– Хозяйка, позвольте!
Грохочущая стена расступилась, выпуская промокших насквозь, отфыркивающихся мужчин.
– Проходите, проходите.
– Добрый вечер, Роза! – сказал доктор, улыбаясь сквозь шум дождя и запах мокрых плащей и зонтов.
– Недобрый, – буркнул мэр, отряхиваясь на пороге, как пес. – Морская вода и ветер. Видали? Море у города.
– Говорят, уже Оструду затопило, – добавил аптекарь. Шумно высморкался и закомкал платок в карман плаща.
– Много болтают, – проворчал мэр.
– А что – не так?
– Ну, затопило, – неохотно признал мэр. – Но хочу отметить, что официально еще ничего не…
– А не надо официально, – предложил доктор. – Надо как на самом деле.
– Проходите, – пригласила Роза. – Я сделаю вам горячего чаю.
– Спасительница! – восхитился мэр. – Еще бы двойной виски туда…
– Тут не трактир, – напомнил доктор.
– А, ну да. Но я ведь мэр? Я ведь здесь еще мэр, да? Официально?
– Совершенно официально.
– Виски нет, – ответила Роза. – Я принесу вам коньяк.
– Спасительница! – хором сказали трое гостей.
Роза, улыбаясь, ушла на кухню. Расставила на подносе чашки, прислушалась.
– Хочу отметить, что официально еще ничего не объявлено, – приглушенно бубнил мэр. – Поэтому строго конфиденциально, но в целях предотвращения паники…
– Что?! – воскликнул аптекарь. – С завтрашнего дня? Все полномочия?
– Тс-с. А, впрочем, всё равно, в завтрашних газетах и совершенно официально… Давайте выпьем, а? – Мэр звякнул бутылкой о стакан; коньяк забулькал в узком горлышке.
– Вы думаете, панику предотвратит известие о том, что мэром вместо вас будет этот… это… – Доктор замялся перед последним словом.
– Ну а что? Как будто так раньше не бывало, право! Во-первых, официально объявляется, что мэры, губернаторы, а также прочее условно выборное руководство теперь совершенно официально назначается оттуда.
– Вы тычете пальцем в пол.
– Тьфу ты. То есть я имел в виду противоположное направление. Но, по сути, вы же понимаете…
– Да, по сути, так оно всегда и было, – согласился доктор.
– Вот об этом я и говорю, – подтвердил мэр. – Э, мне показалось, или вы сейчас сказали что-то противозаконное, что-то… э… как бы смахивающее на клевету, распространение которой в наше смутное время…
– Не я, а мы сказали, – поправил доктор.
– Я молчал, – торопливо уточнил аптекарь.
– Ну и ладно, – мэр снова звякнул стаканом. – Поскольку я пока неофициально, но уже неофициальное лицо, то строго конфиденциально мне лично не возбраняется… Так, о чем это я… Одним словом, давайте выпьем!
– За нового мэра? – предположил доктор.
– Стойте, – перебил аптекарь дрогнувшим голосом. – Вы… это правда? Но он же… он же не человек…
Роза застыла, чуть не пролив кипяток мимо чашки. Затаила дыхание, слушая тишину за стенкой и жадные захлебывающиеся глотки мэра.
– Ну и что, – через некоторое время очень спокойно сказал доктор, – а когда это было препятствием для назначения чиновников?
* * *
Он забыл зонтик.
Роза потрогала изогнутую ручку, улыбнулась, представив сильные пальцы доктора, обнимающие гладкое дерево. Будто дотронулась до его ладони. И вздрогнула, когда в дверь стукнули.
– Дождь закончился, – сказала Роза.
Доктор рассеянно взял зонтик, коснувшись руки Розы. Как будто обжег огнем.
– Роза, – сказал он. – Роза…
И вдруг взял ее ладонь в свои, выронив зонтик.
– Ты хочешь уехать отсюда вместе со мной?
«Да что же это за проклятье, – подумала Роза, с трудом удерживаясь от крика, слез, отчаянной истерики… – Почему именно сегодня они все…»
– Нет, – очень спокойно ответила она.
– Ты… – Он растерялся. – Ну да, ты права, глупо бежать. Я тоже так думал, но мне казалось, что ты хотела бы… Ты права. От этого никуда не убежишь. Надо учиться жить в том мире, который нам дан. Тот, который мы, в сущности, сами выбрали и сделали таким… Ты права. Ты храбрая, чудесная, мужественная женщина, Роза, и я…
«Я трусиха, – подумала Роза, надеясь, что он не заметит, как ее трясет в ознобе. – Если бы ты знал, как мне страшно… Если бы ты знал, какая я на самом деле…»
– …Прости, если сейчас неподходящее время. Но это наше время и другого не будет. Понимаешь? Роза, я хотел… Я… в общем, не такой уж и подарок. Зануда, люблю читать, варю отвратительный кофе… Но… Роза, ты выйдешь за меня замуж?
Роза замерла, не решаясь даже вздохнуть.
Всего одно слово.
Всего одно движение, чтобы шагнуть к нему в объятия. Воспользоваться минутным благородным порывом, мимолетным чувством жалости, подогретым опасностью, страхом и коньяком. Порывом, в котором доктор будет раскаиваться уже наутро.
Один шаг, чтобы сделать то, что она всегда хотела. И чтобы сломать доктору жизнь.
Роза устояла.
Вырвала руку, отступила, еле удержавшись на дрожащих ногах. Ответила громко, чтобы нельзя было передумать, сделать вид, что оговорилась.
– Нет.
Теперь уже два шага и невидимая, но очень прочная стена. Из Розиного спокойного, твердого и чуть удивленного «нет».
Он помолчал. Пожал плечами, шелестя плащом. Сказал холодновато, тщательно сдерживая обиду:
– Извини, Роза. Кажется, из нас двоих слепец – я. Я не хотел тебя обидеть или задеть. Я… неважно. Забудь этот вечер. Всё будет, как раньше, если ты, конечно, хочешь. То есть ты всегда можешь на меня рассчитывать. Если тебе что-то понадобится. Доброй ночи.
Он подобрал зонтик и ушел, аккуратно прикрыв дверь. Шагая быстро и не глядя под ноги, шлепая прямо по лужам.
Когда, вдоволь наплакавшись в промокшую насквозь подушку, Роза, наконец, уснула, у нее уже не было сил бояться сна, который преследовал ее в последнее время.
Потому что не могло быть ничего хуже того, что Роза сделала со своей жизнью этим вечером. Разве только то, что она не сделала.
Поэтому, когда сон все-таки пришел, Роза почти не испугалась…
* * *
Колокольчик звякает, хлопает дверь, скрипит половица.
Кто-то стоит возле двери, но кто – Роза не может разобрать. Ни звука, ни движения, ни вздоха. Но кто-то есть в кромешной темноте.
И прежде чем темнота дрогнет и заговорит, Роза, задохнувшись от ужаса, понимает, что это не человек.
И понимает, что сейчас темнота хлынет ей в глаза, уши и горло, навсегда лишая способности видеть, слышать, говорить и понимать…
Она так и стояла, онемев, оглохнув и ослепнув. Пока не услышала тонкий голос:
– Боишься?
Странная интонация, бесцветная, механическая – будто говорящий читает вопрос по бумажке, на чужом языке, не понимая смысла слов.
«А какая разница?» – подумала Роза. Страх добрался до критической точки, красной отметки на манометре, за которой котел уже или остывает, или взрывается. И спросила:
– Ты кто?
– Поводырь.
– Что?
– Не знаешь? Когда кто-то слепой и не знает куда идти…
– Я знаю, – перебила Роза.
– Конечно. Ты знаешь.
Скрип половицы. Легкий шаг. Шелест одежды.
Кто-то маленький и ловкий. Девочка?
– Ты знаешь, как быть слепой?
– Что? – растерянно переспросила Роза.
– Я тоже. Чтобы стать хорошим поводырем, нужно знать, как это – быть слепым. Иначе не понимаешь разницу между зрячими и слепыми. Не знаешь, кого нужно вести. И куда. Эти бусики у тебя продаются?
В последней фразе, наконец, мелькнула живая интонация. Маленькая девочка, которой интересно.
– Да, – запнувшись, ответила Роза.
– Я посмотрю?
– Конечно.
Ни дыхания, ни звука шагов. Только шелест и звяканье перебираемых в чьих-то пальцах бусинок и камней.
– Мне нравится. Что это?
Роза, собравшись с духом, опасаясь наткнуться рукой на чужую руку – или не руку? – тронула украшение, упавшее перед ней на прилавок.
– Парные браслеты, – сказала она.
– Что?
– Ну, – Роза смутилась. – Предполагается, что их носят, ну… два человека. И что они чувствуют, ну как бы видят друг друга, когда эти браслеты на них. Глупости. Суеверия.
Она осеклась. Не было ничего глупее говорить про суеверия тому, что стояло сейчас перед ней.
– Я возьму один, – сказало существо с голосом девочки. – Спасибо.
– Они парные, – повторила Роза.
– Я знаю.
У двери опять скрипнула половица. Будто девочка – или не девочка – только что шептавшая почти в самое ухо Розе, в один миг перелетела к порогу.
– Разве ты приходила не за… не ко мне?
– Тебе нужен поводырь? Ты куда-то хочешь идти?
– Я, наверное… Я не знаю.
– Тогда я тем более. Поводырь может отвести слепого только тогда, когда тот скажет, куда ему надо. Иначе это уже будет не поводырь, да?
– Отец Петр? – неуверенно позвала Роза, вдруг узнав этот голос.
Звякнул колокольчик, хлопнула дверь.
Роза осталась одна.
* * *
– Мы ждем, тебя, Иосиф, – напомнил магистр. Под его взглядом было неуютно и зябко. Иозеф поежился.
– Да, я… конечно…
– Тебе помочь выбрать первую жертву?
– Нет, я уже… то есть почти…
Он облизал пересохшие губы. Черные блестящие глаза с непонятным выражением смотрели из щелей белой маски.
«Они видят, как я боюсь», – подумал Иозеф.
Это было несправедливо. Сперва страх перед чудовищами загнал его в это проклятое братство. Мир рушился, прежние законы ломались. Нужно было отшвырнуть старых богов, которые оказались бессильны защитить от перемен, и просить помощи у новых. Самим не выстоять. Слабые человечки никогда не могли одни – слишком непонятный, смертельно опасный, страшный мир. А новым богам нужна жертва. Как иначе? С прежними была та же история. Но там хоть понятно, священники с мудрыми лицами всё объясняли толком – что и как делать, как пройтись по самому краешку опасной трясины человеческой жизни. Как не оступиться, не утонуть. Вешки для ориентировки, лаги для устойчивости, сотни рук, готовых поддержать, если споткнешься. А тут, раз – и новая трясина. Ни разу не хоженая. И никто толком не знает, как и что. Только братство это треклятое сказало – знаем, иди с нами. Верной дорогой пойдем, товарищ, аккурат мимо болота.
И теперь, кажется, не та трясина, что пугала, а та, что в прорезях белой маски великого магистра. А Иозеф балансирует перед этой трясиной на топкой кочке. И назад ходу нет, и вперед…
* * *
Из булочной снова пахло свежей выпечкой. Хлебопек из затопленной Оструды обживал брошенный дом. Яблочных пирогов пока не было, но нежнейшие слойки с корицей и клубничным вареньем таяли во рту.
По утрам мимо Розиного магазина топали рыбаки в резиновых сапогах к новому причалу, пахнущему свежими досками и водорослями. Возле пристани открылся рыбный рынок, где торговали только что выловленными треской, сельдью, мидиями, устрицами, креветками. Выбирая себе ужин, Роза заодно выслушивала новости.
Море остановилось – и очень удачно, затопив только городские трущобные окраины, которые и так давно пора было снести. Вроде бы, «там, которые эти» договорились на своем уровне и определили новые границы, в том числе воды и суши. При слове «там» говорившие, как и бывший мэр, всё время путали направление, указывая то вниз, то наверх – одним словом, в какие-то недосягаемые для простого человека глубины или выси. В целом, что происходит на этих глубинах, как и то, кто сидит сейчас в кабинете мэра, их мало интересовало.
– И-и, милая, – сказала тонкоголосая старушка, аккуратно заворачивая в газетный лист истекающую жиром сельдь. – Налогов бы не повышали. И жить не мешали. А мы уж тут как-нибудь сами. Пусть даже себе воруют помаленьку, – заговорщическим шепотом разрешила она. – Как обычно. А что у них «там» за морды и щупальца, это ихнее дело. Верно говорю, а?
Очевидцы, общавшиеся с новым мэром, говорили всякое. И про облако чернейшей тьмы, где иногда вспыхивают десятки глаз и клубятся сотни гибких лап, рук и щупалец разного оттенка – в зависимости от настроения главы администрации. И про нелепую тварь вроде гигантского кальмара с крыльями. Обделенные фантазией скупо описывали обыкновенного человека о двух ногах и руках, в сером с искрой костюме и при галстуке. Но, видно, врали, потому что человек этот выходил то худым, то толстым, хромым то на правую, то на левую ногу, и непременно с разноцветными глазами. Правда, сходились все описатели лица городской власти на том, что новый мэр уж всяко лучше прежнего. Во-первых, еще ни разу не повысил коммунальные платежи, во-вторых, так и не подписал подготовленный предшественником приказ о запрете продажи пива после заката. Поклон ему низкий, батюшке. После заката ведь самое то насчет пива – а когда еще, не в обед же, посреди рабочего дня?
Девочку, которая приходила к Розе в магазин – то ли во сне, то ли наяву, – никто не видел. Как и отца Петра.
Роза несколько раз перебрала украшения на витринах, но второго браслета из пары так и не нашла.
А как-то, задумчиво теребя в пальцах оставшийся браслет, Роза вдруг почувствовала… нет, не так – увидела… Перед ее слепыми глазами мелькнула невнятная вязь цветных ниточек и пятен. Роза испуганно вскрикнула, браслет свалился на пол, на глаза упала привычная темнота.
Она долго не могла прикоснуться к украшению. Потом решилась.
Первый восторг, сдобренный счастливым смехом, слезами и обрывками полузабытых молитв, скоро прошел.
То, что Роза видела, дотрагиваясь до тонкой бисерной косички, было скорее галлюцинациями, чем какими-то осмысленными понятными картинами. Пульсирующие нити, размытые фигуры, яркие вспышки – мир, преломленный цветными стеклышками калейдоскопа.
Но всё же эти яркие цвета, которые уже много лет Роза видела только во снах, были настолько притягательны, что она сидела часами, судорожно сжимая в пальцах бисерную ленточку. Путеводную нить в потерянный мир красок и света. А со временем Роза с удивлением стала разбирать, что эти нити и образы содержат в себе эмоции. Переплетаясь и сталкиваясь, они разыгрывали перед изумленной Розой целые спектакли, полные бурями чувств. А еще чуть позже, вглядываясь пристальнее, Роза вдруг различила за мешаниной цветных пятен человеческие лица и фигуры. Вот бывший мэр сидит в спальне в полосатом халате и фланелевом ночном колпаке, опрокидывает в себя рюмку за рюмкой. И жгучая ядовито-зеленая тоска, разъедающая его сердце, с каждым глотком будто мутнеет, становится болотной теплой жижей, противной на вид, но вполне терпимой на ощупь… Вот мэрова дочка меряет перед зеркалом свадебное платье, светится ярко-синим восторгом. А вот аптекарь, ее жених… с тревожной алой нитью посреди груди, как с рваной глубокой раной, разрезающей его пополам…
* * *
– Жертва, – со вкусом сказал магистр. – Знаешь смысл этого слова?
– Да… то есть я…
– Только то, что дорого тебе самому. Только такая жертва достойна бога. Иная – оскорбительна. Авраам принес в жертву любимого сына своего, Исаака, и рука его не дрогнула.
– Но ведь… – Иозеф запнулся, смущенный напоминанием о запретной книге. Верно, магистр привел это как известный пример, годный потому, что суть принесения в жертву одинакова, независимо от бога. Каждому подай самое лучшее, что у тебя есть. Иначе какая это жертва, если отдашь то, что тебе самому не нужно. Эдак получится помойка, а не жертвенник.
– Но ведь бог отвел его руку? В последний миг? – всё же возразил Иозеф, решив, что, раз суть он понял верно, детали можно и уточнить.
– Но мог бы и не отвести, – сказал магистр.
Иозеф молча согласился с магистром… И верно – мог бы.
А этот точно не отведет, понял Иозеф, снова ежась под ледяным взглядом из-под маски. Подразумевая и самого магистра и его бога, который теперь, получается, должен был стать богом Иозефа…
* * *
– Что это?! – завопила жена бывшего мэра. Дочка вскрикнула в унисон.
– Что? – испугалась Роза.
– Это! – Украшение отшвырнули на прилавок. Как ядовитую змею.
– Ожерелье, – сердито сказала Роза, ощупывая вязь бусинок. Что им не так, привередам? – Свадебное ожерелье.
– Да?! – взвилась опять мэрова супруга. И сквозь ее вопль с трудом пробился слабый голос дочери:
– Тогда почему оно черное, Роза?
«О! – ужаснулась Роза. – Надеюсь, они не шутят. – Она внимательно гладила дрожащими пальцами маленькие бисеринки. – Черные? Я перепутала коробки?!»
– Простите, – пробормотала она виновато. – Досадная ошибка. Это не то ожерелье. Это для другой заказчицы. Ваше будет готово завтра к утру.
– Ах, – с облегчением вздохнула невеста аптекаря. – А можно посмотреть?
– Извините, работа на открытых нитках, всё рассыплется, если я вам понесу. Завтра утром.
– А говорила – сегодня, – упрекнула жена мэра. – Как насчет неустойки, милочка?
– Мама, в городе такое творится, а ты…
– Ладно, еще обсудим.
– Конечно, – покладисто согласилась Роза, торопясь выпроводить посетительниц.
Такое с ней было впервые. Перепутать цвет. Да вот же, они даже отличаются на ощупь – белые чуть шершавее, теплее, черные – гладкие, холодные. Как она могла?..
* * *
Свадьба удалась.
Невеста была восхитительна. Ожерелье, стоившее Розе бессонной ночи, обвивало гибкую шею невесты тончайшим сверкающим кружевом, спускалось прихотливыми узорами по груди, обнимало плечи серебристым дождем, невесомой морской пеной, в которой проблескивали жемчужины.
– Богиня! – шептали восхищенные гости. – Морская дева…
Жених смотрел на будущую жену покрасневшими и влажными от слез глазами.
– Морские мотивы, – объяснял соседу взволнованный отец невесты, – такая мода в этом сезоне. Ну, вы понимаете…
– Добрый день, Роза. Пойдем, я провожу тебя к столу.
У нее перехватило горло от его голоса.
Молча кивнув, она легонько оперлась о подставленную руку. Строго говоря, поводырь ей теперь был больше не нужен. Недавно, перебирая старые украшения, Роза открыла еще одну интересную особенность нового зрения. Сосредоточившись и вспомнив какую-нибудь свою работу, Роза могла видеть глазами ее владельца. Острота восприятия зависела, видимо, от расстояния и от того, надета вещь на хозяине или нет. Впрочем, эта возможность Розу несколько смущала и она старалась не злоупотреблять, опасаясь случайно увидеть что-то, не предназначенное для чужого взгляда.
Сейчас же она спокойно смотрела счастливыми глазами невесты на веселящихся гостей, наслаждалась фейерверком ярких цветов – праздничных платьев, букетов, затейливо украшенных блюд, веселых лиц… Забывая пить и есть, напивалась допьяна светом и праздником, которого была лишена столько лет…
– Роза, ты не заболела? – забеспокоился доктор, заглядывая в ее лицо. – Съешь хотя бы салат.
Он был моложе, чем Роза его представляла. И хорошо, что она раньше не видела его глаз – взволнованных и нежных, потому что тогда было бы стократ сложнее сказать ему «нет».
В любом случае, сейчас он задавал ей совсем другие вопросы. А те, на которые Роза уже ответила, не повторяют дважды.
Второй тост попытался сказать отец невесты.
– Хочу отметить, что поскольку я уже официально неофициальное лицо, хочу конфиденциально, то есть совершенно неофициально заявить…
Супруга дернула его за фрак, бывший мэр покачнулся и, прежде чем упасть обратно в кресло, успел воскликнуть:
– Одним словом, давайте выпьем!
Роза задержалась дольше других. Жена бывшего мэра вместо неустойки пожелала заказать для себя переделку первого, черного ожерелья. Следовало снять мерки и чуть переплести узор, расширив шею и грудь.
Возле крыльца Розу ждал доктор.
– Темно и скользко, – немного смущенно сказал он, забывая, что темнота не имеет для Розы никакого значения. – Я провожу тебя.
Дотрагиваясь легонько до полоски браслета, Роза смогла разглядеть его лицо – взволнованное и напряженное. Словно он что-то собирался сказать, но не решался. Роза смутилась – получалось, что она украдкой подглядывает за ним, – и выпустила скользкую змейку браслета в карман.
И тут их догнал истошный крик из покинутого дома. Подхватив Розу под локоть, доктор бросился вместе с ней обратно.
Кричала жена мэра. Она сидела на полу, раскинув юбки, как нищенка, собирающая подаяние. Супруг цеплялся за ее плечо, то ли опираясь, то ли поддерживая.
Причиной крика была записка. Комканая, драная и почему-то влажная, будто залитая слезами. И совершенно невнятная. Что-то про жертву, алтарь, полнолуние и городские катакомбы.
– В комнате разгром, – всхлипнув, пролепетала женщина, и Роза не узнала ее голос – испуганный и жалкий. – Разорванное платье. Обрывки ожерелья. Где моя дочь?
Она вцепилась в руку Розы, и на ту в один миг накатила удушливая волна чужого страха и беспомощности. Расплата за новое зрение. Задыхаясь от жалости и сочувствия к женщине, которую она раньше ненавидела, Роза осторожно высвободилась из ее объятий и с трудом перевела дыхание.
– Так, – сказал доктор, щелкая саквояжем, с которым не расставался даже в гостях, – возьмите, пятнадцать капель на рюмку воды. Оставьте жену в покое, сударь, и вызовите полицию.
– Вы что, не знаете? – ужаснулся бывший мэр. – Вы не знаете, что они все тоже… ну, э… одним словом, если неофициально…
– Неофициально не надо, – перебил доктор. – Просто вызывайте. Роза, ты останешься здесь, возьми этот пузырек, накапай на вату, и в случае обморока… Я попробую их догнать, нельзя терять время.
– Стойте, – сказала Роза. – Я знаю, где они.
Он ничего не спросил. Только иногда бросал на ее лицо внимательные взгляды. И поддерживал за локоть, когда Роза поскальзывалась на камнях. И делал вид, будто не замечает, что теперь она его ведет.
Несколько ниток ожерелья еще держалось на шее юной жены аптекаря. Роза смотрела сразу как бы двумя зрениями – глазами испуганной девушки, которую тащили где-то впереди со связанными руками, и себе под ноги, пытаясь определить верное направление в каменных коридорах городских катакомб. Привычка к многолетней слепоте осложняла это занятие. Поэтому, наверное, Роза и не заметила засаду, поджидавшую их за поворотом…
Выкрутив руки, их протащили по узкому проходу, втолкнули в низкую комнату-пещеру и со скрежетом захлопнули дверь.
– Роза, ты не ушиблась? – взволнованно спросил доктор, на ощупь двигаясь к ней вдоль стены.
– Никаких окон, камень, железная дверь. И засов с той стороны, – пробормотала Роза, чуть не плача. Как глупо – всё видеть и ничего не уметь сделать.
– Роза, – забеспокоился доктор, неловко падая рядом с девушкой. Его руки тоже были туго связаны за спиной. – Не бойся. Не плачь. Невыносимо, когда ты плачешь. Мы выберемся. Я сейчас что-нибудь приду…
Он неловко повернулся и вдруг встретил губами теплый рот Розы…
– Наверное, – пробормотала дрогнувшим голосом Роза, отстранившись, – нас тоже решили принести в жертву?
– Определенно, – согласился доктор, счастливо улыбаясь. – Роза, может, я покажусь занудой, но мне это важно. Это потому что мы возможно скоро умрем? Или потому что у меня сейчас связаны руки? Или ты, наконец, в меня влюбилась?
– Да.
– Что да? То есть я не против связывания рук. Я знаю, что это некоторым нравится. Бывает хуже – ну, наручники, плетки, ошейники. У моего коллеги, психиатра, были пациенты… То есть я хотел сказать, что ничего страшного, если это тебе нравится. Мне это не очень понятно, но если ты очень хочешь…
– Нет.
– Что, извини? Я потерял нить.
– Я не люблю ошейники, – всхлипнув, сказала Роза.
– Ну и хорошо, – обрадовался доктор. – Тогда что… Почему ты плачешь? Что не так?
– Кроме того, что нас скоро убьют? – улыбаясь сквозь слезы, уточнила Роза.
– Ну… Да. Кроме этого.
– Вот именно поэтому.
– Наверное, я в твоем присутствии глупею, но я опять не понял.
Роза объяснила, нежно поцеловав его в уголок рта.
– Потому что я уже не успею испортить тебе жизнь…
Он некоторое время молчал, а потом объявил – рассерженно и счастливо:
– Роза, ты в самом деле совсем слепа. В некоторых вопросах. Я преподнес тебе свое сердце на блюдечке, увитое гирляндами и букетами, а ты поблагодарила за цветы, но не заметила главное.
– Надо было выбрать кого-нибудь более сообразительного и уже вооруженного столовыми приборами, – фыркнула она.
– Угодить на вилку дочери булочника? – возмутился доктор. – Нет уж, может, я привередничаю, но свое сердце я не согласен отдавать на десерт кому попало.
Роза хотела ответить ему насчет своего сердца, но не успела.
Дверь распахнулась, и пленников поволокли в глубь катакомб одетые в белые балахоны и маски дюжие стражники.
* * *
На черном плоском камне лежала связанная девушка. В свете факелов ее лицо казалось совсем бледным и испуганным. У подножия камня плескалась вода.
– Полнолуние, – сказал магистр. – И прилив. Самое время.
– Я не буду, – тихо повторил один из служителей в одинаковых балахонах и масках. Вывернулся из рук своих товарищей, стащил маску и с отчаянием, будто прыгая в холодную воду, посмотрел на девушку. Она ахнула.
– Я не буду, вы меня не заставите. Отпустите ее. Лучше пусть меня сожрет этот ваш… как его там…
– Прекратим балаган, – выдохнул магистр сквозь зубы.
Повернулся к пленникам, подхватил Розу за локоть, увлек в сторону. Зашептал, склоняясь к самому уху, жарко и доверительно:
– Милая Роза, не дергайся, разумеется, я тебя знаю. Кто тебя не знает в этом городе? Объясню. Правила таковы, что жертву убивает неофит. Невинный – невинного. Иначе ничего не выйдет.
– Чьи правила? – спросила Роза. Но ее не услышали.
– Хуже того, случится катастрофа. Абсолютная и всеобъемлющая. Понимаешь?
– Нет.
– И не надо. Представь, что ты подманила голодного льва куском мяса и, вместо того чтобы убить его в сердце первым выстрелом, мажешь и царапаешь ему бок. А тут не лев, Роза.
– Что?
– Слышишь этот гул из моря, в глубине? Слышишь? Роза, дитя, я позвал именно тебя… нет, не так, ты сама пришла сегодня к нам, не понимая сама, зачем. Роза, у тебя ведь есть то, чего ты хотела бы больше всего? Заветное желание? Оно исполнится. Здесь и сейчас, и только здесь и сейчас, никогда больше у тебя не будет такой возможности. Потому что при этом, Роза, высвобождается такая сила, которой хватит на что угодно… Всё, что ты хочешь, и много больше…
Его голос шептал, уговаривал, убеждал. С трудом вырываясь из завораживающей вязкой паутины, Роза подумала, что чуть раньше она бы поверила ему. Пошла следом. Как слепец за поводырем.
Страх и темнота рождают чудовищ, говорил отец Петр. Хуже, подумала Роза. Они еще приманивают чудовищ. Не твоих, новорожденных, которых ты сможешь, в конце концов, распознать и одолеть. А чужих, незнакомых, опасных. Поводырей, которые, пользуясь твоей слепотой, поведут туда, куда нужно им, а не тебе. В еще большую темноту. В еще более глубокий страх. В слепоту. Чтобы ты уже не смог больше выпустить их руку. Чтобы покорно шел следом.
Роза опомнилась, вдруг заметив, что ее пальцы, сжатые чужой ладонью, сомкнулись на гладкой удобной рукояти.
– Я помогу, – доверительно шепнул магистр.
– Нет! – крикнула Роза, вырывая руку в последнюю минуту.
Нож ударил о камень. Алтарь раскололся. Плеснули волны, взвыл ветер. Позже братья рассказывали друг другу, что видели черную тень, взлетевшую над алтарем, в один миг погасившую факелы и фонари и утащившую жертву с собой, во мрак.
Роза вскрикнула – при ударе с руки сорвалась полоска чудесного браслета, и темнота упала на Розу, как и на всех остальных. Только для нее – навсегда. Браслет улетел куда-то на алтарь, в обломки, будто Роза сознательно принесла в жертву то, что ей было дороже всего. Не только вновь обретенное зрение. Свет, ясность и возможность самой выбирать дорогу. Без поводырей. А еще возможность по-другому ответить на вопрос доктора, если он когда-нибудь снова задаст его.
Беспомощно шаря по холодному боку алтаря, Роза плакала. А потом в ее дрожащую руку вцепилась такая же дрожащая рука. Рука девушки, которую Роза когда-то давно, в другой, слепой жизни, так ненавидела, что чуть не убила.
– Пойдем отсюда скорее, – сказала ей Роза. – Пока никто не видит.
– Я тоже ничего не вижу, – пожаловалась неудавшаяся жертва. А потом задала совершенно нелепый вопрос: – А ты? Куда идти?
– Сейчас посмотрим, – уверенно ответила Роза, сжимая дрожащую ладонь девушки.
И только после того, как сделала первый шаг в темноте наугад, сообразила, что она, на самом деле, может видеть. Что надо было просто открыть глаза. Что она просто раньше стояла, зажмурившись. Наверное, со страху.
Почему зрение не исчезло с утратой чудесного браслета, Роза решила подумать потом. Может быть, боги, которых здесь призывали и которым приносили жертвы, воспринимали само жертвоприношение как-то по-другому, не так, как считало братство с магистром во главе. Но сейчас некогда об этом размышлять.
В сутолоке испуганных, внезапно ослепших людей Роза отыскала доктора и аптекаря.
Они вчетвером выбрались из толпы, держа друг друга за руки. Следом за Розой послушно нырнули в боковой коридор.
– Я вас поведу, – сказала она, останавливаясь на минуту, чтобы перевести дыхание. – Я буду сегодня вашим поводырем. Но чтобы вы не шли за мной совсем слепо, послушайте правила для жизни… для движения в темноте. Держитесь друг за друга, вместе всегда проще, особенно если теряешь равновесие. Запоминайте обратную дорогу, чтобы можно было вернуться, если потеряетесь или ошибетесь. Зрение – только одно из пяти чувств, у вас остается еще четыре. Используйте их.
– Всё? – спросил доктор.
– Еще по мелочи. А главное – не слушайте чужих советов.
– Иосиф, Иосиф, – услышала Роза укоряющий вздох.
«Ну вот, – подумала она, – сейчас начнутся упреки, что всё из-за него, и мы не двинемся с места».
– А ты бы правда умер вместо меня? – спросила девушка.
– Да, – почти без запинки ответил он.
– О, – восхищенно и благодарно выдохнула та в ответ.
– Ты не поводырь, – вдруг сказал доктор.
– Что? – удивилась Роза.
– Поводырь ведет слепых из одной темноты в другую. А ты поведешь нас, временно ослепших, из темноты на свет. Где мы сможем видеть.
– Не знаю насчет кофе, – вздохнула Роза, – но ты всё же зануда.
– А я предупреждал.
Роза улыбнулась совершенно нелепой сейчас улыбкой – безмятежной и счастливой. Какой не позволяла себе уже много лет. Подумаешь, в темноте всё равно никто не видел ее лица…
Валерия Калужская
ИСТОРИЯ ЛИЗЫ И РЭЙНАРДА ХАННИГАНОВ, записанная со слов самой Лизы Ханниган
Лиза – это я. В смысле, я – Лиза Ханниган, это мое имя. А Рэйнард Ханниган – мой родной брат, точнее, брат-близнец, а не муж, как кто-то говорил. Наверное, это потому, что мы совсем не похожи друг на друга, но это всё из-за того, что… Ладно, лучше начать по порядку.
Я – Лиза Ханниган, а Рэйнард Ханниган – мой брат-близнец. Мы родились здесь, в столице, где-то на нижних уровнях проклятого Ист-Энда, знаете, там, где сплошные фабрики и заводы? На верхних уровнях, говорят, даже и жить неплохо, там ветер и дождь, там чище, но снизу, скажу я вам, настоящая преисподняя. Всё сплошь кирпичные стены, ржавый металл, грязные стекла, мусор и вечная смесь пара, тумана и дыма с этих заводов, и фабрик, и, как говорят, и ритуалов всяких, которые творят незаконно в заброшенных домах. Вот этот-то смог и есть самое худшее. Дышать им, конечно, невозможно, но дыхание – это же еще не единственное, брат говорил, всё впитывается через кожу, поэтому и люди там… ну, разные. Уроды, проще говоря. А уж что за твари водятся в темных подвалах, я и рассказывать не буду: всё равно не поверите. В общем, не очень-то уютное местечко для счастливого детства, скажу я вам, но выбора нам никто не давал.
Наши родители там и работали, на одном из заводов. Точно не знаю, отец как-то начал мне объяснять, что они там делают, но я всё равно ничего не поняла. Рэйнард, наверное, понял, он всегда соображал лучше меня, ну а я просто знаю, что какой-то завод – и всё. Мне, вообще-то, и не так интересно это было, скажу я вам.
Так вот, родились мы похожими, как две капли воды. Лицами, в смысле. Мама говорила, что когда мы спеленатые лежали в колыбели, она нас и не различала даже, и дело тут не только в респираторах. Но если распеленать, то, конечно, сразу видно было, кто где. В смысле, у меня же руки не было, левой. Не совсем, конечно, предплечье было, а дальше – ничего, ладошек нам три штуки на двоих досталось. Брат мне потом объяснял, что это из-за того, что родители прожили всю жизнь в своем проклятом Ист-Энде, и через их кожу впитывался этот смог. Не знаю, наверное, так и есть, брат у меня всегда много знал.
Родители наши, Агата и Лэйк Ханниганы, погибли, когда нам было по шесть лет. Что-то там, на заводе, у них случилось, магическое. Я не знаю, что там на самом деле произошло, но не могу поверить в то, что такое могло случиться, если механизм из строя вышел. В общем, скажу я вам, выглядело это всё странно, и завод разрушился чуть ли не по кирпичикам. Я уже плохо помню, что там было и как, но не взрыв это был, честное слово. И светилось, и мерцало причудливо, и дыму разного было больше, чем обычно. Да что там говорить… Ритуалы. Точно. Я их и сейчас-то не понимаю и боюсь, а уж тогда, в шесть лет, и подавно. Вот Рэйнард, наверное, лучше всё понял, да и вам бы объяснил.
Так вот, после того как родители погибли, нас с братом отправили в приют. Вот тут нам и повезло, и не повезло разом. Это как посмотреть. Потому как оставили бы нас где-то в проклятом Ист-Энде, и всё пошло бы иначе, но всю жизнь ходить с респиратором – это то еще счастье, скажу я вам. Я маму в лицо за шесть лет видела трижды, когда она респиратор переодевала, а папу – так и вообще ни разу, наверное, он при нас не переодевался никогда. Я иногда думаю, как они вообще друг в друга влюбились, если даже лица толком и не увидеть за этими респираторами?.. Ладно папа, он хоть рыжий был, как и мы с братом, мы же ирландцы, а вот мама из толпы рабочих с завода ничем не выделялась…
Вы меня простите, что отвлекаюсь постоянно, но я так давно тут сижу, и всё это время ни с кем не разговаривала, вот и несу всякие глупости, никак наболтаться не могу! Рэйнард бы, конечно, всё лучше объяснил… Так на чем я остановилась?
Отправили нас с братом в приют, на самую окраину Лондона, почти за городом, можно сказать. После проклятого Ист-Энда это место просто сказкой казалось, чисто там и тихо, и смога нет – ну просто красота, скажу я вам! Вокруг зелень, трава, деревца и синее-синее небо! Когда я целый день без респиратора проходила, подумала, что вот уж везение так везение, в таком месте оказаться! Назывался он «Сиротский Приют Умывающихся Слезами Сестер-культисток Шаб-Ниггурат».
В шесть лет это и не название, а так, просто буквы какие-то. Откуда нам, детишкам, знать, что это такое? Приют и приют. Кормят, спать укладывают, до обеда – уроки, после обеда – работа всякая: за садом следили, на кухне помогали, стирали в прачечной. С братом видеться разрешали каждый день, хоть мальчики и девочки по отдельности жили – мне большего и не надо было!
Сестры-культистки эти, конечно, мне сразу немного чудными показались, но я в Ист-Энде такого насмотрелась, что особо не удивлялась и не раздумывала. Лица они закрывали и ритуалы всякие по ночам проводили в Храме и на заднем дворе, вот и все необычности. Сейчас многие ритуалы проводят, а лица… мало ли, что им Шаб-Ниггурат приказывает. Они нас, конечно, учили всему о Темной Козе Лесов с Тысячей Младых, но не настаивали, вот я большую часть мимо ушей и пропускала.
Правда, боялась я сестер-культисток немного. У них имен не было, все просто «сестры-культистки», так мы к ним обращались. Или повернется она к тебе, вроде слушает, а лица-то не видно, и не знаешь, какое у нее выражение, что там она себе думает и слышит ли тебя вообще. А из-за их костюмов с закрытыми лицами все голоса звучали одинаково, глухо так, поэтому я даже и не знаю, сколько сестер-культисток в приюте было, кто-то уходил, кто-то приходил. Может, они каждый день новые были, а может, одни и те же. Сестры-культистки не были злые, заботились о нас. В целом, неплохо там было, в приюте, скажу я вам.
А когда нам по десять лет исполнилось, всё и началось. Иногда после обеда нас не работать отправляли, а к сестрам-культисткам в Храм. В обычное время никого из детей в этот Храм не пускали, только с сестрами-культистками, вместо работы. По-разному бывало, то каждый день нас туда таскают, то на месяц вообще о нас забудут. Мне нравилось туда ходить, это вам не посуду мыть и не грядки копать. Сиди себе спокойно или лежи, слушай песни сестер-культисток, руками двигай, как скажут. Главное, глаза не открывать.
Мне, скажу я вам, страшно любопытно было, что же с нами там творили такое, но глаза я так и не открыла. Потому что Джипси Партридж однажды исчезла. Ее так же увели вместо работы в Храм, а через полчаса вдруг вопль страшный раздался.
Скажу я вам, никогда я такого вопля не слышала. Человек так кричать не может. Я знаю, как девочки в приюте от страха визжали, когда мышь увидят или паука. Когда страшно, я и сама вскрикнуть могу… От боли еще ревут иногда, тоже бывает. Но тот вопль – он ни на что похож не был. Как будто ужас, и еще ужас, и в сотню раз больше ужаса, и вся боль мира – вот что это за звук был. Я тогда, помню, в саду была, репу полола, и когда этот вопль услышала, вся задрожала, и эти самые сорняки из руки посыпались. Я даже голову поднять боялась, так и сидела на грядке, глядела в землю и не шевелилась. Не знаю, сколько времени я так просидела – может минуту, а может, два часа. А всё потому, что в этом вопле, от которого у меня волосы дыбом встали, я узнала голос Джипси Партридж. Почти невозможно было узнать, этот крик даже на человеческий похож не был, но Джипси была моей самой близкой подружкой, поэтому я, наверное, и догадалась, почувствовала, что это она кричала.
А вечером Джипси в спальню не вернулась. Я два дня терпела, а потом спросила у одной из сестер-культисток, куда Джипси пропала. «Она открыла глаза», – вот что мне ответили, и я больше ничего не спрашивала. И стоило только подумать в Храме о том, чтобы глаза открыть, как в ушах сразу звенеть начинало – вспоминала я тот ужасный крик – и скажу я вам, всё любопытство тут же и пропадало.
Когда я бывала в Храме, то чувствовала: у меня внутри что-то начало меняться. Если поначалу меня в Храм водили, я просто высиживала там нужное время, думая о своем, и всё, то теперь, понемногу, я начала видеть разное. Странные это картины были, немного страшные, а главное, туманные, неясные. Я никак понять не могла, чего же я боюсь, если даже объяснить не могу, что вижу. Но стоило только сестрам-культисткам начать вокруг меня свои ритуалы делать, как я словно засыпала, и в голове у себя видела непостижимые места и смутных загадочных существ, всё такое мрачное и… как бы это сказать? Угрожающее. Как будто я муравей, а человек надо мной ногу занес. Раздавит и не заметит.
Рэйнард рассказывал, что тоже видит всякие картины, но я не знаю, такие же они были или нет. Мы так и не сумели друг другу описать то, что видели, а ведь мы близнецы, друг друга с полуслова понимали. А то и без слов. А тут – никак. Как будто наш разум нас же и спасал, и мы забывали большую часть того, что увидели в Храме, а потому только размытые тягостные ощущения и оставались.
А потом еще кое-что начало меняться. Кое-что – это моя левая рука. Я говорила уже, что родилась с культей, запястья и всего остального у меня не было, а тут вдруг стала я замечать на конце руки какие-то наросты, как будто что-то из-под кожи пробивается. Вот тут-то я забеспокоилась и кинулась к сестре-культистке, которая у нас вроде врача была. Думала, что заболела чем-то или покалечилась, хотя боли не было. А сестра-культистка мою руку посмотрела и объяснила, что всё в порядке, волноваться не надо, а только если вдруг что-то изменится, то сразу к ней бежать. Я сказала, боли не было? Это поначалу боли не было! А потом до того невыносимо стало, скажу я вам, что я выла по ночам и подушку грызла, и не плакала только потому, что уже нечем было, слезы закончились. А эти наросты под моей кожей, они всё разрастались, увеличивались и двигались иногда. Это меня сильнее всего и пугало, что они сами по себе двигаются! И в один день они кожу прорвали и вылезли наружу.