— Ну с этим я уже ничего не сделаю… Стан, ты выглядишь чуть более румяной, чем позавчера.
— Это вряд ли. Ой, время… я побежала.
На этот раз я на автобусе — зайцем, как в детстве. Но в детстве я хоть сколько-то весила и даже занимала чуть-чуть места.
Теперь я уже не изменюсь. Я всегда буду той же, какой умерла. Смерть — это все-таки точка, мертвые не меняются.
— Я пришлааа!.. — говорю я, скользнув в приоткрытую дверь. — Ваца, пошли в парк гулять…
Тихо. Иду на кухню. Он за столом, смотрит в окно, ужасно серьезен. Думает о чем-то своем. Я сажусь на подоконник.
— Я хочу сходить в парк, — говорю я. — Мы с тобой так давно не проводили выходные вместе. Там снова открылась та кафешка, помнишь, мы туда года два назад ходили?.. Пойдем?
Молчит. Я заглядываю ему в глаза и холодею.
— Ваца, — зову я. — Ваца, я здесь. Ваца!
— Отослать факс, — говорит он неразборчиво. — И не забыть напомнить про…
— Ваца!..
Он вздрагивает.
— Как ты внезапно появилась. Не пугай.
— Я тут уже несколько минут, — говорю я нервно.
— Да? Прости, задумался.
— Ты смотрел мимо меня. Как будто меня нет.
— Я просто задумался. — Усмехается. — Глаза горят! Ты красивая сейчас.
Я целую кончики пальцев и касаюсь ими воздуха у его губ. Моя ладонь колеблется от его дыхания. Но я не чувствую.
Вечером на нас рухнула гроза; мы убежали от нее в супермаркет. Бродили вдвоем между ярких полок, он долго выбирал сыр, потом чай — и болтал, болтал, болтал. Я слушала, иногда говорила тоже. Потом Ваца купил зонтик, зонт вспыхнул и распустился над нами, и мы пошли домой. Еще накрапывал дождь, быстро вечерело. Неслись машины, и Ваца по привычке прикрывал меня от брызг.
— Ужасно жаль, что я не могу обнять тебя за талию. Было бы куда удобнее идти.
— Чем пахнет сейчас, Ваца?
— Дождем. Сыростью. Мокрым асфальтом. Кстати, ужасно холодно.
— Здесь должно пахнуть свежими булочками.
— Хлебопекарню закрыли на ремонт, Стаска.
— Жаль. Я и не знала.
— Ничего. Смотри, какое небо сейчас.
Я посмотрела. Клубы туч словно изнутри светятся красно-фиолетовым. Пышно и мрачно. И тут меня словно дернуло. Я даже не сразу поняла, отчего.
— Запах, — говорю я. — Что?
— Ты не чувствуешь? Цветы. Пахнет цветами.
— Да тут же их нет… — теряется Ваца.
Каменный город окружает меня, как ливень. Улица злой кошкой изгибает позвоночник, дома сдвигают головы и тени, узкие лестницы режут стены, как ручьи, пламенеют фонари — и запах цветов. Теплый, яркий, нежный.
Голова кружится.
— Стаска!..
— Я здесь, Ваца, — выдыхаю я. — Я здесь. Я не уйду.
— У тебя было такое лицо…
— Я просто задумалась. Пойдем домой.
Каменный город провожает меня взглядом из каждой лужи, из каждой зеркальной витрины. Спиной чувствую. Вечером я прошу:
— Убери зеркала.
— Ты что-то в них видишь?..
— Ничего такого. Просто… — Я смотрю в его тревожные глаза. — Я себя в них не вижу, вот и все. Пожалуйста, убери.
Он завесил их моими водолазками и развернул к стене.
Я не врала ему с тех пор, как мы поженились. Да и до того — разве что придумывала оправдашки, когда опаздывала на свидания… Он все равно обычно понимал, что я вру. А я понимала, что он понимает.
Все-таки Ваца вымок и простудился, несмотря на зонтик. Выпил аспирина, укутался до ушей, уснул мгновенно. Так и не понял, когда я соврала.
Как жаль, что я не могу спать. Будь у меня живое тело, я бы тоже промокла, чихала, укуталась бы так же и уснула носом в его плечо. Можно сколько угодно рассуждать о том, как прекрасна смерть и как она полезна человечеству, но вот эти мелочи — их же невыносимо терять, запахи, прикосновения, даже право простудиться и побыть больной и слабой.
Горячий стакан в ладонях, костер, дым ест глаза, сладко болят стертые плечи и ноги. Аромат близости, жаркого тела, кожа под губами прохладна, под кожей тонко пульсирует кровь. Колкая дорога на пляж усыпана ржавой хвоей, песок струится между пальцами — песок, волосы, вода, колючий шиповник оставляет красные полосы, чай с душицей…
Смерти нечего противопоставить.
Как же тоскливо мое глупое бессмертие в такие ночи.
Ваца перестал есть только бутерброды, начал нормально готовить и ходить в спортзал. «Оклемался, — заговорили его коллеги. — Наконец стал забывать жену».
— Не забыл, — гордо отвечала я им, но они не слышали.
В тот же месяц он пошел на повышение и стал очень серьезный. Я посмеивалась: не важничай, деловая колбаса, ты все тот же мой Ваца, только занятой и в хорошем костюме. Он светло улыбался и пожимал плечами.
Не помню, какой был день. Наверное, что-то в середине августа. Очень дождливое утро, я помню, как мурлыкала вода в трубах. А потом стало солнечно.
— Смотри, — говорю я, входя в кухню и стягивая бандану. — Мне кажется, они немного отросли. Такой ёршик… Но мне кажется, да?
Задумчивый взгляд мимо.
— Ваца, — говорю я, подходя вплотную и заглядывая ему в глаза.
Шевелит губами, смотрит в сотовый, мешает поджарку на сковородке.
— Ваца! — я почти кричу уже. — Ваца, Ваца, я здесь, Ваца!
Он шагнул сквозь меня к окну. Я молчу с каменным лицом, глядя ему в спину.
Мои нейронные сети и слезные железы похоронены еще весной — почему же так хочется заплакать?
— Ваца! Не дури!
— Я с этим разберусь, ничего страшного. Нормальная текучка кадров…
— Ваца!
— Сделайте ксерокопии документов, — бубнит он себе под нос. Я бью его кулаком в грудь, кулак проходит насквозь.
— И не забудьте переправить мне по факсу!
Я расплакалась на полу, спиной к плите, а муж так и топтался по мне, пока готовил.
Забеспокоился он вечером. Позвонил родителям.
— Я здесь, — твердила я, пока он говорил по телефону. — Здесь, здесь, просто обернись. Не тревожь маму.
Не находил себе места полночи. Я слышала, как он говорил со мной вполголоса. Только не уходи, говорил он, только вернись. Очень тихо. Пил кофе, не спускал глаз с сотового, нервно курил на лестничной клетке. Лег, оставив входную дверь приоткрытой.
— К тебе же могут прийти грабители, — говорю я, ходя взад-вперед по комнате. — Закрой дверь, балбес. Заходи кто хочешь, да? Закрой дверь, я же здесь, здесь, здесь…
Не слышит.
Я хвостиком бреду по пятам, куда он не идет искать меня. В парки, в мои любимые кафешки, в библиотеку, на кладбище. Я здесь, твержу я, только обернись. Он оборачивается, но смотрит сквозь меня.
В Книге Книг сказано: мертвые будут рядом с живыми, пока те любят их. Про такое там ни слова. Я рядом с ним. Но для него я ушла.
В какой-то момент он все-таки устал и отчаялся. Перестал искать.
Сгорбился на скамейке.
— Утопиться, что ли, — говорит он тихо. — Зачем это все…
— Не смей, — говорю я. Я сижу на дорожке перед ним. — Ты простужен и небрит. Зачем твоему отцу вечно небритый сын-возвращенец?
— Стаска.
— Я здесь.
— Зачем ты ушла?
Молчу.
— Ты обещала не уходить. Ты же обещала.
— Я здесь.
Дождь переходит в ливень и снова в дождь. Парковая дорожка изгибает позвоночник, по ней стелется вечерний туман, и я чувствую запах цветов. Но я обещала не уходить. Я же правда обещала.
— Я понимаю, что ты не виновата. Ты тоже не знала.
— Ваца.
Один за другим зажигаются рыжие фонари. Не припомню их в этом парке.
— Мне хочется уйти за тобой.
Что за подростковый максимализм, Ваца? Не подозревала его в тебе. Не глупи. Вернись, поешь, согрейся, образумься. Смерть только в книжках такая красивая.
— Я знаю, что ты этого не хотела бы.
Деревья растут ввысь и вширь и сдвигают головы, и дождь вокруг встает серой стеной. Голова кругом. Ваца, я здесь, я все еще здесь.
— Стаска…
Думаю, прижав прохладную мокрую ладонь ко лбу. Такое чувство, будто у меня температура, странно. Мостовая горбатой улочки очень холодная, пробирает до костей. Ваца смотрит сквозь меня, а за его спиной лестницы рассекают каменные стены, растут вверх, тянутся к висячим садам на крышах…
Смерть — это все-таки точка, вспомнила я. Мертвые не меняются.
— Я люблю тебя.
— Нет, подожди. Это не я, Ваца. И не любовь. Всегда одна и та же — это не я прежняя. Только память. Понимаешь?..
Кажется, я сама не очень понимаю. Температура.
У тебя почти ночь, вернись домой, поешь, укутайся в плед, аспирин там на полке, теплые носки… позвони моей маме утром. Температура. От запаха камня, дождя и цветов кружится голова, фонари гаснут — здесь скоро рассвет.
Лето заканчивается, и с ним, кажется, мое короткое бессмертие с тобой.
Мне пора, Ваца.
ЕЛЕНА ГАЛИНОВСКАЯ
Игра
Рассказ
С чего началось
Женщина пришла домой, медленно сняла пальто, переобулась и села на кухне рядом с мужем.
— Тут есть одна вещь… — сказала она.
Ее звали Вера, его Гек.
Гек не оторвал взгляда от газеты.
— То, что одна, — это хорошо?
— Мы не в ссоре?
Гек вздохнул. Ему совсем не хотелось бесед.
— Хорошо, тогда другой вопрос: нам нужны деньги?
Гек, наконец, посмотрел на жену поверх очков.
— Интересное начало. Оригинальное.
— Да перестань ты! — Вера махнула рукой. — Здесь можно попробовать Зику…
Гек знал свою Веру. Он встал и вышел из кухни. Потом он вернулся, забрал газету и опять ушел.
Женщина сначала растерялась, но потом собралась с духом и пошла за мужем в комнату.
— Нет, ты не дослушал… Пятьсот тысяч…
— Продолжай, дорогая, ты мне не мешаешь, — он сидел теперь на диване.
— …Это не реклама йогуртов, — она подсела к нему. — Это даже немножко здорово… игра. Конкурс. А где Зика?
— Гуляет.
— Хорошо… Объявление было по телевизору — я на работе увидела. Случайно…
Она влезла с ногами на диван. Ей было неприятно и чего-то стыдно. Но это только подхлестывало маленький азарт.
— За что награда? — спросил Гек без особого интереса.
— За вундеркинда. Если победит, — Вера слегка развела руками. — Я понимаю, ты считаешь все это ерундой… — Она, не мигая, уставилась в стену.
Азарт вдруг исчез. Она оглядела комнату, случайно встретилась глазами с отражением в зеркале.
Зику, которого звали на самом деле Тимом, они с мужем очень любили. Но в борьбе с собой и с обстоятельствами сын тянул на дно. Бывают люди, похожие на апельсиновые деревья: одни их ветки еще цветут и не замечают, что на других уже зреют плоды…
Гек пошевелился:
— Это не ерунда. Это из другого измерения. Не нашего…
— А-ван-тю-ра, — сказала Вера и слезла с дивана. — Ай-ай-ай, детей нехорошо втягивать в авантюры. — И она пошла в спальню.
— Конкурс европейский, — крикнула она оттуда.
— И Европа полна дураками, — пробурчал Гек и поежился на диване.
— «Тоска берет от глупости людской. Но мудрость их полна такою же тоско-ой», — пропела Вера.
— И все равно «Фауста» написал Гёте, а не ты! — сказал Гек.
В дверь позвонили. Вера вышла.
— Какой-то Гете, какой-то Фауст. Фи!
Она изобразила пренебрежение красивой полной рукой и поплыла открывать.
Через несколько секунд в комнату вошел семилетний Тим. Участь его была решена. Конкурс… Пусть будет конкурс, подумал мальчик.
И конкурс был…
Конкурс
Его нарядили в новую курточку, причесали и повели в какой-то дом. Там происходили события под названием «отборочный тур». Отборочный… отборный тур… он подумал: почему не элитный горный козел, — и хихикнул. Он сказал маме, и руки у нее перестали дрожать, она развеселилась. Пока они топали на этот «отборочный тур», успели разобраться во всех турах и козлах.
В самом доме было красиво и весело. Целая куча детей. Между ними бегали размалеванные клоуны, хохотали, щекотались и болтали всякую ерунду.
Там были и родители. Больше — мамы. Только они как-то странно смотрели на чужих мам и детей. Он никогда такого не видел. Взрослые и детишки были одеты кто как: кто в пух и прах, кто просто, аккуратно и чистенько. Мамы, разрисовав собственные физиономии, не забыли и о щечках своих дочек. В общем, народ пытался делать праздник. Это было странно, потому что лица у большинства взрослых были испуганными.
Тим прижался плотнее к своей маме и посмотрел ей в лицо.
Странно… Его мама, такая необыкновенная, смотрела так же, как и те, другие.
— Ма…
— Что, Тимка?..
— Не надо смотреть так…
— Ты о чем?
Мама присела и прицепила ему на курточку квадратик с цифрами.
— Сейчас тетя назовет твой номер, и ты пойдешь к вон тем взрослым в креслах. Ты понял? — Руки у мамы опять задрожали.
Он кивнул. Кучка каких-то детей звонко расхохоталась, сбившись вокруг рыжего клоуна с синим квадратным носом.
— Ты не забыл то, чему научился?
На мамин вопрос Тим в сотый раз замотал головой. Вопрос надоел, как бог знает что.
— Тише, дурачок! Что ты с прической сделал?!
Мама достала гребешок и стала его причесывать.
— Смотри отвечай так, как я тебя учила…
Кивать было нельзя — его причесывали, он брякнул «да» и покосился в ту сторону, где сидели взрослые, перед которыми нужно было умничать всей этой гениальной толпе детей. Там уже стоял какой-то мальчик. Он что-то говорил. Вдруг все взрослые расхохотались, какая-то женщина погладила его по голове, и он отошел в сторону. Его проводила телекамера.
— Номер пятнадцать! — сказала нужная тетя в микрофон и стала шарить взглядом по залу.
Мама вздрогнула.
— Это нас… Тебя. Ну, родной, я тебя прошу… — Она слегка подтолкнула его в нужную сторону, и от этого толчка Тиму стало немножко холодно.
Он пошел к креслам. Оглянулся.
Мама так и осталась стоять с гребешком и раскрытой сумочкой. Тим потом вспоминал ее такой, чтобы понять, зачем она довела себя до незакрытой сумочки в чужом зале. И не понял.
Когда Тим ступил на розовый разрисованный крут, черный глаз телекамеры подплыл к нему и проводил до самого центра.
— Какой милый мальчик!
Это сказала женщина, которая гладила прежнего мальчишку по голове. Она была очень красивая. И фраза прозвучала вполне красиво. Наверное, она была детским психологом. Тиму стало любопытно.
— Как тебя зовут? Сколько тебе лет?
Он ответил.
— Замечательно! А что ты умеешь делать?
— А что вам нужно? — спросил Тим, так и не поняв, что замечательного было в его первых ответах.
Женщина поглядела на своих соседей и опять улыбнулась. Зубы у нее тоже были красивые.
— Как у тебя со счетом?
— Нормально… — он вспомнил маму, — до миллиона, — он понаблюдал за эффектом и добавил: — и обратно.
Люди в креслах опять рассмеялись. Глупое веселье нагоняло на Тима скуку. Он не то чтобы обиделся, но вспомнил прочитанное где-то, что возраст еще не авторитет, и случайно тоже улыбнулся.
Взрослые увидели простодушную улыбку ребенка и стали еще добродушнее.
— С письмом у меня тоже всё в порядке. Показать?
— Нет! Что ты. Мы верим. Скажи, а что ты больше всего любишь?
Тим опустил голову.
— Маму.
Женщина снова переглянулась с другими, но никто уже не улыбнулся.
— Ты хороший мальчик, — сказала она. — А вот сможешь ли ты решить такую задачку: представь, что ты машинист, в твоем поезде пять вагонов. На первой остановке из поезда вышло шесть пассажиров…
— Я знаю эту задачку. Машинисту семь лет, как мне…
Тим осекся. Ему не было велено перебивать жюри. Он закусил губу.
Женщина вроде бы не заметила, похвалила и продолжила:
— Ты знаешь какие-нибудь стихи?
— Да. Песнь о Гайавате…
Красивые брови женщины поднялись так высоко, что Тиму пришлось отводить хитрые глаза.
— Всю?
— Всю. Только не по-английски.
Мужчина справа не удержался:
— И по-английски что-нибудь знаешь?
— Немножко Киплинга.
Мужчина хмыкнул.
— Слава богу, не Шекспира… Что же, читай, Гайявату… Или как там.
Тим начал, слегка запинаясь, потом осмелел, но тут женщина кашлянула и предложила Тиму остановиться.
— Спасибо, Тим. Ступай к маме.
Она было протянула руку, чтобы и его погладить, но Тим вовремя шарахнулся.
— Не надо меня гладить, — тихо попросил он женщину.
Она опять подняла брови.
— Почему?
— Мама меня долго причесывала…
Жюри опять расхохоталось. Тим уставился на хохочущих людей, потом случайно перевел взгляд на Рыжего с синим носом. Тот ему подмигнул.
Тим повернулся и пошел прочь из розового круга, как и все, в сопровождении черного шара телекамеры.
Когда он вышел, его взял за руку какой-то клоун и повел к маме. Маме он вручил цветок, а Тиму шоколадного карапуза в очках и с книжкой под мышкой — символ конкурса. Карапуза Тим сразу съел и стал рассказывать маме о разных разговорах с жюри. Беседа получалась не очень, потому что мама радовалась и огорчалась совсем не тому, а под конец совсем расстроилась. Вот чего Тим совсем не ожидал. Ведь это была игра. А она все перебивала его, то «тебе не нужно было это говорить», то «ты правильно сказал». Стало совсем скучно.
Клоуны скакали по всему залу. Играла музыка. Кто-то из родителей пытался прислушаться к их с мамой разговору. Но Тиму и маме было все равно. Они сели на какие-то стулья. На стене, напротив их мест, стали показывать мультфильмы.
Наконец, поток детей закончился.
Взрослые, что сидели в креслах, встали, сбились в кучку в центре круга, поговорили и куда-то ушли. И, хотя клоуны усиленно делали вид, что ничего не происходит, зал все видел и тихо проводил жюри глазами. На секунду наступила тишина. Потом все снова заговорили, мультфильмы стали показывать уже на всех четырех стенах.
Вдруг стены погасли, и вместо мультфильмов на них появился очкастый карапуз.
Загремела музыка: радостный гимн конкурса.
Как чертики из табакерки, откуда ни возьмись появились члены жюри, уже переодевшиеся во что-то текуче-серебристое.
Все встали. Серебристое жюри выстроилось в центре круга. Прежняя красивая женщина вышла вперед и заговорила.
— Итак, дорогие юные дарования, отборочный тур конкурса подошел к концу…
(Тим услышал, как чей-то папа у него за спиной тихо хрюкнул.)
Клоуны, как по команде, закричали и захлопали. Тим, его мама и все остальные сделали то же самое.
Женщина продолжила, когда все стихло.
— Должна вам сказать, дорогие мои, и уважаемое жюри меня поддержит, — говоря это, она поиграла глазами вправо и влево в адрес стоящих в ряду мужчин, на что те кокетливо заулыбались, — вы нас просто ошеломили! Это ни на что не похоже! Если так пойдет дальше, то президента страны мы будем выбирать из людей вашего возраста.
Тут надо было всем расхохотаться, что и случилось. Но женщина быстренько подняла руку:
— Да-да! Выбирать из вас двух лучших было все равно, что… — видимо, это был экспромт, и в нем она запуталась, — в общем, вы меня и так понимаете.
Снова смех. Женщина тоже рассмеялась.
— Мы чуть было не передрались между собой! Но… — она снова остановила хохот, — конкурс есть конкурс! И как в любом конкурсе, среди самых удивительных и замечательных есть и победители! — эту фразу она произнесла без запинки — наверняка это не было экспромтом.
Она сделала паузу. Все стихли.
— И поэтому… — снова пауза, — я обязана назвать тех, — чудный глубокий вздох, — кто поедет на следующий тур! Вот эти двое!
Вновь загремел и загудел гимн конкурса.
— Номер… пятнадцать…
Клоуны заскакали по залу, и из репродукторов понеслась фонограмма шума радости немножко раньше, чем конкурсанты и их родители успели что-то сообразить. Когда Тим понял, что случилось, он посмотрел на маму и удивился. Она вся съежилась, как будто испугалась.
— Ма?!..
Мама посмотрела не то чтобы на Тима, но на то место, откуда раздался его голос.
— Ма, — повторил Тим. — Чего ты все время такая?.. Мы же выиграли…
— Не «чего», а «почему», — мама поправила его машинально. — Я не могу думать сейчас… потом. — Ей казалось, что другие родители сделают ей темную. В то же время она еще не поняла, что случилось. Но удивлялась тому, что победа не произвела на нее того впечатления, которого она ждала.
Они с Тимом даже не расслышали, как назвали второе имя. Это была девочка. Она, не дожидаясь Тима, сразу потопала в круг. Мама Тима опомнилась и тоже подтолкнула его к кругу.
Он пошел в сопровождении глаза телекамеры, раздумывая: «Как они там выбирали? Чем это я лучше других?» Кто «они», его не интересовало — просто какие-то «они». Всякие «они», а не только те, что были в креслах.
Они с девочкой стояли в центре зала, и уже не одна, а четыре телекамеры плавали вокруг них, и Тиму казалось, что черные глаза камер моргают. Тим покосился на стены, догадываясь, что он там увидит, но всё равно к жути того, что увидел, оказался не готов. Огромные, неправдоподобные лица — числом четыре — были лицами Тима. Но он себя не узнавал. Это был не он, а какой-то ужас, принявший вид, похожий на него. Потом появились лица девочки. Со стен он перевел взгляд на физиономию соседки и заметил две вещи. Первая, что она удивилась своим изображениям ничуть не меньше, чем он, вторая — она изо всех сил не подавала вида, что трусит. Темные завитые кудряшки… Он заметил, что девочка не привыкла к своему пестренькому платью и банту. Все было на ней очень ровно, а потому казалось, что глупо. Костюм был глупее девчонки. Все было здорово и неправда.
Девочка повернула голову к Тиму, кое-что заметила и кое-что поняла. Она натянула носик, закусила губу и даже чуть притопнула ногой. В общем, как могла, выразила досаду.
Пока у них с Тимом проходила эта своя маленькая жизнь, вокруг галдела и пестрела жизнь чуть побольше — величиной с зал. Произносили речи какие-то важные люди. Кому-то давали подарки. Кое-что перепало и Тиму с девочкой, ее звали Мила. По залу продолжали мотаться уставшие и поэтому слегка придурковатые клоуны. Камеры летали, ряды редели, экраны пугали тех несчастных, которые попадали в фокус. Потом загремела музыка, и Тим почувствовал, что пора находить маму и мотать отсюда. Подарок его разочаровал: огромный медведь был для девчонок. Серый во дворе поднимет его на смех. Девчонке почему-то сунули поезд. Она разглядывала подарок и криво улыбалась.
Тим подмигнул ей и показал глазами на медведя. Она кивнула. И как раз вовремя. Музыка грянула еще громче. Это значило, что все уже напоздравлялись и напраздновались и пора заканчивать. Откуда-то сверху посыпались груды разноцветных воздушных шаров, некоторые из которых были с носиками и в очках. Клоуны как будто проснулись и заскакали в общем синхронном клоунском танце. Но каждый — там, где был, к удивлению тех, кто стоял рядом. Из-за этого все приняло вид какой-то ненормальной вакханалии.
В это время Тима и Милу впихнули вместе с родителями, поездами и медведями в машину у выхода и повезли по домам.
Сидя на заднем сидении, ребята наконец-то перевели дух и махнулись подарками. Они еще о чем-то болтали. Тиму наконец-то стало весело и тепло. Они договорились все время выигрывать, чтобы снова увидеться. Тим записал на какой-то картонке для Милы свой телефон, вылез с мамой у своего подъезда, помахал девочке рукой и больше ее не видел.
* * *
А дальше дни понеслись, как в кино.
Его куда-то увозили и откуда-то привозили. Перед ним прыгали клоуны, зверюшки, женщины и мужчины в ползунках и слюнявчиках, телекамеры, фотокамеры, мячики, шарики, мультфильмы, глупые и не очень глупые вопросы, не совсем вопросы под названием «тесты» — очень глупые, на его взгляд, задачки, на решение которых давали время или совсем не давали времени. Рядом с ним всегда были такие же, как он, дети. Уставшие, но улыбающиеся, потому что рядом были их родители. Потом появились еще взрослые, кроме родителей. Их роль Тим совсем не понимал, да и не старался понять.
Рядом были его мама и папа. Но они были как бы не так нужны, как раньше, до игры. Нет, они были необходимы. И не меньше, а именно «не так». Было странно. Потому что кто бы ни пропадал, вместо них всегда оставалось действие — Игра.
Детей заставляли читать стихи, разыгрывать сценки, петь песенки. Кажется, он побеждал. Во всяком случае, он уже привык, что в конце какого-нибудь конкурса называли его имя.
Они часто куда-то летали, возвращались, опять летали. Он невзлюбил самолет с первого раза, с первого конкурса, на который нужно было лететь из города. Еще он думал о маме, о том, что чем быстрее все кончится, тем быстрее она успокоится. А пока было наоборот. Чем больше было всяких побед, тем больше она нервничала.
Однажды в какой-то гостинице она устроила истерику полной женщине из организаторов. Мама шумела, обвиняла кого-то в гнусностях. Потом кинулась собирать вещи — свои и Тима. Женщина все время молчала. Она наблюдала за мамой — недолго, потом вышла.
Мамина истерика ничем не закончилась. Они, конечно, никуда не уехали. Но сказки на ночь Тиму стали с длинными паузами и забывчивыми героями.
Прошло всего три месяца с начала всей кутерьмы, но Тим уже не чувствовал времени. Мир вокруг изменил вкус, запах и цвет и превратился в две вещи — тишину и ее отсутствие. Фейерверк игр и конкурсов был как бы самодостаточным. Как карнавал он был интересен самому себе, и его мало интересовали участники. Тим ждал тишины.
Им с мамой объявили, что он вышел в финал. Для Тима эта новость не имела лица. Когда он уснул, слова приснились ему в виде компьютерной песенки, под которую танцевали зверюшки, перекидываясь головками. Утром он проснулся с головной болью.
Финал должен был состояться через две недели.
Финал
Тим догадывался о том, что Игра наделала шума и вообще проводилась с помпой и вкусом.
Финал, например, проходил на не самом дешевом детском курорте, а детей с родителями поселили в отдельных домиках.
Море было теплым, народ улыбчивым, до конкурса оставалось еще семь дней. Что еще надо?
Перед конкурсом маму, папу и его привели в большой зал, где родителей попросили торжественно подписать разные бумаги в красивых пурпурных папках. Родители уже читали то, что должны были подписать. Тим тоже знал, что там. Где-то за месяц отец сказал ему, что после конкурса, если он, конечно, хочет, он будет учиться с другими детьми в специальной школе «для одаренных», как он сказал. А когда Тим спросил, при чем тут его хотение, выяснилось самое интересное: школа — интернат, и он уедет далеко от родителей.
— А когда я буду вас видеть? — спросил Тим. Тут же все понял и испугался. — Не хочу.
Отец помолчал.
— Ну, ты подумай, — сказал он, тронул его за плечо и вышел из комнаты.
Тим понял, что его родители этого хотят. Не понял только одного: почему? Потом были разные разговоры о перспективах, о будущем, но какое ему было до этого дело? Помнится, он вызвал панику, когда спросил:
— С вами у меня не будет будущего?
Он спросил об этом маму, а она взяла и вместо ответа ушла плакать в спальню. Он остался в комнате и смотрел на кончики пальцев. Отец курил на кухне. Оттуда плыл мягкий запах дыма. Чтобы было будущее, надо нахлебаться горя в прошлом… Лучше, конечно, — горя придуманного. Вот чего Тим не понимал.
Не может быть, чтобы не обо всем можно было говорить так, чтобы его поняли. Но он чуял, что если он так скажет папе или маме, они не поймут и опять начнут о будущем.
Поэтому он молчал, и поэтому они стояли теперь в большом зале втроем, точнее — Тим стоял, а его родители и еще какие-то взрослые неуклюже возились над его будущим за массивным столом.
Он решил тогда назло проиграть финал. Правда, он не знал, что не для того в этот финал вышел. Его облапошили и тут: сценарий был написан совсем не дураками, а профессионалами, способными вытрясти вундеркиндство из кого угодно и в состоянии какой угодно злобности.
* * *
Было так:
— Добрый день, уважаемые дамы и господа, — заверещал, влетев в студию, ведущий, — наконец и финал! (Аплодисменты и вопли в зале.) Через несколько минут здесь появятся те, кто вызывал любопытство и зависть родителей и детей последние полгода. Целая толпа вундеркиндов ворвется сюда, и дай бог, чтобы эти молодые дарования не разнесли здесь все до основания! Как вам стихи? Поневоле в этот день забудешь прозу. Как вы себя чувствуете, дорогие родители? Сколько сердечных капель выпили вы за последнее время? Скажу точно! Аптеки сорвали на вас изрядный куш! Вряд ли много осталось тех, кто не испытал своего ребенка в Игре. Но пусть не отчаиваются те, чей румяный карапуз не рассмеется вам с этого экрана! Что делать! В мире, слава богу, миллионы детей! Но нам нужны только шестеро. Только шестеро самых-самых! И сегодня их имена узнает весь мир. А-а! Вот и господин Казьлис!
Под шум и сиреноподобное «а!» ведущего в студию вошел снисходительный к его фамильярности человек. Затейник и спонсор Игры. Он же — президент независимого, но очень влиятельного фонда. Он мягко улыбнулся всем с экрана, и ведущий начал с ним беседу.