая прохладой и дождем…
Роза гладила тонкие крылышки лепестков и дышала. Свежестью, спокойствием, осенней красотой, улыбкой доктора, которая оставалась в цветах, подаренных им. Роза совершенно точно знала, что он улыбается, когда говорит: «Доброе утро, Роза» и протягивает ей букет. Потом он уходил, а цветы и улыбка оставались. Каждый раз, проходя мимо вазы и трогая мимоходом нежные лепестки, Роза улыбалась в ответ.
Может, именно эта улыбка и не давала ей сойти с ума.
Может, только она остановила ее руку, сжавшуюся на петле шелкового шнура…
* * *
После обеда пришла Лизка. Принесла заразительный хрипловатый смех, звонкий цокот каблучков, хрустящее шуршание широких юбок, густые запахи сладких духов, табака, кофе, свежих булочек и дождя.
– Мечи, хозяйка, угощение на стол, всё скуплю! – объявила она, с размаху шлепая на прилавок сумочку.
– Выбирай, – предложила Роза, обводя витрины широким жестом и невольно заражаясь улыбкой и бодростью.
Лизка была как песня – звонкая и душевная. Иногда плясовая, бесшабашно-веселая со звоном монист, перестуком кастаньет, пожаром алых юбок; иногда печально-надрывная, как рыдание гитарного романса; иногда хохочущая, как перестук перченых частушек. Но всегда искренняя. И всегда ей хотелось подпевать.
– Эх, – Лизка цокала каблучками вдоль витрин. – И правда, всё бы взяла. Эх.
– Бери. Я еще наплету.
– Ты чудное чудо, Розка. И как это ты всё умудряешься делать?
Вопрос, от которого Роза всегда сжималась.
– …И правда, вы это сами делали, милочка? Да? О-очень интересно, как… – и Роза почти чувствует, как любопытный взгляд ощупывает ее лицо. Скользкий и холодный, как медуза.
Первые посетительницы.
Две дамы с шуршащими зонтиками от солнца. Жена и теща мэра.
До сих пор, спустя несколько лет, Роза помнит их шаги вдоль витрин, мелкий жеманный перестук каблучков, украдкие перешептывания и смешки. Жадные любопытные взгляды.
«Маленький городок, – уговаривала себя Роза, стараясь держаться спокойно и уверенно. – И мало развлечений. Пусть. Сегодня я их развлеку. А завтра им станет со мной скучно, и ко мне придут хорошие клиентки».
– Вы будете это покупать? – спросила она, когда посетительницы направились к выходу.
– О… что? – смутилась дама помоложе. Жена мэра. – Пожалуй… э… я хотела подумать. Ну, ладно, заверните. Вы можете завернуть? – Она разжала ладонь и протянула браслет Розе.
– Конечно. – Роза была сама вежливость. Глупо ведь предполагать, что жена мэра хотела украсть бисерный с жемчужинами браслет? И еще глупее заявлять об этом вслух.
Кажется, именно жена мэра после этого распустила слух, что Роза колдунья. Впрочем, торговле это ничуть не повредило. Наоборот.
А Лизка умудрялась задавать этот вопрос так, что Роза не сжималась, а раскрывалась на ее слова. Распускала лепестки навстречу – не холодному скользкому любопытству, а искреннему Лизкиному восхищению.
– Возьму вот это ожерелье, бирюзовое. И красное с серьгами. На кораллы похоже, с ума сойти, как красиво! А если к синему платью…
– Морские мотивы, – пробормотала Роза.
– Что?
– Наш мэр говорит, что сейчас модны морские мотивы.
– Откуда этому плешивому пню знать про моды? – изумилась Лизка.
– А мода тут ни при чем, – ответила Роза и замолчала, зябко обняв себя за плечи. Ей стало холодно. И, кажется, страшно. Она не разрешала себе бояться. Снова и снова, просыпаясь утром в мокрой от пота рубашке, заставляла себя забыть сны и страхи. Вышвыривала их из дневной жизни, как блохастого надоедливого кота. И делала вид, что не замечает, как он продолжает орать и скрестись под дверью.
А сейчас дверь внезапно открылась, дунуло ледяным сквозняком, кот процокал острыми когтями по полу и потерся шершавым боком о лодыжку. Роза содрогнулась.
– Ты уезжаешь? – спросила она.
Лизка вздохнула почему-то с виноватой интонацией, и вдруг, решительно шагнув к Розе, крепко и быстро обняла ее, окутав облаком сладких духов, цветочного шампуня и табака.
Роза замерла. Много лет никто не обнимал ее так. Много лет никто вообще ее не обнимал. Она стояла в теплом кольце Лизкиных рук и чувствовала, как постепенно истаивает холодное равнодушное спокойствие, в которое Роза, как в панцирь, так ловко пряталась эти годы. Ото всех и от всего. Еще немного – и панцирь растворится, и Роза останется беззащитной. Голой и уязвимой. И для того страха, который сейчас домашним котом ластился у ног, не решаясь пока обернуться хищником покрупнее. А когда обернется – сожрет свою хозяйку заживо.
А Лизка растопит панцирь, разомкнет объятия и уйдет. Оставит Розу одну.
Они все уходят.
Роза дернулась, высвобождаясь.
– А поехали со мной? – неожиданно предложила Лизка, ничуть не обидевшись. – Помогу тебе собраться. Днем раньше, днем позже. А?
– Куда?
– Ну… – Лизка смутилась. – Куда-нибудь.
– Думаешь, от этого можно убежать?
Она хотела добавить – я уже пыталась, но ничего не вышло. Но промолчала. В Лизкином молчании и так была растерянность. Не убивай чужую веру, даже если она ошибочна. До тех пор, пока не сможешь дать взамен другую. Кажется, отец Петр так когда-то говорил. Или кто-то другой? У Розы не было ничего взамен Лизкиной неуверенной надежды.
– Булочник сегодня уехал, – сказала Лизка. – Всей семьей. И бабка Шая со своими котами. Половина города пустая.
Роза опять промолчала. Не стала говорить, что они уезжают не потому, что знают, куда. Просто надеются убежать.
– Вот, гляди, я успела еще купить свежих булочек. И пирог с яблоками. Я тебе оставлю половину. Бери-бери, куда мне всё это тащить с собой…
Роза слушала, как затихает перезвон колокольчиков после ухода Лизки.
Сдерживалась, чтобы не побежать следом. Куда я ей, такая обуза, подумала она. Это здесь, в лавке, я королева. Знакомые стены, каждую ступеньку узнаю по голосу, каждая бусинка – на своем месте.
А ведь я могла бы ей всё рассказать, подумала Роза. Как отцу Петру в исповедальне. Уткнуться лбом в темное гладкое дерево, закрыть глаза…
Отец мой, мое сердце почернело от ненависти и страха.
Я ослепла в десять. Слишком рано, чтобы смириться с потерей. Слишком поздно, чтобы забыть, что потеряла. Я до сих пор вижу цветные сны, а просыпаясь, открываю глаза в темноту, в которой теперь навсегда утоплена моя жизнь.
Мой отец ушел через год, наверное, ему было невыносимо видеть, как милый ребенок превращается в угрюмого истерика. Мама продержалась чуть дольше. Я мешала ей, неудобная колючая обуза для нового счастья. Они оставили меня одну в моей темноте. Те, кому я верила безоговорочно. Я их возненавидела. Я желала им смерти. Медленной и мучительной, в одиночестве и темноте. Как у меня. Когда я узнала, что это желание исполнилось и мой отец утонул, запертый в каюте прогулочного кораблика, я рассмеялась. И только потом заплакала, когда вспомнила, как он сажал меня маленькую себе на шею, а я гладила его щеки, шершавые от щетины.
А когда через несколько лет нищеты, отчаяния и темноты я научилась снова жить, прежний мир рухнул. Я узнала, что еще более беспомощна и слепа, чем считала раньше.
– Дитя, – сказал бы отец Петр и, наверное, утер бы слезы с Розиных щек твердой ладонью, – мы все слепы и беспомощны. И только в своей самонадеянности иногда думаем, что это не так.
– Но ведь даже в этом случае я больше слепа, чем другие.
– И это не так, дитя. Ищи свет не снаружи, а в своем сердце, Роза.
– В моем сердце страх и темнота.
– Такой союз, дитя, рождает только чудовищ.
– Знаю. Я сегодня чуть не убила девушку. Дочь нашего мэра. И теперь боюсь еще больше, отец мой. Не только тех чудовищ, что снаружи, но и тех, что в моем сердце…
Роза не знала, что ответил бы на это отец Петр, принесенный в жертву морю в самые первые месяцы, когда стало понятно, что ни старые боги, ни их служители не могут защитить своих детей от новых страшных богов. Сердце отца Петра было съедено рыбами и чайками, которые не искали в нем ни света, ни доброты, а только пищу…
* * *
Вечером пошел дождь.
Сперва накрапывал, робко царапался в окно, как заблудившийся кот, а потом враз хлынул грохочущим водопадом, сердито и гулко застучал по крыше. Не стеснительный гость, который просится переночевать, а наглый захватчик, грохочущий кулаком в окно, собираясь вломиться и вышвырнуть хозяев из уютного тепла.
Роза не вытерпела, приоткрыла дверь. Постояла на пороге, слушая грохот избиваемой мостовой и плеск разбивающихся вдребезги луж. Смахнула со щек дождевые капли. Ладонь пахла морем.
Дождь был соленым.
– Хозяйка, позвольте!
Грохочущая стена расступилась, выпуская промокших насквозь, отфыркивающихся мужчин.
– Проходите, проходите.
– Добрый вечер, Роза! – сказал доктор, улыбаясь сквозь шум дождя и запах мокрых плащей и зонтов.
– Недобрый, – буркнул мэр, отряхиваясь на пороге, как пес. – Морская вода и ветер. Видали? Море у города.
– Говорят, уже Оструду затопило, – добавил аптекарь. Шумно высморкался и закомкал платок в карман плаща.
– Много болтают, – проворчал мэр.
– А что – не так?
– Ну, затопило, – неохотно признал мэр. – Но хочу отметить, что официально еще ничего не…
– А не надо официально, – предложил доктор. – Надо как на самом деле.
– Проходите, – пригласила Роза. – Я сделаю вам горячего чаю.
– Спасительница! – восхитился мэр. – Еще бы двойной виски туда…
– Тут не трактир, – напомнил доктор.
– А, ну да. Но я ведь мэр? Я ведь здесь еще мэр, да? Официально?
– Совершенно официально.
– Виски нет, – ответила Роза. – Я принесу вам коньяк.
– Спасительница! – хором сказали трое гостей.
Роза, улыбаясь, ушла на кухню. Расставила на подносе чашки, прислушалась.
– Хочу отметить, что официально еще ничего не объявлено, – приглушенно бубнил мэр. – Поэтому строго конфиденциально, но в целях предотвращения паники…
– Что?! – воскликнул аптекарь. – С завтрашнего дня? Все полномочия?
– Тс-с. А, впрочем, всё равно, в завтрашних газетах и совершенно официально… Давайте выпьем, а? – Мэр звякнул бутылкой о стакан; коньяк забулькал в узком горлышке.
– Вы думаете, панику предотвратит известие о том, что мэром вместо вас будет этот… это… – Доктор замялся перед последним словом.
– Ну а что? Как будто так раньше не бывало, право! Во-первых, официально объявляется, что мэры, губернаторы, а также прочее условно выборное руководство теперь совершенно официально назначается оттуда.
– Вы тычете пальцем в пол.
– Тьфу ты. То есть я имел в виду противоположное направление. Но, по сути, вы же понимаете…
– Да, по сути, так оно всегда и было, – согласился доктор.
– Вот об этом я и говорю, – подтвердил мэр. – Э, мне показалось, или вы сейчас сказали что-то противозаконное, что-то… э… как бы смахивающее на клевету, распространение которой в наше смутное время…