— Да, — отрешенно ответил Муха.
— Выходи из Ворда.
Он встал и открыл глаза. Дед сел к монитору, вытащил на него перевод и наскоро просмотрел.
— По-моему, даже запятые на местах, — сказал он. — Следующий шаг — избавляемся от квартиранта. Гость, дай мобилку. Попробуем его выманить пальчиком.
Он прочитал заклинание, сделал жест — и на столе возле клавиатуры появился наш черный столбик.
— Покорнейше вас благодарю, — церемонно произнес он. — Получил истинное наслаждение. Много новых слов.
— Получилось! — завопил Муха. — Дед, Гость, получилось!
— Тихо ты! — прикрикнул Дед. — Гость, это дело надо обмыть.
— Кто бы возражал! — обрадовался я.
Я не алкоголик, но бывают случаи, когда выпить просто необходимо — чтобы не спятить. И мы угодили как раз в такой случай: перед нами на столе торчало непонятное потустороннее существо, и мы своими глазами наблюдали чудо.
Бутылка вискаря стояла наготове, стаканы тоже. Муха вытащил из холодильника колбасную нарезку, я тем временем разбулькал виски. А Дед сидел и смотрел на черный столбик.
— Ну, Дед? Ты чего? — спросил Муха.
— Орлы, вы не понимаете… вы еще ничего не поняли!.. Это же оружие! — ответил Дед, показывая на черный столбик.
Я посмотрел на Муху. У них, у геймеров, одно оружие на уме, может, он понял Дедову идею?
— Гость, — сказал Муха, — Дед прав. Только нужно узнать одну вещь. Я хотел, чтобы этот симбионт в меня вселился. А может ли он всосаться в того, кто даже не знает о его существовании? Симбионт, ты нас слышишь?
— Слышу. Тот, кто владеет заклинанием, — хозяин. Я служебное устройство. Повинуюсь.
— Погодите, орлы. Ты сам нам дал заклинание, — вмешался Дед. — Ты точно так же можешь его еще кому-то дать!
— Если бы не дал вам заклинания, мне было бы очень плохо. Теперь мне хорошо. Зачем стану его еще кому-то давать? — спросил черный столбик.
— Ну, мало ли? Попросят!
— Нет. Выполняю только приказы хозяина.
— Если я приказываю войти в какого-то человека, чтобы он заговорил, скажем, по-китайски, ты это можешь сделать?
— Должен сделать. Даже… — он на секунду задумался, — хочу сделать. Китайские слова прекрасные, в каждом много смыслов.
— Так, — сказал Дед. — Ты мне нравишься, симбионт. Ты не пожалеешь, что связался с нами. Орлы, нас трое. В наше время и в нашем лимитрофе три человека, которые друг друга не предают, — это сила. Так, значит… Мы им объявляем войну. Кто за?
— Я за. Руку, что ли, поднимать? — спросил Муха.
— Я за, — я поднял обе руки. Мне тоже все было ясно.
— Ты, симбионт? — Дед повернулся к черному столбику. — Хочется, чтобы ты не просто выполнял приказ, а… ну… с душой…
Мне показалось, что черный столбик пожал узенькими, едва намеченными плечишками.
— Это добро или зло? — помолчав, поинтересовался симбионт.
— Хм… — Дед явно хотел ответить, что добро, но вовремя удержался.
— Это справедливость, — догадался Муха. — Ты понимаешь: не бывает так, чтобы зло было злом для всех или добро — добром для всех. Всегда будут недовольные. А когда удается найти равновесие, это вроде как справедливость.
— Я понял. Я за равновесие, — сказал черный столбик. — Но с условием, что не будет ни добра, ни зла.
— Не будет, — хмуро ответил Дед. И потом, когда пошел нас провожать, уже на улице проворчал: — Для этих сволочей справедливость — хуже всякого зла…
По дороге мы с Мухой обсуждали подробности первой вылазки. Когда я сказал «a la guerre comme a la guerre», Муха непринужденно перешел на французский.
— Они устраивают этот балаган в субботу, — сказал Муха. — У меня целых два дня, чтобы все подготовить. Завтра сделаю все Наташкины тексты и отправлю заказчикам. Ей останется только получить деньги. А потом мы уже будем знать, во сколько влетит операция…
— Ее мать — гражданка?
— То-то и оно…
Медицина в нашем лимитрофе такая: гражданам государство часть расходов компенсирует, а «жителям» приходится оплачивать всякие процедуры и лекарства почти полностью. Почти — потому что существует медицинское страхование. Но не все, естественно, покупают полисы. Если бы у Наташкиной мамы был полис — то процентов двадцать ей бы компенсировали, хотя она всего лишь «житель».
Нормальному человеку этого не понять. Когда наш лимитроф получил в подарок от великих держав независимость, то местные сразу затрепыхались насчет исторической справедливости. Их угнетали сперва немцы, потом шведы, потом поляки, потом опять шведы, потом русские — а вот теперь они сами на своей территории хозяева. Значит — что? Значит, гражданином Латтонии может быть только потомственный латтонец, остальные — «жители». А доказать, что ты потомственный, большая морока. Так что большинство русских — «жители», не имеющие права голоса. Вот такая у нас тут Европа…
Последнее изобретение Латтонии — народное движение против русских школ. Латтонцам внушают: если школы закроют, то русские «жители» куда-нибудь разбегутся. И латтонцы останутся единственными хозяевами в лимитрофе. Звучит заманчиво, дураки на эту наживку ловятся. А с удочкой сидят хитрые дяденьки. Оседлав этот дурной патриотизм, они уже который год въезжают в Думу и принимают только те решения, что выгодны их банковским счетам. Такая простая политика, но ведь латтонцам правда не нужна, им нужно, чтобы вся могучая держава говорила исключительно на латтонском языке.
Вот на что замахнулся Дед. Два геймера, один сисадмин и черный столбик против трех партий, формирующих правительство, и орды замороченных чудаков. Красиво, да?
Но нам троим надоел этот бардак.
Мы пошли на митинг, устроенный национал-идиотами против русских школ, во всеоружии: у нас были на груди бантики из ленточек национальных цветов; белого, синего и зеленого. То еще сочетание, но с глубочайшим смыслом: синий означает море, зеленый — землю, белый — чистоту помыслов. Если вспомнить, что рыбный флот мы по указанию европейских экспертов пустили на иголки, сельское хозяйство по их же директивам разорили напрочь, а чистота помыслов в нашей Думе и не ночевала, то бантики получаются совершенно издевательские.
Декорированные под юных энтузиастов, мы с Мухой молча пробились в первые ряды. Дед остался сзади, чтобы при необходимости прикрывать наш отход.
Общество собралось неприятное. Я еще понимаю людей, которые объединились ради любви к своему языку. Но этих сплотила ненависть к чужому. Я ни разу не попадал в такую компанию, и что меня поразило — лица были какие-то одинаковые. Как будто они собирались запеть одну и ту же песню и уже раскрыли рты — хотя рты до поры были закрыты.
Толпа расступилась, чтобы пропустить любимцев публики — несколько профессиональных политиков и молодежную секцию партии «Дорогое Отечество». Тут-то мы и сработали. Я, стоя за спиной у Мухи почти впритирку, еле слышно произнес заклинание и поманил пальцем. Тут же на моей ладони возник столбик. Муха прочитал заклинание и незаметно коснулся пальцем первого подвернувшегося идеологического рукава. Столбик исчез.
Оставалось ждать результата.
Нам повезло — симбионт внедрился в старую громогласную рухлядь, вдохновителя всех патриотических глупостей. Его выпустили на трибуну вторым. Трухлявый дед протянул к публике руку и проникновенно заговорил.
— Друзья мои, соотечественники мои, единоверцы мои! — сказал он. — Латтония в опасности, и, пока русские отдают детей в свои школы, у нас растет и зреет пятая колонна. Ради их же пользы следует перевести образование на латтонский язык…
Тут толпа опомнилась.
Проникновенную речь дед толкал по-русски.
Ой, что тут началось! Его сперва стали вежливо окликать. Он не понимал, в чем дело. Ему предложили перейти с русского на латтонский. Он сказал, что говорит на чистейшем латтонском. Тогда организаторам стало ясно, что дед спятил. Его попытались вежливо свести с трибуны. Ему стали шептать на ухо, что у него проблемы со здоровьем. Он отругивался по-русски. И наконец всем стало ясно, что он таки сошел с ума. Дед стал обвинять соратников в том, что ему хотят заткнуть рот, и всех назвал продажными тварями, которых задешево купила Москва. В здравом уме он бы ссориться с партийными господами не стал.
Митинг завершился дракой на трибуне.
У кого-то хватило ума вызвать бригаду из дурдома.
Пока деда вели к машине, Муха быстренько выманил нашего симбионта, и мы дали деру.
— Так, орлы, — сказал радостный Дед. — Где у них ближайшая тусовка?
— Это надо в инете смотреть, — ответил я. — Сматываемся. Тут больше делать нечего.
— Гля… — прошептал Муха. — Вот тебя тут только не хватало…
Митинг был устроен в парке возле памятника национальным героям. Если не знать, кому памятник, вовеки не догадаешься — груда каменных глыб с трибуной посередке. К этой груде вели три аллеи. На той, которую мы выбрали для отступления, стояли Райво-Тимофей и его ребята. Они в митинге не участвовали — пришли посмотреть издали. Ну и увидели нас…
— Не фиг позориться, — проворчал Дед. — Орлы, отцепляйте бантики.
Их было четверо, нас — трое. И мы понимали, что в парке они разборку не устроят. Просто лишний раз с ними сталкиваться — портить себе настроение. Мы сунули бантики в карманы и прошли мимо них, рассуждая о больничных нравах: к санитарке без пятерки и не подходи. Потом я скосил глаза — они смотрели нам вслед.
— У Тимофея в голове лыжной палкой помешали, — сказал Муха. — Вот какого беса он решил стать Тимофеем? Человек, который ходит на такие митинги, не имеет права быть Тимофеем!
— Муха, ты что такое говоришь? — спросил Дед.
— Говорю, что Тимофей, оказывается, тоже умом тронулся на национальной почве.
— Да, так и есть, но почему ты говоришь это по-латтонски?
— Дед, ты так не шути…
— Дед не шутит, — вмешался я. — Ты говоришь на литературном латтонском языке, и даже все окончания правильные.
— Симбионт! Дед, вымани-ка его!
— А он что, в тебя вселился?
— Ну да! Куда я еще мог его девать в толпе?
— Вон там, над прудом, никто не помешает, — сказал я, высмотрев сверху пустые скамейки на холмике.
Мы повели туда Муху, и Дед выманил симбионта. Тот встал на лавочке черным столбиком и молчал.
— Послушай, мы не сердимся, мы не будем тебя наказывать, мы вообще очень хорошо к тебе относимся, — проникновенно начал Дед. — Мы и в банку тебя засовывать не будем. Ты только объясни, что это значит. Почему ты заставил Муху говорить по-латтонски?
— Это равновесие, — ответил черный столбик.
— В каком смысле?
— Хозяева предложили исполнить приказ. Показался странным. Спросил — это добро или зло. Объяснили — это равновесие. Понял.
— Равновесие, — повторил Муха. — Дед, тебе придется лечь на амбразуру.
— Это как? — спросил Дед.
— Ты из нас троих больше всего похож на латтонца. Если Гость вдруг по-латтонски заговорит — это будет дико.
— Я говорю! — возмутился я. — И экзамен сдал, корочки получил!
— Ты хочешь, чтобы они тебя принимали за своего? А Дед все равно дома сидит…
— А мать, а тетка? — возмутился Дед. — Нет, мы это дело в орлянку разыграем. Когда следующую кандидатуру выберем… Смотрите, орлы…
Мы сидели на холмике, а малость пониже, шагах в тридцати, стоял Тимофей со своими, стоял прямо у воды.
— Чего это они за нами следят? — спросил Муха. — На кой мы им сдались? Гость, твоя очередь прятать симбионта.
Мне было страшновато, но я кивнул.
На самом деле всасывание симбионта — штука безболезненная. Только вдруг испытываешь необъяснимый прилив бодрости. Дед это так объяснил: симбионт обменные процессы активизирует, потому что мозгу для работы с симбионтом нужно побольше кислорода. А сам наш черный столбик знает слово «кислород» на сотне языков, но смысл слова ему недоступен, он сам в этом честно признался. Он, оказалось, может трудиться в абсолютном вакууме.
Мы спустились с холмика и пошли прочь из парка. На выходе обернулись — Тимофей со своими провожал нас на порядочном расстоянии.
— Ну и леший с ним, — сказал Дед.
Глава четвертая
Следующей нашей кандидатурой был политик более высокого ранга. Но мы подсадили ему симбионта не сразу — сперва изучили всю прессу, включая самую желтую, и подождали, чем наша авантюра кончится. Русские газеты писали про случай сочувственно: дедушка старенький, нервишки слабенькие, ему бы, чем по трибунам скакать, лучше дома сидеть, внуков нянчить, а противостояния двух культур и более крепкая психика не выдержит. Латтонские газеты отчаянно искали руку Москвы и додумались до того, что старика обработал какой-то засланный гипнотизер.
Если совсем честно: старик порядком надоел, националисты уже думали, как от него избавиться. Он был той самой палкой о двух концах: перед выборами он превосходно трындел про русскую угрозу и собирал для национально-озабоченных партий перепуганный электорат, после выборов он нес ту же чушь — но тогда уже наступало время коммерции, а кому надо, чтобы возмущенная толпа шла бить российские витрины, в которых выставлены латтонские шпроты?
А вот другой наш избранник был поумнее и потому вреда приносил гораздо больше.
Он по каменным трибунам не шлялся, и нам пришлось потрудиться, пока мы изучили его маршруты и график выступлений перед широкой публикой. Нам повезло: удалось подобраться к нему как раз накануне его выступления по поводу русских школ.
У нас троих о школе не самые лучшие воспоминания. Раздолбайство Деда, упрямство Мухи (он хлопнул дверью класса в четырнадцать с половиной, и больше его туда загнать не удавалось) и мой здоровый пофигизм — это все само собой, но против нас были страшные тетки, замотанные и плохо знающие свой предмет. Каждый из нас мог клясться, что собственными руками положил бы под свою школу динамит, если бы только ему дали нужное количество. И все мы трое понимали, что если не будет русских школ — родители останутся без детей. То есть они их нарожают, но потом из этих детей сделают латтонцев, которые станут стыдиться своих русских предков. Таких мы тут уже видали!
А этот политик как раз и убеждал родителей, что лучшее будущее для детей — стать латтонцами. Красиво убеждал, со слезой в голосе.
С ним вообще получилось забавно. Когда он заговорил по-русски, все сперва решили, что это он к русским родителям обращается, тем более на него телекамеры смотрят, красивый жест, однако! В зале сидели свои люди, они стали аплодировать. Но потом группа поддержки забеспокоилась: сколько же можно по-русски шпарить? Кто-то из своих подошел к нему, пошептал в ухо, в ответ наш избранник что-то шепнул опять же по-русски, и понемногу до всех дошло: и этот пал жертвой гипноза!
Мы об одном жалели — это не был прямой эфир. Он классно говорил, почище любого артиста!
Стали высматривать следующую жертву. Нашли довольно вредную тетку, которая с пеной у рта защищала гибнущую латтонскую культуру. Мы что-то признаков гибели не замечали — в свою культуру Латтония вкладывала неплохие деньги. Но и самой культуры тоже не замечали: на дворе не начало девяностых, когда всем казалось, будто начнем ходить в латтонские театры — и народы, распри позабыв, в счастливую семью объединятся…
Тетка рвалась к власти. Нетрудно было представить, на что способна баба с куриными мозгами, получив власть. Мы опять стали следить за жертвой — сперва через интернет, потом, как выразился Дед, в полевых условиях.
И тут мы совершили ошибку. То есть тогда это было ошибкой. Как выяснилось потом, пользы от нее оказалось больше, чем вреда.
Симбионта подсаживал Муха. У него самая неприметная внешность. А Муха — самое то. К тому же он освоился с симбионтом: пока Наташка сидела с матерью, Муха делал за нее переводы. Времени на это уходило очень мало; деньги, впрочем, тоже были не ахти какие, но каждая крона имела значение. А симбионт получал свое «равновесие»: сперва политик вещал по-русски, потом Муха бормотал по-латтонски.
А потом мы присмотрели одного тележурналиста, великого защитника национальных ценностей. Тут-то и вышел облом. Как мы потом догадались, какой-то ретивый патриот снимал на камеру и того политика, и ту тетку. Он и обнаружил, что рядом с этими людьми засветился один и тот же невысокий парень. Патриот оказался бдительным — побежал с доносом в полицию безопасности, которая на ту пору искала московского гипнотизера. По крайней мере, вся латтонская пресса от нее этого требовала.
Хорошо, что я был рядом с Мухой. Так, на всякий случай. После той истории мы вдруг осознали: друг дружку надо беречь. Когда Муху стали вязать какие-то крепкие ребятишки в простых курточках, я его отбил. Как? Ну, я же не только перед монитором сутками сижу. У нас, кладоискателей, бывают такие драки, особенно когда выходим в поле, что если ничего не уметь — найдут твое протухшее тело грибники осенью.
Выручило то, что от меня не ждали агрессии. Эти ребятишки подставили мне спины. А потом мы с Мухой кинулись наутек.
Мы неслись к знакомому проходному двору. Его фишка в том, что всем известны два выхода, а Муха знает третий — через магазин. Туда выходит задняя дверь склада, и она обычно открыта, хотя вид у нее несокрушимый — железная, в облупившейся краске, толще танковой брони.
На подступах к этой двери мы и налетели на Тимофея. Он был с парнем из своей компании — его сперва звали Шпрот, потом Швед, потом еще что-то придумали, но не прижилось.
— Сволочь… — выдохнул Муха. — Сдаст…
Ясно было, что Тимофей сообразил, куда нас понесло, и, сделав небольшой круг, перекрыл нам выход, чтобы местная безопасность взяла нас тепленькими. И мы не могли рвануть на себя железную дверь — то есть могли, конечно, да только Тимофей со Шведом сразу бросились бы туда за нами.
— Придется, — сказал я, имея в виду дверь.
Её и без спешки открыть за один миг не получится — тяжелая, зараза, и заедает. Но другого пути для бегства у нас не было. Я встал лицом к Тимофею, мол, только сунься! Муха вцепился в дверь, как обезумевший кот, когтями и стал ее тянуть, чтобы получилась щель и можно было уже ухватить поудобнее.
— Идиоты, — сказал Тимофей. — Держи, Гость.
У него был нож — с таким только на медведя ходить. В нашем деле штука полезная — не для драки, понятно, а если нужно что-то деревянное расковырять. Этот нож Тимофей протянул мне, как положено, рукоятью вперед, я вогнал его в щель и отжал дверь настолько, чтобы ухватить руками. Она подалась. Муха вставил ногу.
Тогда я протянул нож Тимофею.
— Мы с вами, — заявил Тимофей.
Мы вчетвером оказались на складе — точнее, в узком проходе между пустыми ящиками. Если не обрушить их себе на голову, можно было попасть к двери, ведущей в коридор, а уже оттуда — в торговый зал.
— Туда, — Швед показал совсем в другую сторону.
Оказалось, они тут бывали и разнюхали выход на крышу какой-то пристройки. Окно, правда, под самым потолком и узкое. Первым полез Муха, а потом он вытаскивал нас, как дедка — репку.
Пройдя по крыше пристройки, мы соскочили в каком-то совсем незнакомом дворе.
— Спасибо, — сказал я Тимофею по-латтонски.
— Не стоит, — ответил он по-русски. — Что вы такое сделали с этими… недоносками?
— Ничего, — ответил Муха.
— А чего вас… гоняли?
Тимофей вырос и заматерел уже в то время, когда латтонцу говорить по-русски считалось западло. Поэтому он не сразу подбирал нужные слова.
— Говори по-латтонски, мы прекрасно понимаем, — предложил я почти без акцента.
— Не хочу, — ответил он по-русски. — И Швед не хочет. Мы будем по-русски.
— Ты действительно Тимофей? — спросил Муха. В самом деле, похоже было, будто в тело нашего главного врага вселился ангел.
— Я Тимофей, — подтвердил он.
— Спасибо, — сказал я. — Как теперь отсюда выбираться?
— Выбираться потом. Сперва скажи, как это сделано. Ваша работа?
— С чего ты взял? Мы что, гипнотизеры? — я старался говорить как можно убедительнее. — Мы что, колдуны? Маги?
— Логика, — ответил Тимофей. — Просто логика.
Латтонцы, когда речь не идет об их гибнущей культуре и возрожденном самосознании, люди довольно рассудительные. Вот и Тимофей (все-таки по паспорту он был Райво) сопоставил простые факты.
Он со своими соратниками и вдохновителями был в парке, когда мы подсадили симбионта безумному старику. Он видел, как мы, уходя, снимали бантики из национальных ленточек. Это ему показалось странным. И он попытался рассуждать так: если у нас есть способ заставить самого оголтелого латтонца говорить по-русски, то мы одним старым хрычом не ограничимся. Про то, что на вражьем наречии заговорил политик, и про поиски московского гипнотизера он узнал из интернета. Тетку вычислил и уже целенаправленно искал нас поблизости от нее. Естественно, нашел и даже видел наши маневры. Но он не был уверен: в самом деле, ситуация попахивала безумием. И вообще, если бы он подошел к нам с вопросами, да еще при Деде, кончилось бы тупым мордобоем.
На встречу тележурналиста с народом (это было что-то вроде выездного ток-шоу) Тимофей шел целенаправленно. А когда за нами погнались — понял, что был прав.
— Это ты так рассуждаешь, — сказал я. — Чего он молчит? Он тоже верит, что мы с Мухой — гипнотизеры?
— Тут не гипноз, — сказал Швед, и тоже по-русски.
— Ребята, объясните мне одну вещь, — попросил я. — Почему вы не хотите говорить с нами по-латтонски? Это что, в знак протеста против глупости вашего президента? Но мы-то тут при чем? С ним и говорите по-русски. Мы все трое выучили латтонский, вон Муха даже юридические тексты переводит.
Как легко и приятно говорить правду! Муха действительно переводил для Наташки совершенно кошмарные документы, которые не могли сами по себе возникнуть ни в мозгу латтонца, ни вообще в человеческом мозгу: это были дурные переводы с английского, которые какие-то чиновники выдавали за собственное творчество, обязательное для понимания русскими бизнесменами.
— Надо будет — и с этим поговорим по-русски, — пообещал Тимофей. — Мы больше не говорим по-латтонски. Если хочешь, давай по-английски.
Только тут до меня дошло, что у Тимофея к нам разговор.
— Я так понимаю, у нас перемирие? — спросил я.
— Да, это самое.
— Слышишь, Муха? Твое мнение?
— Перемирие — это хорошо, — согласился он. — Только ведь не от горячей любви к нам с Дедом! У них что-то случилось. Так что мы им теперь, Гость, заклятые друзья!
Я объяснил Тимофею со Шведом про заклятых. А Муха, который не желал доверять латтонцам, вдруг перешедшим на русский, предложил место для встречи. Был у него на примете один кабачок, бармен которого славился умением прекращать споры и ставить точку в драках.
— Вы придете вчетвером, мы — втроем, — так сказал Муха. — Мы проставляемся.
До этого нужно было сообщить дикую новость Деду, выслушать двухчасовой матерный монолог и убедить его, что встреча может оказаться полезной…
— Им от нас что-то нужно, — сказал, немного успокоившись, Дед. — Иначе они бы вас, орлов безмозглых, выручать не стали.
— Им нужен гипнотизер, — ответил я. — Зачем — это они завтра скажут. Только вот что получится: мы им объясним, что гипнозом не балуемся, они нам не поверят, а дальше — нас трое, их четверо…
— Но все равно встретиться надо. Даже если они нас выручили из таких вот шкурных соображений, — добавил Муха. — Знаешь, Дед, если мы не встретимся с ними и как-то их не успокоим, с них станется донести на нас в полицию безопасности. Они же латтонцы!
— Муха, не жужжи, — попросил Дед. — Нужно придумать такое объяснение, чтобы они поверили. Ну, скажем — сами охотимся на гипнотизера… Про симбионта им нельзя говорить ни в коем случае. Это же ценность, за которую могут и того… А ему все равно, кто хозяин. Он и их научит своему заклинанию, — сказал Дед.
— Это точно, — согласился Муха. — Во влипли… Может, плюнуть на все и уехать, пока нас не загребли?
— Куда ты поедешь… На границе — паспортный контроль. И ты уж поверь, что всех погранцов нашими портретами снабдили. Надо где-то затихариться. Что скажешь, Дед? — спросил я.
Дед, объявивший войну национал-идиотам, такого исхода не ждал и крепко задумался.
— Скажу вот что… Допустим, мы знаем о существовании гипнотизера, допустим… И пришли просто посмотреть, как это у него получится… Ну, можем соврать, что это женщина…
— Хорошо бы придумать приметы, — подсказал я.
— Можно… Только надо им объяснить, что она умеет отводить глаза. Скажем, сделать так, что она всем кажется старой бабкой, а на самом деле вроде Джей Ло в молодости.
Потом мы обсудили внешность гипнотизерши. Решили, что это должна быть сорокалетняя тетка с длинными темными волосами и в темных очках; как снимет очки, так гипноз и начинается. А для работы ей прямой контакт не нужен — она своим зловещим взглядом чуть ли не стенки прошибает, встанет метрах в двадцати от оратора — и он хоть по-японски заговорит!
— Нет, про японский ты, Муха, загнул, — опомнился я. — Это должен быть известный оратору язык! Иначе получится эта, как ее…
— Глоссолалия, — вспомнил умное слово Дед.
И мы полезли в интернет — искать инфу про глоссолалию.
Глава пятая
Кабачок назывался «Последняя надежда». Умный человек дал ему это название! Оно просто притягивало тех, у кого проблемы. А проблему или решаешь в разговоре, или топишь в алкоголе.
Мы пришли одновременно: с одной стороны Дед, Муха и я, а с другой — Тимофей, Швед, Боромир и Гольд. Боромир — это за сходство с киношным персонажем, а Гольд — «золото» по-немецки. Он как-то нашел банку с золотыми монетами.
Столы в «Последней надежде» были небольшие, мы состыковали два, сели и спросили живого пива. Свобода и независимость принесли Латтонии еще и такую дрянь, как химическое пиво. Тины и туристы его пьют, потому что ничего лучшего не знавали, у них вкус испорчен. Но мы-то, местные, знаем, что такое правильное пиво.
— Спасибо, Тимофей, — сказал Дед. — Это было неожиданно.
— Да ладно, — ответил Тимофей. — У нас есть вопросы. Вопросы были предсказуемые. Дед наплел Тимофею про гипнотизершу. Боромир и Гольд поверили, Швед смотрел на нас с подозрением.
— Надо с ней встретиться. Это очень важно, — сказал Тимофей.
— Для кого важно?
— Для всех.
— Все — это кто?
— Латтонцы. И русские.
— Первые, значит, латтонцы…
— Для них важнее. Потому что… — Тимофей задумался. — Потому что у них — беда. Горе.
— У русских тут, значит, ни беды, ни горя?
— Не заводись, Дед, — попросил я. — Всем плохо из-за этой исторической справедливости, черти б ее побрали.
— Не я ее восстанавливал, — буркнул Дед.
— И не я, — сказал Тимофей. — У меня отец наладчиком оборудования на «Электроне» работал, брат матери был слесарем шестого разряда, сестра матери — сборщицей пятого разряда. Где теперь «Электрон»? Там в цехах этот… бардак!
Цеха лучшего местного завода, отремонтировав, отдали торговому центру. Там и мой батя работал. Теперь батя — в строительной бригаде, в Голландии. Но если так — может, наши отцы вообще в одном цеху трудились? Может, и руки друг другу пожимали, жестко, по-мужски? Надо же, какой сюрприз…
— Эта дама нам нужна. А вдруг поможет. Дайте ее координаты, пожалуйста, — попросил Швед.
— Загипнотизировать русских политиков, чтобы заговорили по-латтонски? — предположил Муха. — Так наши уже чешут по-латтонски не хуже ваших. И врут примерно так же!
— Это и плохо, что не хуже… — Тимофей вздохнул. — Ребята, сейчас по-латгонски говорить нельзя. Не советую.
— Я перевожу с латтонского. Что, уже и не переводить? — удивился Муха.
Тимофей и Боромир переглянулись.
— Ты ничего такого не замечал? С тобой все о-кей? — спросил Боромир.
— Все вроде.
— Нам нужен сильный гипнотизер. Обычного пробовали. Фуфло, — сказал Тимофей. — Для дураков. Как раз такой, который заставляет менять язык… лингвистический гипнотизер, вот какой. Может, он поймет…
— Да, — добавил Швед. — Нам нужно кое-что понять.
Мы еще немного потолковали, но ничего нового друг другу не сказали.
— Не хотите помочь, — подвел итог Тимофей. — Ладно.
— Объясните, в чем дело! — потребовал Дед. — Говорите загадками, а желаете, чтобы вам помогали!
— Не можем, — Тимофей встал. — Ну, хорошо. Мы уходим. Добрый совет на прощание — не говорите по-латтонски.
И они действительно ушли — к нашему великому изумлению, без мордобоя.
— Временно прекращаем наши диверсии, — сказал Дед. — Нигде не светимся. Питаемся пиццей с доставкой на дом.
— Дед, мы как-то плохо с ними поговорили… — Муха вздохнул. — У меня такое ощущение, будто они попали в большую беду.
— Плохо, — согласился Дед. — Нужно было еще спросить у них, какого черта они околачивались на всех этих национальных тусовках! И еще: не они ли нас сдали!
— Дед, у тебя логика глючит. Они же нас спасли от безопасности, — напомнил я.
— А если это спектакль? Театр? Чтобы без мыла к нам в задницу влезть? Орлы, они же латтонцы! Они могут вести себя, как ангелы, а потом вспомнить, что они — латтонцы! Что, разве этого не было? Как за свободу и независимость на баррикадах сидеть — так мы им лучшие друзья! Кончились баррикады, началась независимость — пошли вы на фиг, русские иваны.
Возражать мы не стали — так оно все и было.
Но ощущение беды не только Муху беспокоило. Я видел, что с Тимофеем и его ребятами неладно. Они что-то знали — ну, вроде как знает человек, что его близкие больны какой-то стыдной болезнью, о которой говорить просто невозможно, а лечить все-таки надо.
Но Деда не переубедишь. И в чем-то он был прав: латтонцы — люди уживчивые, но камень за пазухой носить любят.
На всякий случай мы спросили у симбионта, не замечал ли он каких-либо странностей в латтонском языке.
— Нет, — ответил наш черный столбик. — Живет и развивается соответственно законам. Количество заимствований в пределах нормы.
А потом Муха узнал, что собираются сносить один дом на окраине. У него бульдозерист знакомый, снабжает такой инфой. Я съездил, посмотрел. Вернулся с докладом: если эту халупу не снести, она сама кому-нибудь на голову рухнет. Судя по тому, что домишко стоял на краю здоровенного сада, участок купил богатый дядька и решил там взгромоздить очередной особняк с подземной сауной.
— Может ли там быть что-то ценное? — спросил Дед.
— Дом, по-моему, построен в тридцатые годы. Там еще штуки четыре разных сараев. Они кажутся более перспективными.
— А забор?
— Есть забор. Но я обошел по периметру — там можно организовать дырку.
Мы старались не появляться в людных местах, но окраина — место безлюдное. Опять же мы собрались туда вечером. Теоретически нас никто не должен был засечь. Мы все рассчитали: приезжаем последним автобусом, уезжаем первой электричкой. Или, если вдруг найдем какие-то увесистые сокровища, звоним Сашке Кожемякину, он как раз до работы успеет заехать за нами на машине. Оделись мы тоже подходяще — в стиле «капуста». Если от работы разогреемся, будем скидывать одежки послойно. Все наше оборудование Дед так доработал, что оно влезало в большую спортивную сумку.
— Хорошее место, орлы, — сказал Дед, когда мы приехали. — Я тут поблизости пару лет прожил. Там, за садом, должен быть пустырь, то есть вытоптанная опушка, и наверняка есть тропа к озеру. Настоящая дача. Летом никакого взморья не нужно. Загорать можно в саду, купаться — в озере.
— Если его вконец не загадили, — испортил весь дифирамб Муха. — А загадят однозначно.
Мы подошли по совершенно пустой и темной улочке, освещенной всего одним фонарем, к нужному месту в заборе.
— Гении мыслят одинаково, — с этим афоризмом Муха показал на дыру в проволочном заборе и следы на снегу, ведущие от дыры к ближайшему сараю. Хозяева так не ходят…
Тимофей со своими тоже собирал инфу о всяких развалинах. Может, один и тот же бульдозерист снабжал нас адресами.
— Влипли, — сказал я. — Ничего не поделаешь, он — первый.
— А это что еще такое? — с беспокойством спросил Дед. — Вон, вон, в окне…
Домишко, предназначенный под снос, еще совсем недавно признаков жизни не подавал. А сейчас два окна светились, но как? Зеленоватым светом, какого ни одна лампа не дает.
— Блин, — ответил Муха. — Кто-то туда залез. Но это не хозяева…
— Откуда ты знаешь?
— Мне так кажется… Вот интересно, эти следы свежие?
Вопрос был обращен почему-то ко мне.
— Что я тебе, Чингачгук? — спросил я. — Вот что, давайте уходить. Не нравится мне тут. Тимофей пришел первый, пусть он и остается.
— Гость прав. Уходим, — решил Дед. И тут грянуло!
Я впервые в жизни видел, как над домом поднимается крыша! Она еще, наверное, целую секунду висела в воздухе, прежде чем опуститься. И ее подпирал столб зеленоватого цвета.
А вот когда она опять накрыла стены, когда стены стали заваливаться, мы услышали крики.
Дом рухнул — крики смолкли.
— Тимофея завалило! — догадался Муха. — Ну, вы как знаете, а я — туда! Может, хоть кого-то сумеем вытащить.
И полез в дыру.
— А если это не Тимофей?! — крикнул Дед.
— Так тем более!
Снег в этой части двора не убирали с ноября. Ямы, которые мы заметили, оказались глубиной чуть ли не по колено и разношенные — явно прошло, след в след, несколько человек. Муха заскакал, как козел, высоко задирая колени. Следующим пошел я. Дед с сумкой остался у дыры, мучительно размышляя, должен ли он спасать Тимофея.
Муха, когда надо, соображает очень шустро. У нас были с собой фонарики на петлях, чтобы подвешивать. Он прицепил фонарик к двери сарая, залез туда и нашел лопаты, грабли, даже вилы. Раскапывать рухнувшие стены втроем — безумие, но крепкие палки послужили нам рычагами. Дед, который все же решился помогать латтонцам, тоже забрался в сарай и откопал там доски.
К счастью, две стены оказались довольно прочными, они практически устояли, но мы не сразу это поняли — от сараев мы их не видели. Двигаясь вокруг развалин в надежде найти самое удобное место для раскопок, мы обнаружили их, обрадовались и взялись за дело. Был шанс, что возле этих стен кто-то уцелел.
— Осторожно! Осторожно! — то и дело напоминал Дед.
Мы и сами знали, что надо осторожно. Удалось оттащить кусок стены, образовалась черная дыра.
— Тимофей! Боромир! Гольд! Швед! — закричал в эту дыру Муха.
— Тут я! — по-латтонски отозвался голос.
— Тимофей, ты, что ли?
— Я!
Муха с фонариком полез в дыру. Мы вставили туда доски на случай, если сверху что-то поползет. Тимофей, увидев свет фонарика, лез навстречу, тихо ругаясь по-латтонски. Муха, пятясь, выбрался и потребовал лопату с ручкой — нужно было просунуть Тимофею что-то такое, за что он мог бы ухватиться, и понемногу его вытянуть.
Десять минут спустя он стоял перед нами — в свитере, но, кажется, не ощущая холода.
— С тебя причитается, — сказал ему Дед. — Пивом не отделаешься.
— Что за вопрос! — ответил Тимофей. — Теперь надо парней вытаскивать. Швед жив, я его слышал…
— Хорошо же ты перепугался, если по-латтонски опять заговорил, — пошутил Муха.
— Вы что? Я по-русски говорю! — воскликнул Тимофей опять же по-латтонски.
— Это психическое, — догадался Дед. — С перепугу бывает…
— Я нормальный, — ответил ему Тимофей. — Совершенно нормальный. С чего ты взял?
— Тимофей, ты сейчас говоришь по-латтонски, — вмешался я. — Как те, загипнотизированные, помнишь? Они не понимали, что говорят по-русски, пока им не сказали.
— Так… — произнес он. — Отойдите подальше. Я заразный.
— Тимофей, ты спятил? Гость, что там у нас в запасах? Для сугреву… — спросил Дед. — Дай ему выпить. И за работу. Там еще три человека.
— Четыре, — уточнил Тимофей. — Где лопата? Там мои парни…
. — Дураком нужно быть, чтобы лезть в дом, который может рухнуть, — сказал ему Дед. — Да еще кого-то чужого с собой тащить.
— Я — Райво… — пробормотал Тимофей. — Я — Райво…
— Нет, он не спятил. Это он раньше спятил, когда вообразил себя русским. А теперь он вернулся в свой латтонский рассудок, — голос Деда был звонок и строг, каждое слово — как удар по железу. — Я же говорил!
— Дед, он попал в беду, — возразил Муха. — Ты что, не видишь? Тимофей, вот лопата. Где там, по-твоему, Швед?
— Я — Райво, — пробормотал Тимофей, но лопату взял.
Как мы вытаскивали из-под обломков повредившего плечо Шведа, лучше не вспоминать.
— А Боромир где, Гольд где? — спрашивал я. — Где они были, когда крыша взлетела? Ты не понимаешь?
— Понимаю, — сказал по-латтонски Швед. — Только говори со мной по-русски, слышишь? По-латтонски не смей!
— Мания национального величия, — определил проблему Дед. — Что вы там такое делали? Что вы взорвали?
— Я Андрес, — ответил Швед, — только ты меня так не называй. Он за имя цепляется. За звуки. За дифтонги…
— Дифтонги? — переспросил Муха.
— Латтонские дифтонги — «уо» и «эу». Только не повторяй…
— Давайте-ка, орлы, вызовем полицию и «скорую», — решил Дед. — Сами мы тут не справимся.
— Я вызову. По-латтонски, — предложил Тимофей. — Это ведь не шутка? Я действительно говорю по-латтонски?
— Спроси Шведа, — хором посоветовали мы с Мухой.
— Уходите, — сказал тогда Тимофей. — Мы сами вызовем полицию и «скорую». Вам нельзя оставаться, вас ищут.
— Он прав, — подтвердил Швед.
Мы посмотрели на Деда: что он ответит?
— Будем ковыряться с вами до последнего, — ответил Дед. — Держи мобилу, Тимофей. Чтоб они сдохли — те, кто нас поссорил.
— Чтоб они сдохли, — подтвердил Швед, а Тимофей потер рукой лоб.