— Что это такое было? И кто у них пятый? — спросил я.

— Пятый, слава Богу, сумел уйти. Но это не телефонный разговор, орлы. Тут такое делается…

Мы получили от Деда довольно странную инструкцию — поехать в гинекологическую клинику на Ратушной площади и отнести передачу пациентке по имени Рита Куус. Потом нам следовало ждать его звонка.

Если мужчина заботится о пациентке такого заведения, которая ему не жена, то его совесть явно нечиста. Так рассуждали мы, покупая обязательные апельсины, бананы, йогурты и шоколадки. Но когда и как Дед умудрился нагрешить? Имя-то мы услышали впервые.

В регистратуре нам сказали, в каком отделении лежит пациентка, а за шоколадку подсказали, как к ней проскочить по служебной лестнице.

Она оказалась черноволосой бледной девушкой, не то чтобы красивой, скорее просто привлекательной. То есть пока лежала с закрытыми глазами. Когда же, услышав нас с Мухой, она открыла глаза, мы чуть не отскочили. Я ощутил что-то вроде удара в переносицу.

— Мне двигаться нельзя, сильные ушибы и сломанные ребра, — сказала Рита по-русски. — Мне вкололи обезболивающие. И я выложилась, когда уезжала оттуда… Все ресурсы ушли… Но вы помогите отсюда выйти. Я уже способна работать.

Говорила она почти без латтонского акцента. Хотя выглядела более чистокровной латтонкой, чем все белобрысые и щекастые девицы нашего лимитрофа. Я узнал в ее лице либские черты — либии как раз были раскосые и темноволосые. Они, уходя в небытие, поделились кровью с пришлыми латтонцами.

— Ты с ума сошла, — вот и все, что я смог ей ответить.

— Нет. Я не могу тут долго быть. За мной могут прийти. Мне нужен донор.

— Это можно, — сразу согласился Муха. — Только у меня в крови сейчас процентов десять пива. У него тоже.

— Кровь тут ни при чем. Сядь сюда, на край, возьми меня правой рукой за левую руку, левую положи мне на правый висок и нагнись, я тоже должна положить тебе руку на висок.

Муха все это проделал, хотя я по глазам видел — ему страшновато.

А потом мне показалось, что с глазами беда: я увидел голубые искры между губами Мухи и Риты. Облачко голубых искр, которое растянулось и, став плоским, повисло между ним и ней, как натянутый платок. Пока я протирал глаза, оно исчезло.

— Теперь ты, — сказала мне Рита. — Бояться не надо. Я просто возьму у тебя немного энергии, чтобы полечиться. Мне нужно ускорить движение энергии по каналам, чтобы омыть все больные места. Выручайте, парни, я вам еще пригожусь.

— Гость, помоги встать, — попросил Муха. — Голова кружится…

Я молча выволок его в коридор.

— Пошли отсюда, — сказал я. — Ноги переставлять можешь?

— Погоди. Что-то я совсем плохой.

— Муха, тут какая-то засада. Дед сидит у Тимофея, оттуда посылает нас в эту клинику… что-то не так, понимаешь? Мы впутались в какие-то латтонские разборки!

Коридор был длинный, туда выходили двери небольших палат. В дальнем конце находился выход на служебную лестницу, а мы стояли поблизости от главной.

По ней поднимались двое мужчин и женщина. Они говорили по-латтонски. Мужчины расспрашивали о пациентке Рите Куус. Женщина отвечала, что как врач она не может позволить беспокоить пациентку, доставленную с сильным кровотечением по женской части. Мужчины в ответ на это утверждали, что, по их информации, у пациентки травмы совсем иного характера, а в клинику ее поместили по загадочному распоряжению заместителя главного врача госпожи Сидоровой. Женщина потребовала, чтобы перед входом в палату мужчины надели одноразовые халаты и бахилы. Она повела их туда, где стоял автомат для выдачи бахил, и потом дальше, видимо, в комнату, где висели халаты.

Вдруг дверь палаты распахнулась. Рита Куус стояла, держась за косяк, в голубой пижамке и босая.

— Помогите, — сказала она. — Уведите меня… Он собрался с силами, он может меня уничтожить… Помогите… Он тут, он сейчас явится… ему нужен прямой контакт…

— Она бредит, — шепнул я Мухе.

— Уведи ее, — прошептал Муха. — Унеси, что ли… Гость, это не бред… Гость, я знаю, я понял…

— Как ты мог понять?

— Потом… вытащи ее.

— Сядь, — велел я, показав на стул. — Вернусь за тобой.

Муха нес непонятную мне околесицу, но он был в своем уме, это я знал точно.

Перекинув Риту через плечо, потому что на руках девочек носят только в кино, я быстро спустился по служебной лестнице на первый этаж. Можно было выйти в вестибюль клиники, но что бы я стал там с ней делать дальше? Лестница вела куда-то вниз, и я решил, что в подвале всяко теплее, чем на улице, а может, найдутся какие-то тряпки. Нести в февральскую холодрыгу по улице босую девчонку в пижамке на голое тело…

— Поделись со мной, — попросила Рита, когда я поставил ее между какими-то бурлящими и гудящими, теплыми на ощупь стояками. — Мне уже лучше, я убрала гематомы.

— Ага, и буду с копыт валиться, как Муха, — отказался я.

— Поделись, и я смогу идти сама.

— Думаешь, я тебе поверю?

— Муха кормит симбионта, — сказала она. — Симбионт открыл канал, а я к этому каналу подключилась. Произошел выплеск. Я не думала, что там такой канал. Поэтому могу ходить.

— Точно! — воскликнул я. Сто раз мы говорили Мухе, чтобы не таскал с собой симбионта в супермаркет! Есть для него банка из-под баклажанной икры, пусть там и сидит! А Муха зачем-то поволок его на дело…

— Что это за симбионт? — спросила Рита. — Я с такими еще не сталкивалась. Зачем он нужен?

— Много он жрет? — вопросом на вопрос ответил я.

— Немного, но канал сделал хороший. Я же говорю: по такому каналу может быть большой выплеск.

— Ч-черт… Знали же мы…

Я хотел сказать: знали ведь мы, что в этой истории с черным столбиком есть какой-то подвох, какая-то здоровенная ловушка! Но воздержался. История о том, как три неглупых человека купились на жалобное вранье, — не для посторонних.

— Помоги мне, — сказала Рита. — Теперь совсем немного нужно, чтобы я могла двигаться сама. Ребра схвачены…

— Куда ты пойдешь босиком?

— Это не имеет значения. Маша сделала главное — дала мне ночь передышки с обезболивающими. Ты не представляешь, какая я была, когда Дед вытащил меня из-под стены. Они думали — я умерла. Но потом у них хватило ума вызвать такси. Я связалась с Машей Сидоровой, она дежурила и взяла меня к себе. Эти господа из безопасности опрашивали таксистов и вышли на след.

— Ясно. Только при чем тут безопасность?

— При том, что он ими тоже завладел.

— Кто — он?

— Я не знаю, как его зовут. И узнать негде. Поэтому у нас не получилось…

— Что не получилось?

— Заклясть его и прогнать. Хотя бы прогнать. Думаешь, для чего мы забрались в этот дом? Мы не знали, на что он способен. На окраине вред был бы минимальный… Тимофей давно уже присмотрел этот дом, но люди оттуда выехали только на прошлой неделе.

— Ты давно знаешь Тимофея?

— Он мой троюродный брат.

— Вот не думал, что у него либийская кровь.

— Да, по нему не скажешь. Но имя — Рай… нет. Нельзя. И ты тоже не используй латтонских имен. Ему достаточно нескольких слов — они открывают канал. И все. Он проникает в тебя, и ты понемногу теряешь рассудок.

— Почему же Муха еще в своем уме?

— Может быть, его охраняет симбионт? Или он считает Муху собственностью симбионта?

Я подумал и решился.

— Как это делается? — спросил я. — Как там было с руками и висками?

— Сейчас можно проще, — она улыбнулась. — Положи мне одну руку на левый висок, вторую — на грудь, вот сюда. И закрой глаза — я же знаю, что ты видел и испугался.

— А я не свалюсь, как Муха?

— Я тоже кое-чем с тобой поделюсь.

Когда я держал правую руку на ее виске, а левую — на груди, то не ощутил решительно ничего. А вот потом стало как-то зябко, пробила дрожь.

— Открой глаза, — сказала она. — Все в порядке. Мне удалось прогреть точки. Теперь будет легче. Идем, Гость. Где-то тут есть выход во двор.

Она пошла по грязному бетонному полу. Я видел ее ступни — грязь к ним не приставала! Когда мы выбрались во двор, она шла по снегу так, как шла бы в солнечный день по пляжу.

— Погоди! А Муха? — спросил я.

— Муха должен еще часа два посидеть, не двигаясь. Не бойся. Если он говорил по-латтонски и с ним ничего не случилось, то и сейчас не случится. Выходи на улицу первый и лови такси.

Мы уехали вовремя: когда уже оказались в машине, со двора выскочили те двое, что пришли за Ритой. Они ее выследили, но я показал таксисту десятку, и он унес нас на дикой скорости с неожиданными финтами.

— Ты, когда смотрел на них, ничего не заметил? — спросила Рита.

— Мало ли что мне померещится, — ответил я. — Какая-то игра света.

— Зеленоватого света?

— Значит, не померещилось.

— Это его спектр — болотно-зеленый, иногда желтоватый.

Я вспомнил, как засветились окна рухнувшего дома. Точно, с желтоватым оттенком…

— Да что за «он» такой?

— Приедем — расскажу.

Такси доставило нас к загородному коттеджу, где мы обнаружили Тимофея, Шведа с рукой на перевязи и Деда.

— Я тут живу, — сказала Рита, — и тут безопасно. Мой учитель научил меня ставить защиту.

— И где эта защита?

— Вот, — над дверью висел маленький образок. — Туда, где верят, ему ходу нет. Вера сильнее всех его выдумок. Если веришь, то все свои поступки как-то согласовываешь с верой. И сразу становится ясно, когда тебе подсовывают вранье.

— Всего только образок? — не поверил я.

— Сам по себе он не защита. Но мое взаимодействие с ним — защита. Хотя и тут мы не будем говорить по-латтонски. Кто знает, какую щель он может отыскать.

— Садитесь, — Тимофей указал на диван. — Сейчас всех покормлю. Ты справилась?

— Да, братик, сейчас я справилась. Но он… он теперь пустит в ход все. И что получится — не знаю…

— Где Муха? — спросил Риту Дед.

— Нужно позвонить Мухе, чтобы он знал, куда ехать.

Дальше мы просто сидели и ждали Муху. Рита легла отдохнуть, а Дед пристроился рядом и рассказывал ей страшную историю, как нашли симбионта, со всякими придуманными подробностями. Я бродил вдоль книжных полок и пытался понять: что во мне изменилось, чем со мной поделилась Рита?

Муха приехал — началась суета. Его усадили на стул, придвинули стол, на него поместили огромное металлическое блюдо.

— Ты умеешь выпускать симбионта? — спросила Рита.

— А чего тут не уметь… Выйдите все. Тимофей, вам это видеть незачем.

Заклинание он отчеканил уверенно, и черный столбик исправно возник на блюде. Тогда я позвал Тимофея, Риту и Шведа.

— Кто ты? — спросила Рита.

Столбик не ответил.

— Кто из вас его хозяин? Прикажите ему отвечать, — Рита обвела взглядом нас троих.

— Наверное, я, — сказал Муха. — Я с ним больше работаю, чем Дед или Гость. Симбионт, отвечай, пожалуйста.

— Я демон-симбионт, — сразу отозвался черный столбик. — Служебное устройство.

— Каково твое понятие об источниках добра и зла?

— У меня нет такого понятия. В меня не встроены категории добра и зла.

— Тебя можно научить этому?

— Я самообучающийся симбионт-аудиал. Выведен для точных соответствий. Мыслю лингвистическими категориями. Если это теперь лингвистические категории — готов их усвоить.

— Он прав, добро уж точно стало только лингвистической категорией! — не выдержал и встрял Дед.

— Давно ли ты выведен? — словно не замечая Деда, спросила Рита.

— Не имею встроенной категории времени. Выведен после утраты Старшего языка.

— Это он про Вавилонское столпотворение, — подсказал Рите Дед.

— Примерно так я и думала… Симбионт, тебя использовали те, которые вывели, и они же продавали людям на время?

— Да.

— У тебя есть связь с ними?

— Если я им нужен, могут найти. Недавно искали.

— Что ты ответил?

— Что имею хозяина. Когда умрет, поступлю в их распоряжение.

— Ничего себе… — прошептал потрясенный Муха. Он осознал, что теперь ему возиться с симбионтом добрых полвека.

— Тебя искали сегодня?

— Да, — неохотно ответил черный столбик. — И раньше тоже.

— Говорили о добре и зле?

— У меня есть встроенная категория повиновения и защиты. Так я ответил. Категорий добра и зла нет.

— От кого ты должен защищать хозяина?

— От лингвистической агрессии.

— Что это?

— Не знаю. Если произойдет — узнаю.

— От других видов агрессии будешь защищать?

— Выведен не для этого.

— Благодарю, — сказала симбионту Рита. — Тот, кто с ним говорил, не стал проявлять лингвистической агрессии. Не пожелал или, может быть, чего-то побоялся. Все-таки симбионт выведен раньше, чем он, симбионт старше и прав у него, наверное, больше… Забери его, Муха. Сейчас от него не будет пользы. Мы не можем объяснить ему, что демон, который тут хозяйничает, зло. Он и слушать не захочет.

— Демон… — повторил Муха. — Он — это и есть демон?

— Да. Демон-паразит. Он присасывается к языкам. Вот присосался к латтонскому. И через него качает себе силу.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

Муха взял блюдо и вышел в другую комнату, чтобы прочитать заклинание и впустить в себя симбионта.

— Есть способы выявления демонов. Меня научили… — тут Рита вздохнула. — Думаете, это очень приятно — чувствовать рядом с собой зло? Учитель сказал мне: у тебя есть способности, а это значит, у тебя есть долг. Одно без другого не бывает.

— Помните, как мы встретились на митинге в парке? — спросил Тимофей. — Сестричка там тоже была. Мы хотели еще раз видеть все это вблизи… а увидели, как работает ваш симбионт!

— Вот почему мы хотели договориться с вами. Нам казалось, что у вас есть оружие, — добавила Рита. — А это никакое не оружие. Это как большой электронный словарь. Словарем, конечно, можно треснуть по башке… И все, ничего больше.

— Как можно присосаться к языку? — спросил я, хотя уже нутром чуял как.

— Когда языку придают особенное значение, он начинает будить эмоции и раскрывать каналы. Вот тут демон и внедряется. Самые податливые — старики. Он будит в них ненависть и высасывает энергию. Но это только начало…

Тимофей слушал, слушал сестричку — и взорвался.

— Ты видел этих старух? Они обычные вежливые латтонские бабушки. Но когда их удается собрать вместе — он активизируется, и они теряют рассудок. Ты видел, как они кричат вслед женщине, которая просто проходила мимо: «Русская сучка, убирайся в свою Россию!». Дед, мне бы, как это у вас, по фигу… но я видел в этой толпе свою маму… Вот когда мне стало страшно! Мою маму — она никогда никому грубого слова не сказала! Она кричала! Я ее потом спрашивал — она ничего не понимает! Вот так! — воскликнул Тимофей. — Тогда я понял, что дело плохо, стал наблюдать. Пошел к Рите…

— Я тоже наблюдала. Я уже знала, что это демон, только никому не говорила, — призналась Рита. — Я о них много читала, но это что-то новое. По новой модели, так? Он — как компьютерный вирус, захватывает пространство. Теперь он уже цепляется к каждому, кто произносит хоть несколько слов по-латтонски. Мы вовремя перешли на русский.

— Но если он высасывает энергию через латтонский язык, то что потом будет с людьми? — спросил, входя, Муха.

— Не знаем, — ответила Рита, — но ничего хорошего. Одно мы уже видим: у людей не осталось сил, чтобы рожать детей. Когда кончатся ресурсы латтонского языка, он присосется к какому-то другому.

— Я не хочу всю жизнь говорить по-русски, — вдруг перебил ее Швед. — У меня есть свой язык, и вот… вот у нас беда…

— Сами ее себе на голову накликали, — осадил его Дед. — Сами столько про свое национальное величие кричали — какая-то гадость обязательно должна была проснуться!

— Ладно, Дед, — сказал Муха. — Опять подраться хочешь? Всем плохо, а вы тут сейчас пузомерку устроите — кому хуже всех, тот и главный! Гость, вы когда уезжали, этих двух видели? Которые приходили за Ритой?

— Тот же цвет, что ночью в окнах, — ответил я. — Рита мне все объяснила. Но, значит, это он, демон, и есть?

Я имел в виду мужчин из полиции безопасности.

— Это что-то такое… как его щупальца… — туманно объяснила Рита.

— И я видел, — признался Муха. — Думал, с глазами что-то… Рита, если он там, в доме, был — значит, вы его как-то вызвали, да?

Рита промолчала.

— Вызвали. Она не справилась, — ответил за сестричку Тимофей. — Зря мы это сделали. Теперь он это… в битву пошел…

— В атаку, — поправил я.

Глава седьмая

Вдруг Рита резко выпрямилась, напряглась, брови сдвинулись, на лице появился какой-то болезненный оскал.

— Он здесь, — сказала Рита. — Он пробивается ко мне с информацией…

— Нет, не к тебе, — возразил я, потому что и сам напрягся. Неприятное это ощущение, когда в тебя стучатся, и твоя собственная кровь прямо бухает в голову, и зарождается ритм, ритм-носитель… как-то я это понял… размер определил. — Дактиль, — сказал я. — Та-та-та, Та-та-та, та… Р-раз-два-три, р-раз-два-три, р-раз…

— Да, — она кивнула. — Вот чем я с тобой поделилась… и пригодилось…

Ритм-носитель, посланный лингвистическим демоном, обрастал невнятными звуками. Я разгадывал их, как будто замазанный краской карандашный рисунок.

— Русские могут уйти, — вот такая фраза вылепилась наконец одновременно у меня и у Риты.

Мы с ней посмотрели друг на дружку.

— Муха, Дед, мы ему не нужны, — сказал я. — Он за Ритой, Шведом и Тимофеем пришел.

— Где он? — спросил Дед, выглядывая в окно.

— Всюду. Он накрыл мой дом, — обреченно ответила Рита. — Нельзя говорить на чужом языке и думать, будто кого-то этим обманешь…

— А от нас чего двадцать лет требовали? — вызверился на нее Дед. — Чтобы мы говорили по-латтонски и сами себя обманывали! Вот и получайте обратку!

— Дед, знаешь что? — сказал Муха. — Тебя тут никто не держит. Тебе можно уйти.

Очень мне не понравилось, как зазвенел его голос. Когда в Мухе просыпается упрямство, лучше с ним не спорить, а то сделает и тебе, и всему свету назло. Вот как с Наташкой: Дед ему внушал, что они не пара, а Муха уперся — и что мы имеем? Сумасшедшего поклонника, который ведь добьется, что она за него, дурака, замуж пойдет!

— И это правильно. Говорил же я: будет и на нашей улице праздник. За что двадцать лет боролись — на то и напоролись. Думаешь, демон к латтонскому языку прицепился? Он к их злобе прицепился! — проповедовал Дед, и мне вдруг стало скучно.

— В самом деле, шел бы ты, Дед, — сказал и я.

— А ты что, с ними останешься? — удивился наконец Дед. — С Тимофеем? Он меня чуть в могилку не отправил, а ты с ним останешься? Муха! Ты?!

— А я выйду, посмотрю, что это за демон такой, — решил Муха.

И с такой ухмылкой посмотрел на Деда — я даже крякнул. Хорошего мальчика мы воспитали! Орленочка!

— Ты его не увидишь, — предупредила Рита.

— Он меня увидит. Рита, ты пойми одну вещь: если он хочет вас с Тимофеем уничтожить — значит, вы для него опасны, — сказал Муха. — Почему — это не у меня спрашивать надо. В общем, я выйду на открытое место и поговорю с ним. А вы наблюдайте. Может, что и поймете.

— Я с тобой, — сразу присоединился я. — Дед, пока мы будем с ним толковать, ты просто собирайся и уходи.

— Ты это серьезно? — спросил он. — А вы останетесь? Так, да?

— Ну, извини, — Муха развел руками. — Ты потом успокоишься и поймешь.

— Дураки. Если это на самом деле демон, что вы можете с ним сделать? Героически сдохнуть вместе с тремя последними вменяемыми латтонцами?! — заорал Дед. — Кретины! Если тут такая бесовщина — бежать надо! Пока не поздно!

Я отродясь не видел Деда в такой панике. Он всегда был старший — и потому самый толковый, самый опытный, даже самый сильный. Я бы не рискнул драться с Тимофеем, а он подрался.

— Уходите, парни, — сказал Швед. — Чего мы вас с собой потащим…

— Ну да, как же, — ответил Муха. — Если вы действительно единственные латтонцы, которых он не пригреб, то вы… то вас… ну, в общем, мы с Гостем вас не бросим. Гость, пойдем потолкуем с этим чудиком. А Рита будет наблюдать. Может, есть шанс…

— Шанс сдохнуть за свободный и независимый лимитроф у вас есть! — не унимался Дед. — Уеду ко всем чертям! Дядька меня давно в Витебск зовет! Человеком стану!

— Что ж ты так долго тут сидел? — спросил я. — На что надеялся?

Он только рукой махнул: мол, чего спрашивать с идиота, который почему-то прирос к лимитрофу? Я посмотрел на Риту. Она улыбнулась.

— Если он нас не уничтожит, а только выжжет изнутри… Гость, если увидишь, как я кричу на митинге… Гость, ты знай — это не я! — воскликнула она.

Тогда я подошел к ней, обнял и поцеловал в щеку. Это означало: держись.

Швед отворил дверь и посмотрел на Деда. Тот выругался и отвернулся.

А потом мы с Мухой вышли во двор.

— Если со мной что-то случится, забери симбионта, — тихо сказал Муха.

Кажется, он уже был сам не рад своему упрямству.

Я тоже…

Муха вышел на середину двора — настоящего латтонского двора с клумбами и декоративными кустами. Сейчас все это было покрыто снегом, и Муха в своей черной куртейке стоял на белой дорожке — такой маленький, и точно, как муха в сметане.

Он поднял голову и увидел бледное февральское небо. Только-только стала в солнечный день пробиваться голубизна. Но солнца не случилось, а может, его демон заслонил.

«Русские могут уйти», — услышал я у себя в голове.

— Он опять нас гонит, — сказал я Мухе.

— Послушай, как там тебя! — обратился Муха к закрывшей солнце размазанной туче, предположив, наверное, что в ней засел демон. — Какого черта ты к этим убогим прицепился? В Америку вон лети, там знаешь, сколько народу по-американски говорит? Такой язык роскошный! Ты с него столько удовольствия получишь! А сколько тех латтонцев? Миллиона полтора? Уморишь их — вообще без пайки останешься! Голодный сдохнешь! Тебе оно надо?

— Американцы не так помешаны на своем английском, — тихо сказал я. — И с исторической справедливостью у них все в порядке. Ему не за что будет зацепиться.

Муха предложил лингвистическому демону лететь в Китай — там народу немерено, лететь в Африку — там тоже миллионы и миллиарды. Демон не отзывался.

— А ты уверен, что он тебя понимает? — спросил я.

— Черт его разберет. Ведь Риту с Тимофеем он как-то понимает. Эй, ты! Нечистая сила! — заорал Муха. — Оглох ты, что ли? Куда ты там спрятался, сволочь?!

Муха начинал сердиться, и мне это не нравилось. Одно дело — когда показываешь свое упрямство тому же Тимофею, совсем другое — выходцу из преисподней. Такими вещами не шутят. Ладно бы мы еще не были уверены в существовании демона. Но мы видели, как он обрушил дом.

— Муха, кончай выделываться, — попросил я и вдруг почувствовал: что-то давит мне на плечи.

Ничего материального не было, но воздух вроде бы сгустился и приобрел цвет, еще не тот желтовато-зеленый, который мне запомнился, но какой-то мутно-желтый.

— Он разлит в воздухе, — сказал я. — Вот как он действует!

ТРАВОЙ НИЧТО НЕ СКРЫТО…

И внутренним взором увидел ту толпу, что собралась послушать сумасшедшего старика. Она была накрыта облаком, облако просачивалось в поры кожи, к каждому человеку тянулись сверху миллионы волосков, и когда раскрывались рты, когда выплескивалась злость, волоски набухали, все пульсировало, все трепетало…

Один лишь миг видел я эту жуткую картинку. Этого хватило, чтобы понять Риту и Тимофея.

Злоба имеет вес. Демон скопил столько злобы, что мог бы раздавить не только дом, но и целый город.

Муха тоже ощутил это. Он сгорбился и рухнул на колени.

Я бросился его поднимать.

— А хрен тебе! — заорал Муха, держась за меня и запрокинув голову. — Ты со мной не справишься! Потому что ты дерьмо собачье, а я человек!

Он впал в ту самую ярость, когда голыми руками рвут стальные тросы.

Ярость заразна — и на меня тоже накатило. Мы стояли, подпирая друг друга, и крыли демона последними словами. У меня в голове рычало и свистело — это он, видно, отругивался. Тяжесть рухнула на наши головы, как воз кирпичей с крыши, и мы повалились в снег.

И тут я увидел чудо.

Муха приподнялся на локте и выкрикнул непонятное слово. В человеческом языке, кажется, даже нет таких гортанных, рокочущих, полных спрессованной силы звуков. Муха заговорил на этом языке, сам не осознавая подмены. Каждая фраза была как удар бича.

Тяжесть разом пропала. Воздух вдруг очистился. Рев и свист исчезли из моей головы.

Муха еще покричал немного, но не так свирепо. Скорее, это было прощальное пожелание, что-то вроде: катись колбаской, пока я добрый, и чтоб я тебя тут больше не видел!

— Как ты это сделал? — спросил я, вставая и отряхиваясь. — Как это получилось?

Он ответил на том же языке, который вдруг стал мягким, воркующим, изумительно передающим дружеское участие и безмерную усталость.

— Муха, говори по-русски.

— Ага, — сказал он. — Куда эта сволочь подевалась? Ты заметил?

— Сгинула. Что это был за язык, Муха?

— Муха, Гость! — завопил выскочивший на крыльцо Дед. — Вы чего в снегу валялись? Вы чего, орлы?

— Сейчас спрошу симбионта, — ответил Муха и поднялся на ноги. — Куда бы его выпустить?

В дверном проеме появилась Рита.

— Демон ушел, — сказала она. — Как вы это сделали?

— Сейчас узнаю, — и Муха пошел в дом.

— Ты что-нибудь видела? Что-нибудь поняла? — спрашивал я Риту.

— Ничего я не поняла…

Чтобы выпустить симбионта, мы опять выставили за двери Тимофея, Шведа и Риту. Потом впустили.

Симбионт имел жалкий вид. Наш черный столбик даже не мог толком выпрямиться.

— Что это с тобой? — спросил Муха.

Симбионт пробормотал несколько слов, которых мы не смогли разобрать.

— Ты испортился? Давай ко мне перебирайся, — предложил я. — Муха вымотался как собака, а я еще ничего, свеженький. Подкормишься!

— Выжжено шесть блоков, — доложил он. — Погибли западноиранские языки… Погибли южноаравийские диалекты… Восстановлению не подлежат…

— Господи, какие еще диалекты?! Главное, ты сам жив! — закричал Муха. — Что это такое было? Что за нечистая сила? Ты понял?

— Понял.

— Как его зовут? — вмешалась Рита. Ей нужно было имя, тогда она могла бы как-то управиться с демоном.

— У него нет имени. Служебное устройство, как я. Новое, есть недоработки. Разума тоже нет, только эмоции, — доложил симбионт. — Операционная среда — язык. Лингводемон. Оперирует привнесенными эмоциями. Отзывается на эмоции. Охотится за эмоциями.

— Значит, заклинать его бесполезно? — растерянно спросила Рита.

— Все равно что заклинать утюг, — Муха усмехнулся. — Вы здорово влипли.

— Как же эти, как их там, к нему обращаются, если нет имени? — домогалась Рита.

— Язык команд — Старший язык. Слышит Старший язык — выполняет команды. Сам знает сто пятьдесят четыре фразы и по двести сорок слов из десяти языков. Может комбинировать, но не очень хорошо. Я же говорю — новая модель, неотлаженная. Совершенствуют здесь. Хорошая среда — есть выплески дурных эмоций.

— Ты же сказал, что у тебя отсутствуют категории добра и зла, — напомнил ему Муха. — Как же ты знаешь, что эмоции дурные?

— Не имею эмоций, но имею разум. Если эта модель пользуется эмоциями, то эмоции по определению не могут быть хорошими. Сам отличить не могу, но делаю вывод.

— А блоки почему сгорели?

— Старший язык — не для употребления… Для понимания. Служебное устройство не выдерживает напряжения.

— Ты знал это? — удивился я.

— Знал.

— Как же ты додумался командовать на Старшем языке? — спросили мы его. — Ты же за гранью добра и зла!

— Муха — мой хозяин. Хозяина нужно выручать, — ответил симбионт. — Функция помощи встроена.

— Так помощь — это же добро! — вмешался Дед.

— Помощь — это функция. У меня она есть. У иных — нет. Провалиться мне на этом месте — в ровном тоненьком голоске нашего симбионта была издевка. И Дед ее уловил.

— Орлы, у вас разве ко мне есть претензии? — спросил он.

— Никаких претензий, — чуть ли не хором ответили мы с Мухой.

— Он отступил, — сказала Рита. — Он не ушел, он только отступил. Он еще немало гадостей придумает, прежде чем отцепится от латтонского языка. Парни…

— Что? — спросил Дед.

— Вы нас не бросите? Нас всего пятеро, парни. Если Боро выживет, то пять… У вас есть Россия, а у нас?..

— И у вас есть Россия, — ответил Дед. — Вы двадцать лет стояли к России задом, к Европе — передом. Может, пора поменять позицию?

— Нет, у нас только Латтония. Нам бежать некуда, — сказал Тимофей.

— Молчи, — велела ему Рита. — Гость…

— Я четыре года Гость. А тут я все эти двадцать лет. Вы только потому перешли на русский, что плохо знаете английский, — ответил я ей. — Ты классная девчонка, я все понимаю, но… если вдруг все образуется, и мы прогоним эту нечисть окончательно… мы больше не будем вам нужны. И я тебе не буду нужен. Мы это уже проходили.

— Мы не верим и, наверное, уже никогда не поверим друг другу, — добавил Дед. — Ты уж прости нас, Тимофей, но мы никогда не сможем забыть, что ты латтонец. Ты свой в доску, но ты латтонец. И если парочка других латтонцев скажет тебе, что ты плохой латтонец, ты сделаешь все, чтобы они тебя признали хорошим латтонцем.

— Да, это так, — вместо Тимофея признался Швед. — Нас хорошо поссорили. Профессионально поссорили.

— Но, может быть, еще можно что-то поправить? — спросил Тимофей. — Я… я готов…

— Вы столько раз требовали от нас покаяния! Сами бы хоть извинились за то, что двадцать лет нас гнобили! Вам ведь это даже в головы не приходит! — упрекнул Дед. — Тимофей, не извиняйся. Ты — это ты…

— Мы сделали все, что могли, — сказал я. — Муха, забирай симбионта.

— Да, мы сделали все, что могли, — согласился Муха. — А теперь пускай сами разбираются.

— А что мы можем?! — вдруг заорал Тимофей. — Ну, что мы можем?! Нас всего пятеро! Ну, отступил этот проклятый лингводемон! И что дальше?! Так и говорить всю жизнь по-русски?! Мы не хотим! У нас свой язык!

— Ну вот и назовите на своем языке сволочь — сволочью, вора — вором, провокатора — провокатором, — посоветовал Муха. — А то знаю я вашу логику. Если человек одновременно латтонец и сволочь, для вас важнее всего, что он латтонец. Сволочь, но ведь ваша же, родная сволочь. Вам никто не поможет, только вы сами.

— Сейчас у вас передышка, — добавил я. — Кто его знает, когда лингводемона опять пришлют по ваши души. Ищите тех, у кого в голове мозги, а не перловая каша. И перестаньте наконец бояться. Вы же не демона боитесь — вы друг друга боитесь. Идем, Муха.

Деда я не позвал. Но он сам побежал следом.

— Орлы, этот Тимофей… Он в общем-то нормальный мужик, — сказал Дед. — И это… как там симбионт сказал?.. Помощь — это встроенная функция? Ну да, у них ее заглушили!..

— У тебя тоже, — ответил Муха.

— А что я мог сделать?

— А вот просто встать рядом.

И мы пошли дальше, прочь от уютного домика с вышитыми салфетками и цветами на окнах.