Улица встретила пыльным ветром и прохладой – так и есть, вот-вот польется дождь. Отросшие до плеч волосы трепал ветер, а мысли в голове гуляли не самые веселые. А если полиция передаст данные убийства в Инквизицию? Слава Древним, его случайная роль в этом грязном деле не так велика, но лишнее внимание тоже ни к чему. Можно, конечно, и удрать. Но куда? Вон в Атлантиде, глядишь, Инквизиция не достанет: свободная зона, им даже летучие города не указ. Или в СССР, но, если верить газетам, те края до того роботизированы, что Раст заскучает. Говорят, еще недавно в той далекой холодной стране умирали от непосильных работ и голода крестьяне, а потом Старшие продали им партию шогготов. Но и шогготам быстро надоело работать за идеи, и вот тогда Новый Ирам собрал русским со товарищи первую дюжину «самоваров», примитивных роботов с множеством функций сообразно типу работ. Вскоре в СССР научились делать лучших роботов и уже много лет работали над человекоподобными. Тут Раст уж точно обзавидовался, но тем он и хорош, что не дает волю чувствам.

Хайден заглянул в бакалею, затем в булочную и поспешил к припаркованному у парка Орандж автомобилю. Раздолбанный серебристый «Кер-дизель-3» с царапинами на покатых крыльях был не так прост, содержимое его капота Хайден перебирал сам и точно знал, на что способно это железное сердце.

Если размышлять здраво, лучше бежать сразу в Тибет, у людей там хотя бы власть. Зыбкая, правда – оттого, что никем не признанная. Глупости всё это, ну к каким повстанцам ты убежишь, ведь давно известно – везде хорошо, где нас нет.



Дождь обошел Болота стороной.

Раст торчал над вентиляционным отверстием точно памятник, и еще издали можно было подумать, что на одном из холмов вместо культурных сортов злаков вырос робот. Если знать, что внутрь холма уходит эскалатор, пусть изрядно проржавевший, то становится не по себе. Если знать еще и то, что там, внизу – заброшенная пятнадцать лет назад станция метро, наполовину заваленная динамитным взрывом и подтопленная болотцем, делается еще хуже.

Хайдену повезло, что он нашел это место. Окраина города, но совсем не такая, как, например, Респиратор – крупный промышленный район, когда-то вынесенный за город, потому что роза ветров там удачная, а то, что сизые осадки падают на пару соседних городков, никого не волновало. Респиратор получил свое название как раз от масок, которые рабочие не снимали никогда. Для того чтобы не отрывать людей, выносливых шогготов и их полукровок от работы, в это адское жерло завозили воздух в баллонах, громадные дирижабли лавировали между труб и спускали на платформы всё жизненно необходимое. Подъезды к району перекрывали грузовые роботы, а люди там работали безвылазно. Говорят, когда рабочие выезжали в положенный отпуск или хотя бы на время покидали Респиратор, многие поначалу не могли свыкнуться и падали в обморок, надышавшись более или менее чистого воздуха.

Заброшенной же станцией метро давненько не интересовались – когда выяснилось, что место для целого куска ветки было выбрано неудачное, а деньги уже отмыты, виновных отыскали на пути к Европе. Парочку воротил преподнесли ночным призракам в качестве маленького презента, а прочих сдали ми-го, чтобы неповадно было. До сих пор леди и джентльмены мрачно шутили на светских раутах, что же с беднягами сделали – где разрезали, где сшили.

Хайден любил свои болота, но надолго задерживаться в этих краях тоже не собирался. Расту нужно хотя бы раз в три месяца проходить профилактику, а на станцию с соответствующим оборудованием тишком не попадешь, и роботу ох как не хотелось каждый раз лезть в доступные только искусственным интеллектам информационные частоты Шума только потому, что его хозяин не выносит Великие расы. Примерно настолько же, насколько Раст порой не выносил своего хозяина.

Хайден знал толк в роботах. И своего он собрал из барахла на свалке, чем, конечно, гордился. Кое-что пришлось докупить в Черных Доках – контрабандном рынке техники, каждый раз возникавшем на новом месте, чтобы имевшиеся там части роботов и прочие заинтересованные личности не подняли в Шуме скандал.

Ему нравилась идея сделать из «самовара» подобие человека. Только о человечности у Хайдена были свои понятия. Расту намеренно сохранили волю и чувства, и он не совсем понимал, зачем хозяину устрашающее чучело, похожее на двухметрового человека, торсом впаянное в платформу на шагающих шасси. Его не старались очеловечить до хотя бы малейших понятий о красоте, напротив. Если не любишь самих людей, можно играть с их подобием в куклы. Шарнирные манипуляторы Раста были похожи на сломанные руки, срощенные неправильно, «лицо» устрашало топорностью.

Робот скрылся в люке, грузно зашагал вниз по металлической лестнице. Хайден оглянулся пару раз – мельком и скорее по привычке, и нырнул следом.

– Знаешь, что сегодня в городе летало? – прокричал он в холодную тишину эскалаторного спуска. – Твоя конфетка!



Раст любил дирижабли.

Летучие корабли на магитронных дизельных ускорителях тоже, но они изрядно шумели, а робот ценил тишину. Потому дирижабли, а в особенности – типа «Андерскай». Вертикальный взлет, сверхлегкая конструкция на основе сплавов дагония и алюминия и стильный цвет, чаще всего – металлик. Если нечем было заняться, Раст обычно уединялся с Компьютером на бывшей платформе, а теперь – площадке для тренировок. Так ее прозвал хозяин, но на деле никогда там не тренировал ничего, а только пил крепкие жидкости, от которых наутро страдал. Хайден собрал компьютер, еще когда учился в Мегаполис-Университете, на первых курсах, после смерти брата. От старшего брата, Хантера Ниссена, остались только ночные кошмары да газетная вырезка, приклеенная к колонне.

Хайден никому никогда не говорил, зачем ему понадобилась здоровенная ламповая машина, что занимала добрую треть немного захламленной платформы, но всегда что-то паял и чинил в ее механизмах. Кабели питания пришлось заменить на автономный дизельный генератор и периодически кормить его магитронной светожидкостью, она быстро портилась, но по-другому пока не получалось. Если компьютер работал, Раст устраивался рядом за деревянным столом и мастерил фигурки цеппелинов.

– Ты говорил, у тебя закончилась жесть? – Хайден заглянул через его плечо на фигурки размером с ладонь, миниатюрные копии моделей «Андерскай».

Робот кивнул.

– И краска?

Снова кивок. Иных средств общения – кроме Шума, который был не более чем радиоволной, – ему не оставили. С другой стороны, под землей радиосигналы не в ходу, и это было неудобно. Но со временем робот и человек привыкли, обходясь жестами и словесными приказами Хайдена.

– Отлично, завтра идем за покупками. Свари мне кофе, я буду у себя.

Хозяин жил в странной хибаре из деревянного хлама, на следующей платформе. Нужно было пройти тоннель и задавить неуклюжими шасси пару-тройку юрких крыс. Само собой, кофе остывал, и в привычку человека вошло швыряться чем попало в удаляющегося робота. Иногда это были жестянки из-под консервов, накануне купленных на поверхности, и тогда робот вытягивал манипулятор, подбирал банку и прикидывал, хватит ли ее на пару гондол. Но в последнее время материалов не осталось, и Раст обрадовался возможности «подышать воздухом».



Ярмарка раскинулась на одном из заброшенных складов в районе Красных Шатров. Развалы торговцев перемежались с ткацкими рядами, на которых яркие оранжево-красные отрезы ловко маскировали детали для роботов, сине-зеленые – разномастную экзотическую живность, желтые цвета призывали любителей покопаться в мелочевке блошиных рядов, а прочие вовсе ничего не значили.

Хайден припарковался и вытащил из своего «Кер-дизеля» чемодан с наклейками разных стран – еще отцовский. Раст грузно вывалился с заднего сиденья и зашагал прямиком к желтым развалам. Новые руки ему в этом месяце не светили, но в глазах робота было только привычное равнодушие.

– Ну что, железяка, – сказал Хайден, – мне бы прикупить еще деталей. Ты как?

– Почти всё нашел, хозяин, – отозвался Раст. – Оплати и пойдем.

Тут их и отыскала девочка.

Она снова выглядела нелепо и ярко, словно цветок на свалке. С этим дурацким хвостиком, точь-в-точь как в участке на Блум-стрит.

– Смотрит так, будто вы знакомы, – заметил Раст.

– А то не знаю… – Хайден осекся и поджал губы.

– Чего тебе? – бросил девочке.

– А с кем ты разговариваешь? – Нахалка проигнорировала вопрос.

– Ни с кем. Заблудилась?

– Да.

– Что ты вообще забыла в таком районе? Одна здесь ходишь?

– Нет, я с Й`ит-Архш-е, – старательно выговорила девочка, – только он ушел куда-то. Ну и ладно! Не хочу обратно в приют.

– Ты живешь в приюте? – Сердце Хайдена дрогнуло, он сам вырос в одном из приютов и знал, что там не так весело, как завлекают плакаты спонсоров на благотворительных вечерах.

И всё же он огляделся – на всякий случай, прежде чем спросить:

– Так чего ты хочешь от меня?

– Возьми меня к себе, – быстро сказала девочка и выставила указательный пальчик до того, как в ответ возмутились. – Всего на один денек! Хочу побыть с настоящим человеком, а не…

Спаси ребенка хоть на день! От этих монстров, что распоряжаются жизнями людей, прикрываясь фальшивой добродетелью. Но разве ты сам не…

– Нашла у кого гостевать.

– Пожалуйста, что тебе стоит! – заныла девчонка. – Возьми меня с собой, я не стану мешать, обещаю!

– А не сдать ли тебя в полицию?

– Ты не любишь полисменов. И потом, если отдашь меня полиции – возьму и скажу им…

– Пошли, Раст, – отвернулся парень.

– Скажу им про Шум! – топнула девочка ногой.

В спину Хайдена вонзилось холодное лезвие страха.



Дома было тихо, лишь по забросанной чертежами платформе шуршала мышь. Девочка храбро раздавила мышь ногой, из-под светло-коричневой туфельки вытекла густая кровь, замарала бумаги.

– Раст, кофе, – глухо приказал Хайден.

Робот послушно зашагал в тоннель. В его манипуляторе позвякивали жестяные банки.

Глаза девочки пожирали компьютер. Наконец она задумчиво произнесла:

– Нет, это ни при чем.

– Кто ты? – пробормотал Хайден.

– Меня зовут Оли.

Как будто это исчерпывающий ответ. Но девочке была безразлична вежливость.

– Ты показался мне интересным, – заметила она. – Тогда, на Бойме-стрит, ты стоял и смотрел на убийцу, оставившего жертву умирать у стены. Странно ты себя повел.

– Пусть люди сами разбираются со своими делами.

– При чем тут это? Ты не жалуешь гибридов, верно? Но ведь они тебе не сделали дурного. Не они заперли тебя здесь. Кто это?

Быстрым шагом Оли подошла к старой колонне и ткнула пальцем на прикрепленную к ней газетную вырезку.

– Тебя не касается, – прорычал Хайден.

Оли задрожала и опустила голову. Тусклый свет, озарявший подземелье, словно отступил от нее, ореол темноты сгущался у очертаний хрупкого силуэта.

– Уходи отсюда, – Хайден услышал свой голос как будто со стороны.

– Это ты убил его? – Детское удивление рвануло воздух. – Как смеешь ты называть себя гражданином, или это и есть право человека разобраться со своими проблемами?

– Что? Да как ты… маленькая…

Крик ужаса застрял в его глотке. Девочка шла навстречу.

– Кто? Кто я, по-твоему?

Глаза ее закатились, словно шары, упавшие в лузу бильярдного стола. Рот приоткрылся, с нижней губы тягучей нитью повисла слюна.

– Раст! – позвал Хайден пересохшими губами. – Раст.

Глазницы девочки расширились, и два отвратительных бурых отростка, похожих на щупальца улитки, вынесли глазные яблоки навстречу человеку.

В глубине тоннеля глухо шагал робот.



Оли иногда брали с собой в город, и девочка считала такие дни праздниками. Почти всю жизнь она провела в приюте Веспер-шира. Название, собственно, носил особняк, который богатый предприниматель, меценат и авиатор, основал совместно с йит.

В мире все теперь связаны, ничего удивительного, что Великие расы объединились с человечеством. Говорят, раньше всё было совсем иначе. Но если бы не доверие к Древним, которое прививалось с раннего детства, разве смогла бы она научиться доверять миру там, за воротами приюта?

Вряд ли. И вряд ли отважилась бы подойти к преступнику, который позволил умереть человеку на улице.

Она знала, что значит смерть, и никогда не жалела о том, что с ней сделали, это была малая плата за жизнь. В лаборатории ми-го ей пересадили некоторые органы йит, чтобы она могла побороть тяжелую человеческую болезнь. На такую операцию разрешение давал шеф полиции лично, ведь дело было даже не в том, что все гибриды состояли на особом учете.

Согласно представлениям Великой расы Оли была очень важной персоной. Именно так. Не каждая девочка ее возраста может обладать настолько ярким даром. Оли была на редкость сильным телепатом. Иногда ее услугами пользовалась та же полиция, и кстати, еще они угощали ее печеньем. В приюте, по правде сказать, печенья не допросишься – человеческие врачи убедили йит, что сладкое вредно для зубов.



Глаза давно привыкли к темноте, но темнота никогда не пугала Оли.

– Ты всё врешь! – кричал Хайден. Его лицо сильно побледнело, словно выцвело. – Копы отказались браться за это дело, но я знаю, что шогготская Корпорация занималась проектами Шума. Это они убили моего брата!

– Хантер был слабым Чтецом Шума, – полу-йит шагнула вперед, щупальца качнулись в такт, – но там, на ярмарке, я поняла, как ты общаешься со своим роботом. Удивительно… Твой брат и мечтать не смел о подобном, верно? Но ты предал, позволил Корпорации забрать его, чтобы самому выжить. Только что ты называешь жизнью?

– Это не так. Я не предавал. Ты врешь…

– Не выносишь гибридов, хотя сам не лучше. Понимаю твои мотивы, Чтец. Только ведь ты опасен для Корпораций, рано или поздно они найдут тебя. Шум закрыт для людей, это закон.

– Ты меня учить будешь, уродка?!

Щупальца вжались в глазницы, как если бы по ним хлопнули рукой. Девочка всхлипнула и бросилась по газетам и чертежам к выходу. Каблучки застучали по эскалатору.

Хайден смотрел вслед, пока она не исчезла во мраке, и лишь когда хлопнула крышка люка, человек словно очнулся, с шумом втянул тяжелый, застоявшийся воздух и тяжело осел на пол.

– Кофе, хозяин, – сказал Раст.

* * *

Приют Веспер-шира находился в получасе езды от центра города, но местность вокруг совсем не похожа на городские джунгли. Только плывущие над кронами деревьев цеппелины напоминали о деловой жизни неподалеку. Сумерки поедали цвета, меркли пышные клумбы с яркими ирисами, темнели деревья. Тускнеющий шар солнца неумолимо катился куда-то к Респиратору.

Тяжелые, с фигурной ковкой ворота перед Хайденом наглядно давали понять, что здесь чужих не ждут. Крепления ворот уходили в высоченный забор, полностью увитый диким виноградом. Судя по приближающемуся гулу по ту сторону, вахту несли роботы.

Хайден забрался в машину и вцепился в руль.

Глупая уродка. Что ты можешь понимать…

Ночь не принесла покоя здешним местам. Один за другим к воротам подъезжали шикарные автомобили, хромированные детали загадочно блестели в свете фонарей. Стекла водителей опускались, роботы считывали протянутые карты, и ворота распахивались. Вдалеке, у парадного входа в замок, из автомобилей выбирались элегантно одетые люди, запах первоклассных сигар и дорогих парфюмов доносился даже на расстоянии.

Хайден вышел из машины, прокрался вдоль забора и подошел к воротам.

«Считано, ваша карта, сэр», – гласила программа примитивного бочкообразного робота на гусеничном ходу.

– Считано, ваша карта, сэр, – почти мгновенно повторил робот вслух и протянул карту очередному гостю.

– Я собираюсь пожертвовать этому приюту много денег, приятель, – возвестил явно нетрезвый водитель, пряча карту в нагрудный карман, – так что заслуживаю фразы вроде «приятного вечера»!

«Приятного вечера», – гласила программа.

– Приятного вечера, – послушно повторил робот.

Автомобиль рванул с места, подняв тучу пыли.

Хайден одернул полы старого черного пиджака, смахнул пыль с брюк, подошел к роботу вплотную и протянул ему кусок фанеры размером с ладонь.

«Сэр, вам нельзя здесь находиться…»

– Сэр, вам…

– Считано, ваша карта, сэр, – ровным голосом произнес Хайден.

Робот уставился на кусок фанеры.

– Считано, ваша карта, сэр.

– Благодарю.

Он уверенно зашагал вперед, нервно приглаживая волосы руками. Но ветер уничтожал любые попытки выглядеть хотя бы чуточку прилично.

Машин прибывало, на крыльце гостей встречали двое служителей приюта, и соваться через парадный вход равносильно самоубийству.

За окнами, в освещенном электрическим светом холле, разодетые в пух и прах богачи вели светские беседы под музыку джазового оркестра. Красные помады девиц, откровенные платья, залитые лаком прически. Модные костюмы мужчин, скучные разговоры о политике и приключениях бомонда за границей.

Незваный гость долго шел от этого праздника в тени вдоль замка, опираясь рукой о стену, и мысли были не очень радужные. Возможно, потому, что карман оттягивал пистолет.

Дикий виноград был визитной карточкой приюта, большая часть стен была скрыта под изумрудным ковром. Жаль, что он вырос в месте, совершенно не похожем на это.

– Привет, Хайден, – раздалось сверху.

Он поднял голову и уставился на заспанную растрепанную девчушку, что перегнулась через балкон и всматривалась в лицо гостя, словно не веря своим глазам.

– А я всё жду, когда ты придешь. Погоди, сейчас найду ботинки и спущусь.

Хайден прислонился спиной к холодной стене. На лицо упали мелкие капли дождя. Прошло всего несколько минут, когда девочка наконец открыла дверь черного хода в пяти метрах впереди. Светлая ночная рубашка болталась на худом тельце как балахон. Оли вздрогнула от прохлады дождя, но сразу бросилась навстречу.

И обвила руками молодого человека.

Хайден распахнул глаза.

– Только не надо меня трогать, – предупредил он, разводя ее руки в стороны.

– Извини, – потупилась девочка и отошла на шаг.

– Я пришел, чтобы сказать…

– Ты пришел меня убить.

– Снова телепатия?

– Для этого она не нужна. Будто и так не понятно.

– Отлично, – только и смог выговорить парень.

– Ты пробрался сюда, несмотря на роботов? Здорово! Но я в тебе и не сомневалась.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Ты разучился общаться с людьми, – рассмеялась девочка.

– Кто здесь человек?

– Не я. Только… разве ты считаешь, что сам можешь называться человеком?

– Что ты хочешь сказать?

– Ты предал единственного родного человека, Чтец Шума, ты можешь общаться только с роботами, да и над теми издеваешься. Так что говорит о твоей человечности? У твоего Раста ее наверняка больше.

– Если он такое услышит, его стошнит.

– Послушай меня, только пять минут, мистер Ниссен. Потом решишь, доставать ли свой устаревший пистолет модели «Арроу».

– Откуда ты знаешь модель? Хотя – без разницы. Знаешь, почти всегда ты говоришь совсем не как маленькая девочка.

– Мне тридцать один год, Хайден Ниссен. Пора бы поумнеть.

– Что ты такое?..

– Кровь и органы йит намного увеличивают время жизни. И стареем мы медленнее, чем это происходит у людей. Мозг большей частью человеческий, так что я понимаю настроения и мотивы, и часто – даже чувства, которые есть человеческая болезнь от незнания. Поэтому мне давно нужен такой, как ты.

– Зачем?

– Ты можешь говорить с машинами. Множество дверей открывает власть над роботами. Можно вершить смелые дела!

– Пока Корпорации не засекут и не сдадут ми-го.

– Твой брат ошибся, не сдав тебя ми-го. Радуйся! Тебе подарили жизнь! Забудь о Корпорациях, Хайден. И вытащи меня отсюда.

– Тебе не нравится приют?

– Не нравится. Распорядок, дисциплина… Мне скучно, Чтец. К тому же у меня с ми-го свои счеты. Скажем так, они увлеклись, перекраивая меня.

– Я бы на твоем месте не жаловался.

– Почему? – Глаза девочки, синие, глубокие, смотрели с нескрываемым интересом.

– Ты… симпатичная.

Дмитрий Дзыговбродский

НОЧНОЕ ЛИБЕРТАНГО

Седьмой палец на левой руке болел нестерпимо.

Остальные болели тоже, но этот выделялся особо.

Не помогли ни темно-серые таблетки, купленные за полдоллара в привокзальной аптеке, ни простейшее заклинание, которому Астор научился при дворе Глааки. Таблетки оставили только горькое послевкусие. А заклинание пятого тома «Откровений Глааки» пропало втуне, ничуть не уменьшив боль в суставах. Зато вывернуло наизнанку – Астор еще с полчаса отплевывался мутной желчью. Умения Древних плохо давались людям, что бы ни рассказывали адепты Глааки – тем более что Астор никогда не был прилежным учеником в чем-то ином, кроме музыки. Да и вполне возможно, что на «подарок» заклинания подействовать не могли. Не действовали же они на «загадочную бутылку».

Всё, что касалось Древних, было неизменно и непостижимо – и людям оставалось только смириться. Без возможности повлиять или изменить. Этот мир больше не принадлежал человеческой расе. И то, как люди вплотную подобрались к пределу, за которым они бы могли всерьез конкурировать с силами природы, осталось в далеком и туманном прошлом. Только старые запрещенные исторические книги напоминали сухими строками о победах и поражениях, успехах и неудачах – о долгом пути человечества к роли хозяев этого мира. О пути, который уткнулся в тупик – в пришествие Древних.

Рио встретило Астора дождем и удушливым запахом гниющей рыбы, когда он вытерпел последние километры монотонного перестука железной дороги и спрыгнул на глинистую насыпь. Музыкант без сожаления покинул старый рассохшийся товарный вагон, стены которого не защищали даже от ветра, что уж говорить о бесконечном и однообразном ливне. Ненастье преследовало Астора от самых границ Бразилии – без молний и даже без грома. Просто бесконечная занавесь дождя – сырая одежда, хлюпающие башмаки, разваливающиеся в пальцах галеты, промокший чехол бандонеона, даже бензиновая зажигалка не с первого раза рождала крохотный огонек.

Астор устал от дождя.

Всё прочее утомило тоже. Но дождь изливался из низкого неба здесь и сейчас. А прочее было далеко – за двумя границами, одним океаном и тремя годами.

Он устал от болей в суставах левой кисти. В каждом пальце по семь фаланг – и как на удивление мучительно и долго может болеть каждый палец. Даже странно – темно-зеленая с синими прожилками кожа, морщинистые бородавки, окруженные серыми кожистыми кольцами, плотные перепонки между последними фалангами – кисть более всего походила на часть тела глубоководных, но при этом жутко не любила сырость и дождь. А на севере, там, где дожди давно стали редкостью и посреди континента расползлась Среднеамериканская пустыня – резиденция Хастура, – левая рука беспокоила редко. Но здесь, в царстве бесконечного дождя и сырых ветров, она одаривала болью каждую минуту, не позволяя забыть о «подарке» Глааки любимому музыканту.

В какой-то степени Древний поступил милосердно, когда Астор попросил отлучить его от двора. Мог бы просто превратить в слугу – зомби, налитого от края до края ядом, – и выпустить на волю, бесконечно бродить вдоль русла Северна в компании таких же неприкаянных, озлобленных – и вечно живых. А вместо этого Глааки просто отпустил музыканта.

Ну, почти просто…

И теперь Астор старался не смотреть на левую руку. Был бы чуть смелее – отрезал. А так приходится терпеть. Тем более что музыкант не был уверен, что не отрастет вновь. Он уже видел подобное и знал, что от «милости» Древних так просто отказаться нельзя.

День уже почти закончился. Над горизонтом сквозь лохматые, изорванные ветром тучи проглядывалось мутно-оранжевое пятно. Солнце уходило за далекие зубчатые, изъеденные дождями скалы.

Пора искать место для ночлега. С десятипалой рукой не стоило ждать радушного приюта в людских гостиницах, и Астор направился в анклав тритонов, дальних родственников глубоководных. Больше, чем тварей Древних, в большинстве мест, где бывал музыкант, люди ненавидели Измененных – таких как Астор. Достаточно крохотной «печати», чтобы стать изгоем. Открыто показывать ненависть к Древним или к их слугам было опасно. Зато совершенно безнаказанно можно травить Измененных.

Чем обыватели и пользовались.

Иногда Астору казалось, что человечество сполна заслужило всё то, что с ним произошло.

Нет, это бессмысленные философствования.

Им легко и приятно предаваться на берегах Северна. Но не здесь. В этих краях он должен поучаствовать в одном безумии, а также найти жену и вытащить ее. Как уже помог сыну. Из той спасательной операции Астор вышел с «загадочной бутылкой» и присягой Глааки. Сейчас вряд ли выйдет дешевле.

Древние неохотно отпускали тех, кто попадал к ним. Астору это чем-то напоминало коллекционирование – когда-то в детстве у него был целый альбом марок. Отец работал на почте и приносил конверты, которые так и не нашли адресата, и Астор засиживался допоздна под лампой, длинным тонким пинцетом аккуратно отделяя яркую марку от серой и грубой почтовой бумаги. У него скопилось почти полтысячи картинок из разных стран мира. И он так же, как и Древние, не хотел меняться, не желал дарить или продавать – каждая марка была особой, каждая уникальной.

Утром Астор должен найти неизвестных ему людей – похоже, они относились к тем типам, которых с удовольствием избивает полиция, если поймает. Хотя с большим удовольствием их отдают адептам Древних. Потому что если у будущих партнеров Астора хоть что-то получается, гнев Древних падает на всех вокруг – и виновных, и непричастных. OLA давно уже известна по всему континенту. И если они решили подпортить настроение Апхум-Зхаху, Астор ничего не имел против. Музыкант нужен им, они нужны ему. Всё честно.

Точнее, им нужна только его рука. Десять многосуставчатых длинных пальцев, покрытых влажной, липкой темно-зеленой кожей.

Вербовщик OLA нашел его сам, когда Астор только интересовался, как попасть к Стене Смеха. Есть люди, которые ведут учет всех неприкаянных и озлобленных. Наверное, где-то, в земном филиале ада, есть толстый гроссбух, куда записывают имена. Сотни, тысячи имен. И Астор явно оказался на одной из первых страниц.

Человечек, который вышел на музыканта, выглядел жалко – кривой рот, тщедушное тельце, бегающие, гноящиеся глазки, переломанная жизнь. Но то, что он предложил, музыканта заинтересовало – оно почти что совпадало с тем, чего хотел и сам музыкант.

Иногда звезды сходятся, и некого благодарить, кроме слепого случая.

И теперь Астор не спеша прогуливался по набережной Рио, искоса поглядывая на гору Корковаду, точнее, на яростный столб серого пламени, уходящий в низкое грозовое небо. Святилище Апхум-Зхаха, покровителя и владыки этих мест. Там на горе, за храмом – Стена Смеха. Там же где-то цель его будущих компаньонов из OLA. Там сырой морской ветер уносит в горы смех его жены.

И неважно, что она ушла от него много лет назад, избрав служение Древним. Сын напомнил о долге отцу, встав под удар. И теперь, когда младший член семьи свободен и будет жить дальше настоящей жизнью, главе семейства необходимо помочь Диане исправить ее ошибку. Иначе зачем всё? Единожды создав семью, ты вовеки отвечаешь за всех. Можно спрятаться за цинизмом и прагматизмом. А можно просто быть мужем и отцом, и неважно, сколько лет и километров разделяют.

Ремень бандонеона больно резал плечо – рубаха пропиталась влагой даже под кожаной курткой и натирала кожу. Пять килограммов – это немало, даже если привык к ним за целую жизнь. Но без инструмента Астор себя не представлял.

Издалека порыв ветра принес протяжные звуки tango nuevo. Как весточка из прошлого. Музыка заглянула откуда-то с холмов, где жили люди. Но Астор упрямо уходил в прибрежные переулки анклава слуг Древних, выискивая в сырости и грязи ночлежку тритонов. Не хотелось оставлять смертельный след в местах, где проживают люди. А выродков Древних не жалко.

Низкое каменное здание с вязью нечеловеческого языка на вывеске Астор заметил через десять минут блуждания по разбитым тротуарам. Узкие бойницы окон, неровная кладка стен, грубый деревянный настил крыши – владельцы явно не беспокоились о красоте и эстетике.

Тритон, облокотившийся о стойку администратора, минуты две мрачно разглядывал Астора. И музыкант прекрасно его понимал – странное дело, когда человек собирается провести ночь в заведении другого биологического вида. Странно и подозрительно.

И только когда Астор протянул деньги левой рукой, тритон шумно выдохнул, пробулькал что-то среднее между приветствием и «добро пожаловать», протянул камень-ключ. Такое тритон понять мог – Измененный это почти «свой», его так же ненавидят люди из города, его так же осенила благодать Древнего.

На втором этаже, поднявшись по лестнице с широкими, скользкими ступеньками, Астор подошел к пятой по счету двери. Приложил камень к выемке замка, а затем с усилием надавил на дверь – с протяжным, сырым скрипом она распахнулась. Что ж, убранство номера оказалось вполне сносным. Музыкант ожидал кое-чего и похуже, зная, насколько равнодушны тритоны к уюту и удобству на суше. Зато он видел их города под водой – вот где раскрывалась в полной мере нечеловеческая эстетика тритонов и глубоководных.

За узким окном тусклый свет вечера окончательно рассеялся. И понемногу номер заполняла сырая тьма. Приглушенное сияние светильников не справлялось с подступающей ночью.

Значит, пора подготовиться.

Астор, натужно вздохнув, приподнял край кровати и вытянул ее на середину комнаты – ножки прочертили светлые полосы по темному дереву пола. Из рюкзака музыкант достал продолговатый свинцовый футляр и, раскрыв его, взял в левую руку темно-серебристый мелок.

Человек на коленях обполз кровать, аккуратно вычерчивая границу. Тонкая линия из мела и кобальта должна остановить Тень, удержать ее на расстоянии. А там наступит утро…

Ритуал стал привычным за многие-многие годы – и мелок сточился больше чем наполовину. Осталось чуть больше трети. Астор никогда не задумывался, что будет, когда он закончится.

Будет то, что будет.

Тень обретет свободу. Ну, или Астор умудрится продать «загадочную бутылку» дешевле, чем он ее купил – загадочное и нерушимое условие, чтобы избавиться от опасного имущества.

Повесил бандонеон на спинку кровати. Из рюкзака достал галеты и промасленный бумажный сверток с кусочками бекона. Следом появились две фляги – побольше и поменьше. Стоило подумать раньше об ужине и зайти в какую-нибудь тратторию. Но, пока искал место для ночлега, слишком уж приблизился вечер. А это не лучшая идея – ждать Тень на уличных просторах.

К маленькой фляге, в которой плескалось старое виски, Астор так и не притронулся – хоть и продрог, но алкоголя совсем не хотелось. Запил скромный ужин несколькими глотками из фляги побольше и уселся, поджав ноги, на кровать. Выходить за пределы кобальтовой границы не стоило – Тень могла появиться в любую минуту, свет дня давно уступил место мутному мраку ночи.

В ночлежке тритонов царила тишина. То ли стены были слишком толстыми, чтобы пропускать посторонние звуки, то ли постояльцев мало было, то ли они вершили свои темные, нечеловеческие дела тихо и незаметно.

Астор потянулся к бандонеону. Вытащил инструмент из чехла и проверил, не сильно ли он промок. Слава богам, сырость так и не смогла пробраться через плотную кожу чехла. Музыканту хорошо известно, что может дождь сделать с тонким, идеально настроенным инструментом. Астор давно уже нормально не играл – с тех самых пор, как покинул обитель Глааки. Десятипалая рука слушалась плохо – лишние пальцы мешались, перепонки не давали свободы.

Бандонеон скучал по хозяину. Но Астор только тихо и затейливо матерился, пытаясь сыграть простейшую мелодию. Десять пальцев – слишком много для человека. Тут обычные пять нужно тренировать годами, чтобы они слушались от и до. А эти чужие, семифаланговые отростки, казалось, издевались, не подчиняясь, не успевая, промахиваясь.

Дар Глааки оказался жестокой шуткой. Зато для слуг Древних Астор стал почти своим – осененный вниманием одного из богов.

Номер наполняла полночная тишина, в углах скапливались клубящиеся полуживые тени. Астор вспоминал те счастливые годы, когда у него были две обычные руки, были живы родители, он учился играть на бандонеоне, дома звучали грустные, ностальгические танго Карлоса Гарделя, а из «Коттон-Клуба» по соседству доносились мелодии Дюка Эллингтона и Кэба Кэллоуэя. До пришествия Древних еще оставались долгие годы. И Астор еще успевал два чудесных лета отыграть в ансамбле Анибала Тройло…

– Мечтаеш-ш-ш-ш-шь…

Астор вздрогнул. Прямо перед ним за тонкой кобальтовой чертой приплясывала Тень. И когда только успела выбраться из тягучего мрака, что скопился в углах комнаты?

– Что ты знаешь о мечтах?

– Ш-ш-ш-то я знаю о мечтах-х-х-х, – полувыдохнуло-полупрошипело существо. – Когда я поглощ-щ-щ-щ-у тебя, меш-ш-ш-шты станут моими. И уш-ш-ш-ш-шнаю.

– А если я продам бутылку?

– Продаш-ш-шь? Такш-ш-ш-ше, как твой сын Эстебан?

В шепелявом голосе Тени промелькнуло неприкрытое злорадство.

– И кому ш-ш-ше? Найдеш-ш-шь дурака?

– Найду.

– Не найдеш-ш-шь. Таких дураков, как ты, не ош-ш-шталось.

Тень противно захихикала.

– Ш-ш-ш-ш-ш-то может быть дешевле медного грош-ш-ш-а? Скаш-ш-ши, му-ш-ш-шикант.

Астор не ответил. Тень и не ждала ответа – она знала, что права. Астор избавил Эстебана от «загадочной бутылки», перекупив ее – единственный способ отделаться от проклятого подарка с клеймом Хастура на донышке. Иначе она всегда возвращалась к владельцу. Дари ее, выбрасывай в пучину или пропасть, плавь в домне или лаве вулкана, пусть тебя обдерут до нитки грабители – «загадочная бутылка» наутро оказывалась рядом. Только честная торговля – купить дешевле, чем предыдущий владелец. Но любой вменяемый человек держался бы от вещи Древних как можно дальше. Да и не знал Астор валюты, которая оказалась бы дешевле той стертой монетки, которой он спас Эстебана. И так ее поиски сложились в два года, десятки разговоров с антикварами, учеными и просто знатоками древностей, три аудиенции у Древних и бесчисленные лишения.

Что дешевле медного гроша?

У «загадочной бутылки» было две особенности. Никто не мог прозреть, что она такое и для чего, даже древние существа. И она дарила бессмертие – владелец не мог погибнуть никоим образом. Астор уже испробовал два раза на себе ее силу – во время осеннего безумия Глааки и однажды в Нью-Йорке, когда его пытались банально прирезать в переулке. Выжить после удара Древнего – за это много можно отдать. Ради этого Эстебан и перекупил ее – в надежде спасти мать.

Теперь Астор знал настоящую цену защиты.

Тень.

Она приходит каждую ночь, выползает из темноты, выбирается из сумрака темных комнат, шкафов и подвалов. Уродливое, жестокое создание, как будто собранное из лоскутков плоти, костей и сухожилий самых разных существ. У нее нет лица, даже лапы с короткими кривыми когтями не похожи одна на другую. Она ковыляет и царапает костяными наростами пол. Тень постоянно голодна, Тень каждую ночь начеку, Тень больше всего желает освободиться, поглотив хозяина «загадочной бутылки» и став им. Астор даже не хотел представлять, что будет, когда эта бессмертная тварь по ночам сможет разгуливать где угодно.

Сын, чтобы спастись от нее, ушел к Глааки и проводил все ночи в зеркальной комнате, где никогда не было тьмы и теней. И чтобы освободить его – и от Глааки, и от «загадочной бутылки», – Астору пришлось отдать всё.

Он был известен, он был свободен. Его аранжировки популярны в Мадриде и Париже, Стокгольме и Вене. Он шел против канонов – когда все играли четырехдольные размеры, Астор развивал трехдольные. Когда все опасались слишком уж вольно экспериментировать, Астор рисковал с диатоническими гармониями.

И когда пришло время – он тоже рискнул. Променял спокойную жизнь известного музыканта на призрачную надежду спасти родных. С сыном всё получилось – осталась жена.

– Хорош-ш-ш-ш-о закрылш-ш-ш-шся, – вынесла вердикт Тень, усевшись на корточки. Она обошла вокруг кровати, исследовав каждый миллиметр еле видимой кобальтовой линии. – Как вш-ш-ш-шегда.

Астор чуть улыбнулся.

– Ты интере-ш-ш-ш-ный. Первый, кто не сбеш-ш-ш-ал под крылыш-ш-ш-ко к Древним. Но вш-ш-ше равно, ты ош-ш-ш-ибеш-ш-шься.

– Не сейчас и не здесь, – качнул головой Астор.

– Не ш-ш-шдесь, – согласилась Тень. – Но ш-ш-ш-шкоро.

Оглянувшись кругом, она прищелкнула обрубком языка – и все лампы погасли. Но Астор всё равно ее ясно видел – вокруг тела твари легким туманом колыхалось зеленоватое свечение, незаметное при свете, но хорошо различимое в полной тьме. И всё сильнее наливалась похожим свечением тонкая полоска вокруг кровати. Утром это место станет смертельно опасным. Астор не знал, почему кобальт так реагирует на присутствие Тени, но постепенно он станет излучать настолько смертоносно и мощно, что в этой комнате еще десятилетия будут умирать постояльцы от лучевой болезни – в муках и боли, в язвах по всему телу и с кровавой рвотой. Именно потому Астор никогда не останавливался в человеческих жилищах – люди не должны платить за его проклятие. А ублюдки Древних пусть мрут.

Тень отодвинулась подальше от кобальтовой линии.

– Неуютно ш-ш-шдесь становится, – пожаловалось существо. – Пойду я.

– Иди, – согласился Астор. – Тень, знай свое место.

– Давай, муш-ш-ш-ыкант, ш-ш-ш-пи, выш-ш-ш-шипайся. Завш-штра увидим-ш-ш-шся.

И пропала.

Канула в окружающую тьму.

Астор не сомневался, что стоит ему сейчас выйти за очерченную границу, создание мигом выползет обратно. Но свет включать ему было не нужно, в туалет он сходил еще при вечернем сумраке, скромного ужина вполне хватило. А больше дел и не было.

Разве что…

Музыкант осторожно взял в руки бандонеон. Попробовал сыграть первые аккорды либертанго – любимой мелодии, им же и сочиненной когда-то на далеком берегу Кубы, где ветер приносит запах пряностей, перемешанный с морской солью, где его будущее только начиналось и было ярким, как восход солнца над океаном.

Но пальцы левой руки не слушались, мешали друг другу, задевали за лишние кнопки, и вместо гармонии получался уродливый набор атональных звуков. Всё же десять – это на пять больше, чем нужно.

Астор поморщился, бережно положил инструмент в футляр. И улегся на левый бок, обняв плоскую, жестковатую подушку. Седьмой палец всё так же болел и, похоже, упрямо решил не давать покоя Астору даже ночью. Чтобы отвлечься, музыкант задумался о завтрашнем дне – попробовал наметить план действий, когда окажется на вершине Корковаду…

И незаметно уснул.

Утро прошло в поисках хижины на пляже Ипанема – там музыканта должны ожидать неведомые компаньоны. Безлюдное место – только группы тритонов бродили по песку, выискивая выброшенных морем крабов. Иногда создания Древних заходили в воду, но практически сразу же выбирались обратно – крабов было достаточно и на суше. Сегодня волны еле-еле нарушали бесконечную гладь океана. Солнце почти выбралось из-за бесконечного щита туч, но всё равно выглядело размытым пятном в тяжелой, влажной дымке.

Есть не хотелось – два глотка из маленькой фляжки немного согрели кровь. Астор догадывался, что из этой авантюры вряд ли выберется живым, и потому внутри всё болезненно сжималось. Хотя, казалось бы, давно уж должен был привыкнуть, что всё не вечно. Особенно для него.

Странное зрелище. Город людей – и ни одного человека на пляже. Хотя рукой подать до людских кварталов. Анклав тритонов остался далеко за спиной. Астор долго бродил по берегу, но кроме слуг Древних ему так никто и не встретился.

Город смирился, город пообвыкся. Люди приняли правила новой жизни, если это можно назвать жизнью. Так что неудивительно, что парни из OLA решили встряхнуть местных. Насколько Астор слышал, там, где они появлялись, обыватели выходили из тупой спячки жвачных животных и вспоминали, что их когда-то звали людьми.

Казалось, пляж тянулся в бесконечность – Астор уже потерял счет шагам по сырому, зыбкому песку. Тем удивительнее оказалось обнаружить несколько приземистых рыбачьих хижин за песчаными дюнами. Астор остановился чуть передохнуть – ноги в полной мере оценили долгую прогулку по пляжу.

У самого первого домика, на веранде под ветхой деревянной крышей, расположились двое мужчин. Кривоногий столик возносил над полом темно-зеленую бутыль, горку нарезанных овощей на плоском блюде, половину головки сыра да продолговатую хлебину с надломленной горбушкой. Это выглядело настолько живописно и аппетитно, что у Астора забурчало в животе. Догадавшись, что, скорее всего, это и есть цель его пляжного путешествия, музыкант зашагал прямо к ним. Если это и не те, кто нужен, то хотя бы можно узнать, кто и где еще обретается в окрестностях.

Заприметив Астора, один из мужчин приподнялся и неспешно вышел навстречу, небрежно положив руку на пояс совсем-совсем рядом с крупной рукоятью то ли кинжала, то ли просто длинного ножа. Остановился в нескольких шагах и спокойно разглядывал. Темная длинноватая челка падала на глаза, и парень пару раз нетерпеливо поправил ее рукой. Темно-карие глаза смотрели пронзительно и немного устало – в глубине таилась почти затухшая озлобленность и тлела неприкаянность. Узкие губы по виду не были способны на открытую улыбку. Задержав взгляд на десятипалой руке Астора, парень удовлетворенно кивнул и протянул узкую ладонь.

– Меня зовут Уго. Вы Астор, – он не спрашивал, а утверждал.

– Астор, – согласился с улыбкой музыкант. – Давно меня ждете?

– Два дня. Решили с братом немного расслабиться. Да разве в этом городе получится? – Уго махнул рукой. – Унылое место.

– Когда-то было повеселее…

– Когда-то. Не сейчас.

Брат Уго притащил третий шаткий стул. И Астор осторожно уселся – дерево протестующе заскрипело, но выдержало.

– Не бойтесь, – криво ухмыльнулся Уго. – Эти стулья закалены морской солью и ветрами. Ну и временем.

– А как зовут вашего брата?

– Зовите его Молчун.

– Просто Молчун?

– Он к прозвищу привык больше, чем к имени.

Тот утвердительно промычал. И Астор понял, что Молчун попросту немой. Вопроса по поводу странного прозвища не возникло. А о причинах немоты Астор благоразумно расспрашивать не стал.

А то всякое бывает. Например, как у него.

Кто-то может руку сам себе случайно топором отмахнуть, кому-то мачете срубят, а кто-то и с Глааки пересечется на берегах туманного Альбиона. Пути потерь разные, но вспоминать о них всегда неприятно.

Поздний завтрак проходил в безмятежном молчании. Музыкант не подгонял Уго – придет время, сам расскажет что и как. В конце концов, им всем нужно было оказаться на вершине Корковаду. Только братьям надо попасть в сам храм Апхум-Зхаха, Астору же нужно обойти сооружение и выйти на сторону горы, противоположную Рио. Там, за отвесным обрывом, – Стена Смеха.

Ухватив бутыль за узкое горлышко, Уго махнул рукой Астору:

– Пойдем, посидим на берегу. Молчун, проверь наш подарочек Древнему. Через пару часов отправляемся.

Волны неслышно и плавно набегали на серебристый песок пляжа. Крохотные раковины то подкатывались к пенистой полоске, то убегали от нее в глубины. На этом участке пляжа не было тритонов, даже запах тухлой рыбы и гниющих водорослей пропал, сменившись соленой свежестью.

– Хорошо здесь, – пробормотал Астор, усаживаясь на успевший прогреться песок. Вроде и солнца не особо видно, а заднице тепло.

– Хорошо, – согласился Уго. Глотнул из бутыли, протянул музыканту.

Астор хотел отказаться, но потом задумался – а придется ли еще пить вино. Если попасть под длань Апхум-Зхаху, и пепла не останется. И неизвестно, поможет ли «загадочная бутылка» в этот раз. Вопрос в силе ее создавшего: больше она или меньше, чем у Холодного Пламени.

Вино оказалось приятным и легким. Полутона муската и сладость чернослива. Не удержавшись, Астор еще пару раз глотнул, прежде чем передать бутыль Уго.

– Ха! Вот это правильно! – одобрительно воскликнул парень. – Надо радоваться, надо жить, пока можешь.

Выпив, он ткнул бутыль в руки Астора.

– Давай еще!

– Нет. Пока хватит. Сделаем дело, можно будет…

– Не будет, – покачал головой Уго.