Глаза гитары сверкнули — и вновь стали непроглядно-черными. Точно молния пронеслась в ночи.

— Тебя нет.

— Вот он я сижу, — проворчал Каша. — Играю. Выражаю свои чувства…

— Да, — сказала Альта. — Они обыкновенные. Поэтому музыка получается обыкновенная. Тиррей пыталась играть на тебе, хотя это ты должен был играть на ней. Она хотела тебе помочь. Но ничего не вышло. Я не буду тебе помогать.

Аркаша открыл рот — и закрыл.

«Обыкновенные», — повторил он про себя. Маргарита спокойно ждала его ответа, но ответ не складывался в голове. Мысли приходили бесполезные и бестолковые — про дилера и Полину, а чувств не было совсем — никаких, даже обыкновенных.

— А почему у Сирены не получается? — зачем-то спросил Каша. — Которая Серега? У нее что, тоже обыкновенные чувства? Она же…

— Нет, — ответила Альта.

— А почему?

Гитара молчала.

«Не скажет, — подумал Каша. — Не мое дело потому что…»

И нахлынула наконец злость. Она была смутная и словно бы чужая — далекая чья-то злость. Аркаша встал, отвернулся от пронизывающего и бесстрастного взгляда Альты, подошел к окну. За окном был снег — снег и снег, новогодние сугробы и облака, много белой пухлой зимы.

— Ты злая, — только сказал Аркаша гитаре.

— Я не злая, — ответила гитара. — Я полая. Во мне — эхо.



— Ар-ка-ша!

Надув от обиды губы, Киляев стоял у афиш. Сам понимал, что выглядит дурак дураком и именно поэтому сделал вид, что не услышал. Они договорились на три часа, с трех часов он тут и стоял, терпеливо отвечая на эсэмэски вроде «сейчас буду», «извини, опаздываю» и «вот я фефёла!»

Алые розы в хрусткой обертке пахли хрусткой оберткой.

Ириша споткнулась, пошатнулась на каблуках и чуть не упала. Аркаша тревожно подался вперед, но она уже поймала равновесие и, сияя, прыгнула ему на шею — маленькая, шумная, с ледяным носом и пальцами.

Аркаша долго отогревал эти пальцы в ладонях, когда они сидели за чаем. Ириша чихала. Весна выдалась холодная и дождливая, не угадать с одеждой. Ириша то и дело попадала без зонтика под ливень, а не то упревала в зимней куртке и опять ходила простуженная.

— Ну зачем ты вообще пришла? — сердился Аркаша. — Отменила бы все.

— Ну мы же целую неделю не виделись!

— Ты завтра дома сиди, — назидательно говорил он. — И послезавтра тоже. Лечись!

— Завтра-то ладно. А послезавтра вы же играете!

— Ну и что? Мы все время играем.

— В «Сказке сказок»! Я туда хочу.

Аркаша рассмеялся.

— Не последний раз, — сказал он. — Подумаешь! — хотя горд был, конечно, до чрезвычайности.

Ирише только предстояло узнать, у кого «Белосинь» будет записывать альбом и кто теперь их менеджер. Аркашу прямо-таки распирало, но он героически молчал, потому что Волчара взял с него страшную клятву. Ланка боялась сглаза.

— Ладно, — сказала Ириша и завертела головой в поисках официантки. — Пойдем погуляем.

— Может, тебя лучше домой отвезти?

— Да ну тебя! — засмеялась она и махнула на него рукой. — Подумаешь.

И они пошли гулять, несмотря на слякоть и холод. Ириша болтала и висла у Аркаши на локте. У иззябших роз почернели края лепестков, ни единой зеленой стрелочки не выбилось еще из черной влажной земли, но уже пахло весной. Дело шло к вечеру, людей вокруг становилось все больше. Начиналась толкотня. Аркашу то и дело пихали, потому что он забывал смотреть по сторонам. Время от времени Ириша чуть ли не силой утаскивала его в сторону, освобождая кому-то путь. «Слепыш бестолковый», — ворчала она, а Аркаша улыбался. Вдруг, охваченный нежностью, посреди улицы он прижал ее к себе и расцеловал — в голубые веселые глаза и в выгнутые брови, и в покрасневший нос.

А когда оторвался, то увидел Тиррей.

Гитара его не заметила. Она сидела на скамейке, на спинке, выставив длиннущие, загорелые голые ноги, и разговаривала со своим исполнителем — тот был лохматый и небритый, весь в железе высокий парень с насмешливыми глазами. Гитара была в своем репертуаре: фраз не строила, а вместо того тыкала парня в плечо пальцем, ухала и морщила нос. Но железный парень, по всему судя, отлично ее понимал.

— Ты куда уставился? — спросила Ириша и тут же ахнула, увидев: — Ого! Совсем голая, вот моржиха, везет же ей, я б сразу простудилась…

— Ириш, — сказал Аркаша, — а это ведь не человек. Это тоже живая гитара. Ну, как Альта. Другая.

— Ух ты! — восхитилась Ириша мимолетом и сразу забыла.

Она потянула его за собой, увидав за углом еще что-то интересное — то ли мартышку с фотографом, то ли жонглера, и Аркаша послушно пошел. Только обернулся напоследок, улыбаясь, чтобы еще раз увидеть, как озаряет курносую мордочку Тиррей неистовое ласковое сияние обретенной любви.

Дмитрий Воронин

ЧУВСТВО ЛОКТЯ

— Драконы, драконы… Плевать я хотел на этих драконов! — Огромный, поперек себя шире варвар с силой припечатал кружку к изъеденной временем и подобным небрежным обращением столешнице. Темная жидкость плеснула через край, клочья пены повисли на заскорузлой ладони воина.

— Ну, не скажи, — хмыкнул кто-то из собеседников. Кто именно — разобрать было сложно. Факелы, которые прижимистый Энвельд все никак не собрался заменить нормальными масляными светильниками, немилосердно чадили, и весь зал умрадской таверны был заполнен дымом.

Это мало кому мешало… в конце концов, в чем прелесть пира на свежем воздухе? Большинство тех, кто коротал здесь время, с избытком хлебнули удовольствия есть и пить в степи, в лесу или в снежных горах. Хлебнули и продолжали хлебать… так и пойдет, до самой смерти. Редко кому из воинов доведется встретить костлявую в собственной постели, да они к этому и не стремились. Не то чтобы это было каким-то уж особым позором, Ткач видит все, и знает, кто чего заслужил в жизни… и все же на стариков, отошедших от дел, поглядывали с некой снисходительной жалостью. И каждый боец, полный сил, неисполненных еще надежд и нерастраченной тяги к приключениям, нет-нет да и думал про себя: «Уж я лучше паду с честью и славой, чем вот так… разваливаться от дряхлости, умирать от старческой немочи…»

Так что те редкие минуты, когда бойцам удавалось вот так спокойно, не ожидая опасности, посидеть за столом в теплой компании, все ценили. А потому не обращали внимания ни на чад факелов, ни на поганое в общем-то пиво… Вино было чуть получше, но и платить за него приходилось совсем другие деньги.

Сегодня платил варвар. Собственно, варваром его можно было считать скорее лишь благодаря звероватому внешнему виду. Судя по цвету кожи, привычке затягивать собранные в хвост сальные волосы костяной (Дикус мог поклясться, что косточки-то явно человеческие) заколкой и сине-черным полосам татуировки на лбу, почти утратившей былую законченность из-за многочисленных шрамов, этот боец прибыл в Умрад с Харона. Явно после успешно выполненной работы, поскольку золото он метал на стол, не считая. Да и доспехи на нем были очень, очень неплохи… такая броня стоила огромных денег, да и раздобыть ее было делом непростым. Эдмунд Энвельд, владелец таверны, по такому случаю лично обслуживал гостей, что само по себе было явлением достаточно редким. В обычные дни Энвельд предпочитал проводить время за стойкой, зорко приглядывая за девушками, разносившими немногочисленным посетителям немудреную еду и выпивку. Разносолами в Умраде не баловали, да и негоже истинному клановому воину уделять сколько-то внимания тому, что он ест. Вот что пьет — дело иное. Не раз и не два звучали идеи свернуть шею Энвельду за его дрянное пиво и сверх всякой меры разбавленное вино, но что поделать — другой таверны в Умраде нет.

— Не скажи, — повторил все тот же невидимый во мраке собутыльник варвара. — Драконы — твари серьезные… вот, как-то я…

— Да что ты понимаешь, молокосос! — зарычал варвар. — Я сам, своими руками убил гигантского дракона!

С этими словами он снял с пояса здоровенный нож — Дикус подумал, что в иных руках эта железка вполне сошла бы за небольшой меч, и продемонстрировал собравшимся резную рукоять.

— Вот он, драконий зуб! В моей комнате таких еще с десяток! Эта тварь напала на меня неподалеку от Гавотского замка, будь проклято это место. Клянусь, его чешуя не устояла перед моим копьем! Хватило одного удара…

Внезапно налитые кровью глаза варвара уперлись в Дикуса. Маг, слушавший похвальбу закованного в железо здоровяка, не успел напустить на свое лицо выражение равнодушного внимания. Скептическая ухмылка от глаз харонца не укрылась.

— Эй, ты! — заревел варвар. — Да, ты! Чему это ты усмехаешься, щенок? Думаешь, я вру? Не веришь?

— Ну почему же, — все еще надеясь, что дело решится миром, пожал плечами Дикус. — Верю. Не так уж часто убивают гигантских драконов, но это все же случается. Ты великий герой.

— Да, я герой, — осклабился варвар. — Иди-ка сюда, магик. Ну? Живо!

Дойди дело до драки, варвар наверняка раскатал бы мага в тонкий блин. Боевая магия хороша на открытых пространствах, когда можно нанести удар с большого расстояния, поразить противника молнией или огненным шаром… а подпускать к себе тяжеловооруженного мечника вплотную было верным способом быстро отправиться на тот свет. Поэтому спорить Дикус не стал… пока не стал.

Сидящие за столом потеснились, давая место магу. Варвар со стуком опустил перед Дикусом здоровенную глиняную кружку, до краев наполненную пивом.

— Пей!

Пиво Дикус не любил. Особенно сей конкретный сорт, которому вполне подошло бы название «Моча Энвельда».

— Благодарю, но…

— Брезгуешь, значит, — набычился варвар. — Стало быть, его магическая светлость не желает разделить выпивку с простыми воинами? Может, ты думаешь, что мы вообще недостойны сидеть с тобой рядом, а, магик?

Дикус вдруг с легким огорчением подумал, что сейчас сорвется. Он терпеть не мог, когда кто-либо повышал на него голос…

— Может, и достойны. — Он все еще старался говорить ровным голосом, но в интонации уже по каплям вливался яд. — Вы ведь все герои… только и слышно, кто кого убил, кто сколько золота загреб…

— Добрая драка, чтобы потешить сердце, да толика золота на хорошую выпивку — что еще надо настоящему мужчине? — Голос варвара прозвучал неожиданно благодушно, словно бы он говорил с неразумным дитем, а не с боевым магом, пусть еще и не слишком опытным. — Об этом можно и друзьям рассказать. А о чем еще говорить, магик? О чем, как не о славе, о золоте да о бабах? Ты был в настоящем бою, магик? Когда кровь льется рекой, когда исчадия тьмы наступают, а с тобой лишь иззубренный топор?

— Был, — пожал плечами Дикус.

— Так расскажи! Поведай о своей славе! Эй, Энвельд! Еще пива! Сейчас этот… — Варвар пытался подобрать какой-нибудь оскорбительный эпитет, но ничего путного в затуманенную алкоголем голову не пришло. — Этот вот сейчас нам расскажет… Вина ему! Я плачу!

— О славе? — вдруг усмехнулся Дикус. — Нет, я расскажу о другом. Не мне решать, было ли то дело славным… наверное, нет. Но рассказать стоит. Нас было четверо. Два мага и два воина… меня тогда только в клан приняли…

— В какой? — тут же поинтересовался кто-то из сидевших за столом.

— Воины Радуги…

Варвар презрительно оттопырил губу, кто-то еще мерзко хихикнул, но остальные закивали с уважением. Воинов Радуги знали, в свое время это был сильный клан, и к бойцам с семицветным гербом относились с уважением. Увы, времена былой славы прошли… последние годы были наполнены печальными событиями, Воины Радуги потеряли многих товарищей, и сейчас силу набрали другие, более молодые, более злые… или, что уж там говорить, более удачливые. Но уцелевшие по-прежнему свято блюли традиции Радуги… и верили в ее возрождение.

— Да… к одному из Воинов Радуги обратился наверняка вам небезызвестный Слоттер. Рейв Слоттер…

Его, конечно, знали. Сам выходец с Харона, Слоттер провел жизнь бурную и далеко не всегда праведную. Но в отличие от многих и многих сородичей-варваров он действительно умел держать в руках оружие, а потому не только дожил до седин, но и скопил немало золота, чтобы позволить себе безбедную старость. К варварам он питал особую приязнь, харонцам, решившим попытать счастья в чужих краях, старался помогать — кому звонкой монетой, кому добрым советом или чем еще… правда, было у Слоттера одно правило — услуги свои он даром не оказывал. Десятки воинов, жаждущих славы или богатства, исполняли его поручения. Иногда — щекотливые, иногда попросту грязные. Но с наймитами Слоттер всегда был честен, а потому в трудные моменты они снова и снова возвращались к наставнику.

— И что понадобилось этому убийце? — тут же прозвучал вопрос. — Чья-то жизнь?

— Можно сказать и так, — кивнул Дикус. — Но не все так просто… Убили его друга. Подло убили… в спину.

— Дерьмо… — буркнул варвар.

Дикус согласно кивнул. Да… немало было любителей напасть из засады, исподтишка. Чтобы избавиться от врага или соперника, чтобы порыться в вещах убитого — да мало ли причин. Но перейти дорогу Слоттеру было, по сути, особо изощренным способом самоубийства. Ветеран подобных выпадов в свой адрес не прощал.

— Нашелся свидетель. Заявил, что убийство совершил кто-то из гильдии ассасинов. Конечно, гильдия своих не выдает… обычно. Но развязать войну со Слоттером и его подручными Барт Миллер не захотел. Он согласился выдать убийцу… правда, с условием, что тому дадут право поединка.

— И Слоттер поверил? — недоверчиво хмыкнул варвар. — Брехня…

— Конечно, не поверил, — покачал головой Дикус. — Верить ассасинам на слово… ну, это только по глупости. Наверняка Миллер решил пожертвовать кем-то из неофитов, из не подающих надежды. Но Слоттер приказал привести того свидетеля, что видел убийцу.

— Он к тому времени был еще жив? — послышался насмешливый голос.

— Жив… парень не дурак оказался, сбежал. Прятался где-то в лесу. Послал Слоттеру весть, защитить просил.

— И Воинам Радуги поручили вытащить недоумка, чтобы тот свидетельствовал против человека Миллера… — хмыкнул один из сидящих за столом, немолодой мужчина в засаленной зеленой куртке и с амулетом мага на шее. Судя по одежде, золота в карманах мага давно уже не водилось, а потому он готов был поддержать любой разговор в расчете на дармовую выпивку и закуску. — Дурное дело… Асассины сделали бы все, чтобы эта пара глаз закрылась навсегда. Слоттеру бы не четверых нанять, а хотя бы десятка два…

— Дело казалось несложным, — вздохнул Дикус. — Да, нас было всего четверо. Буба… твой, кстати, могучий варвар, соплеменник… тоже из диких земель. Каз, весьма опытный маг. Нур…

— Нура я знаю, — фыркнул варвар. — Он драться не любитель. Хотя, слышал, боец неплохой. А четвертым, ясное дело, был ты?

В голосе слышалось не то чтобы презрение, нет, скорее легкая насмешка. Новичка, еще даже не влившегося по-настоящему в клан, взяли на серьезное дело.

— Верно. Четвертым был я…



Буба вертел в руках «Голос клана», амулет, позволяющий членам одного клана общаться меж собой на сколь угодно больших расстояниях.

— Каз не придет, — хмуро бросил он.

Дикус пожал плечами. Дело, которое оказалось бы простым для серьезного, в пару десятков мечей отряда, и для четверых-то казалось едва ли выполнимым. Втроем же они вряд ли доведут свидетеля живым, ассасины позаботятся о том, чтобы обличающие слова никогда не прозвучали. Сами в драку не полезут, они мастера нанесения быстрых и жестоких ударов в спину, но в открытом бою клинок варвара и боевые заклинания мага изрядно проредят убийц. Конечно, если гильдия сочтет нужным не считаться с потерями, исход столкновения предсказать несложно, но крови прольется много. Миллер вряд ли пойдет на это. Так что, вероятнее всего, на поиски несчастного парня, прячущегося в лесу, будут брошены твари, которых у ассасинов всегда водилось в избытке. Вероятнее всего — тифоны. Летающие уроды, выведенные непонятно кем и неизвестно для каких целей, давно были поставлены убийцами себе на службу. Сами по себе тифоны не были такими уж опасными, но выследить дичь, ударить неожиданно, сверху — это они могли лучше многих других исчадий тьмы.

Да, не вчетвером бы туда идти. А уж втроем — верная гибель… для свидетеля.

За себя Дикус не боялся. В конце концов, с тифонами, да и с другими тварями, что могли быть пущены по следу беглеца, он дело имел. Выглядит страшно — но в бою тифоны не больше, чем обычное мясо. Закованный в тяжелую броню варвар тем более мог не опасаться ищеек ассасинов…

Но с ними будет еще этот парнишка, неспособный постоять за себя.

Так что шансов немного.

— Ты ему объяснил? Подробно?

— Да все я растолковал… — Буба достал оружие, задумчиво посмотрел на идеально отточенное лезвие, словно прикидывая, не пройтись ли еще разок точильным камнем по клинку, затем снова вогнал меч в ножны.

Дикус огляделся. Они сидели в таверне небольшого городка Бангвиля, и именно здесь предполагался сбор Воинов Радуги. Увы, пока что их было двое. Таверна в это время была почти пуста, лишь трое рыцарей-крестоносцев в дальнем углу неторопливо пили дорогое вино — двадцать золотых за бутыль, никак не меньше. Да еще какой-то изрядно подвыпивший чародей развязно пытался ощупать упругую попку молодой служанки. Та шумно возмущалась, колотила чародея крошечными кулачками по широкой груди, но и убегать не спешила. Оно и понятно, чародеи — народ не из бедных, их услуги нужны многим, а потому и золото у них водится всегда.

— Может, позвать кого? Хотя бы эту троицу…

Буба покачал головой.

— Нет… Дело поручено Воинам Радуги, и только они должны исполнить его.

— Ну так шли весть Казу еще раз.

Амулет в руках Бубы вновь задергался, послышался едва различимый звук — слов Дикус разобрать не мог, но по довольной ухмылке товарища догадался о содержании полученной вести.

— Передумал?

— Каз говорит, где-то в тех краях есть старый портал… им сейчас редко пользуются, но вроде бы он еще действует. Каз пройдет порталом и встретит нас на месте. Говорит, что и Нур с ним. Клянусь Ткачом, дело может выгореть.

— Ты веришь, что мы вчетвером притащим сюда парнишку? — скептически хмыкнул Дикус.

— Почему бы и нет? Асассины не могут заполнить своими тварями весь материк, верно? Если бы они знали, где прячется свидетель, его давно бы уже убрали. Думаю, что мы столкнемся только с их ищейками… а это не слишком опасно. Ладно, пошли… путь неблизкий.

Дикус бросил хозяину несколько монет, закинул на плечо увесистый мешок — припасы в дорогу, магические снадобья, книга заклинаний, без которых ни один маг не выйдет даже из спальни.

Дверь за ним уже захлопнулась, когда из крошечной неприметной каморки, дверь в которую почти сливалась со стеной, вышел невысокий человек в темно-синем тюрбане и таком же балахоне, перепоясанном темно-красным кушаком. Из-за спины воина выглядывала рукоять тяжелого шамшера, на боку висел длинный тонкий стилет.

— Я все сделал, как вы приказали, господин, — тут же залебезил трактирщик. В глазах его плескался страх, руки мелко дрожали. — Все, как вы приказали… посадил за этот столик.

— Ты будешь вознагражден, — презрительно бросил ассасин. — Знаешь, как мы вознаграждаем трусливых тварей вроде тебя?

Колени трактирщика подогнулись, на лбу выступили капли пота. Он даже не сделал попытки оглянуться — крестоносцы не успеют прийти на помощь, даже если вдруг захотят это сделать. Ссориться с ассасинами, да еще из-за какого-то там постороннего, не члена клана… кому это надо?

Несколько мгновений наслаждаясь страхом, словно впитывая его в себя, ассасин разглядывал трясущиеся губы смертельно испуганного человека. Затем небрежным жестом швырнул к ногам трактирщика небольшой, глухо звякнувший мешочек.

— Барт Миллер ценит преданность… но очень не любит длинных языков. Постарайся, чтобы у нас не было повода укоротить твой.

Владелец таверны так и стоял на коленях, пока убийца не скрылся за дверью. И только потом прикоснулся пальцами к мешочку, распутал тугой узел, высыпал на ладонь несколько тяжелых золотых кругляшей. Горько вздохнул… с его точки зрения, преданность господин Миллер мог бы оценить и выше.



Лес, окружавший Торвил, уже давно сменился степью, и это в высшей степени не нравилось варвару.

— Слишком тихо вокруг… — пробурчал он, в который уже раз пробуя, легко ли выходит из ножен меч.

— Ждешь нападения?

— Ты бывал в этих местах? — вопросом на вопрос ответил Буба.

Дикус покачал головой.

— Не доводилось… окрестности Торвила знаю неплохо, но эти места мне незнакомы.

В глазах Бубы мелькнуло странное выражение. Словно бы он сожалел о том, что взял в этот поход новичка. Да скорее всего так оно и было…

«Небось думает, — огорченно подумал Дикус, — что защищать ему не только этого паренька, но и меня заодно».

Откровенно говоря, он и сам чувствовал себя немного не в своей тарелке. Ходили упорные слухи, что где-то в здешних краях видели гигантского дракона. Насчет своих возможностей Дикус не обольщался — тифон или там другая какая нечисть — это одно дело, а дракон… один плевок, и от него, не слишком-то умелого мага Дикуса, останется одно лишь мокрое место. Хотя от плевков драконов мокрых мест не остается, остаются обугленные трупы.

— А я тут, почитай, все тропинки исходил, — заметил Буба. — Ткач, чума на его голову, давно не приглядывал за своим творением. Нечисти развелось…

Дикус чуть заметно поморщился. Хоть с именем создателя многие обращались достаточно вольно, сам он такое отношение не приветствовал. С другой стороны, Буба прав. Чья вина в том, что земля эта кишмя кишит нечистью? И мертвяки из могил подымаются, и твари лесные готовы кинуться даже на с ног до головы укрытого доспехами бойца, и даже кусты, бывает, оживают и норовят вцепиться в тебя сучкастыми палками-ветками. Да что там кусты — целые деревья, бывает, путников подстерегают. Сел отдохнуть в тенечке… и все. И опять же драконы… ну как же Ткач допустил появление этих тварей? Или правду говорят, что Ткач спит… а может, все, что творится вокруг, это его ночные кошмары?

— Так вот, нечисти здесь обычно немало, — продолжал гнуть свое Буба. — И летуны, и скорпионы… Сталкивался я и с великанами.

— Я тоже сталкивался, — буркнул Дикус, но варвар не обратил на эту реплику внимания.

— Мясо — оно мясо и есть, даже если его много. Но дело не в том… Мы идем уже целый день, а ни одна тварь не вылезла, чтобы опробовать нас на зуб. Такое ощущение, что кто-то специально убирает всех тварей с нашего пути.

— Тебя это беспокоит?

— Разумеется. Если бы их перебили, мы бы нашли следы. А их просто куда-то увели… чтобы спустить с поводка в нужный момент. Дикус, ты уверен, что за тобой не следили?

— Вроде бы нет, — пожал плечами маг. — Как только ты зов прислал, я тут же в Торвил отправился и ничего подозрительного по дороге не видел. Да и потом, кто мог знать, что Слоттер поручил это дело тебе?

— Асассины умеют быть незаметными, когда пожелают, — наставительно заметил Буба.

Для Дикуса это не было новостью. Самому ему не приходилось сталкиваться с невидимыми убийцами, но слухов о тайном знании ассасинов ходило немало. В том числе и об этом.

— Думаешь, твой разговор со Слоттером подслушали?

— Исключать ничего нельзя. Если ассасины разогнали зверье, то они же его на нас и спустят.

— Пусть попробуют. — В ладони Дикуса заплясал огненный шар файербола. Выдержав недолгую паузу, он швырнул снаряд в скопление ближайших кустов. Взвихрилось пламя, кусты тут же опали легким, почти невесомым пеплом.

— Эй, брат… с этим поосторожнее. — Губы варвара изогнула ухмылка. — Моя броня отразит огонь, а вот тот паренек, которого мы спасать идем, изжарится, что твой тифон. Даже быстрее. У тифона хоть чешуя… Ладно, держи свою магию наготове. Мы почти на месте.

И впрямь степь сменилась невысокими, поросшими лесом холмами. Где-то неподалеку журчал ручей, и Дикусу вдруг смертельно захотелось глотнуть ледяной, ломящей зубы, кристально чистой воды. А то и окунуться, смыть с себя пыль и пот… только вот и в самом деле не время. Надо найти паренька — как еще сюда-то он добрался, без оружия, почти без магии. Буба пояснил, что паренек убежал практически в чем был, без еды, даже без толкового ножа. Только и успел прихватить с собой амулет, настроенный на связь со Слоттером… да и то удача, а иначе ищи пацана по всему материку.

— Каз и Нур прибыли. Ждут нас. И пацан этот с ними… — сообщил Буба, прислушиваясь к шепоту амулета. Затем с пониманием взглянул на Дикуса и покачал головой: — Да, для отдыха времени нет. Если в этой тишине и в самом деле замешаны ассасины, нам надо торопиться. Они могут нанести удар в любой момент.

— Тогда вперед. — Во рту пересохло, и слова прозвучали совсем не так мужественно, как хотелось бы Дикусу.

Товарищи обнаружились сразу за ближайшим холмом. Нур точил оружие, Каз поигрывал крошечным шариком магического света, почти невидимого в разгар дня. Тем труднее было подбрасывать и снова ловить его…

После коротких рукопожатий Буба, как старший в походе, распорядился:

— Каз, Дикус — следите за небом. Особенно — за драконами… Не приведи Ткач, явится сюда эта тварь. Нур, у тебя самые тяжелые доспехи, за тобой ближний круг защиты. А ты, — он повернулся к юноше, — запомни: от меня — ни на шаг. Понял?

— П-понял, г-господин…

«А ведь он действительно дурак, — вдруг подумал Дикус. — Глазастый, памятливый… но дура-а-ак!!! Ну куда ж ему, с такой статью суслика, встать на дороге ассасинов. Да если на то пошло, любой другой гильдии. Сомнут, сожрут — и не заметят».

Теперь-то парень явно это понимал и на новоявленных спасителей смотрел с опаской. Пожалуй, он готов был бы просидеть в этой рощице хоть год — всяко лучше, чем в составе столь маленького отряда отправляться незнамо куда — и, вероятно, на встречу с неприятностями. Да, если выживет, потом не раз подумает, прежде чем заявлять, что где-то кого-то видел. Длинный язык не способствует удержанию головы на плечах, это все знают… если бы еще все этому золотому правилу следовали.

— Идем неторопливо, — продолжал Буба, — маги вперед, мы за вами.

Нур встрепенулся, хотел было что-то сказать, но потом лишь согласно кивнул. Да и не о чем было спорить. Нет у них двух десятков бойцов, и даже десятка нет. А потому организовать круговое прикрытие не получится, придется вести так. И верить в милость Ткача, в удачу, и в то, что сколько-нибудь существенных сил ассасины (если они вообще были в курсе происходящего) стянуть сюда не успели.

Дикус выбежал из-за прикрытия деревьев, больше смотря на небо, чем под ноги. Но там, наверху, лишь неторопливо плыли редкие белые облачка…

— Слева! — раздался предупреждающий крик.

Но он уже и сам услышал треск раздираемого дерна. Из-под неприметного пригорка показались длинные суставчатые лапы, покрытые короткими жесткими волосками. Миг — и огромный, почти по грудь магу, паук выбрался на поверхность из своей до времени замаскированной норы. Судя по рисунку на спине — это была Черная Вдова, противник опасный и жестокий.

С треском разорвала воздух ветвистая молния, паук, пораженный в грудь, на мгновение отпрянул — но для монстра простенький разряд был слишком слаб. Вдове потребовалось лишь мгновение, чтобы оправиться, а потом она прыгнула вперед — неожиданно резво для столь массивной туши, — и увенчанная когтем лапа швырнула Дикуса на землю. Уже приготовленный разряд ушел в небо, не причинив противнику вреда.

Нур налетел на паука сбоку, с хаканьем обрушил на спину Черной Вдовы тяжелый клинок. На какой-то момент Дикусу, уже вскочившему на ноги, показалось, что выпад пропал втуне, что простое, не заговоренное оружие не способно нанести ущерб чудовищу — но со скрежетом поддался толстый слой хитина, и лезвие почти до половины погрузилось в плоть монстра. Забившаяся в конвульсиях тварь отбросила воина, чуть не вышибив из него дух, несмотря на доспехи. Спустя несколько мгновений паук затих — лишь лапы еще чуть подергивались, выпуская последние капли жизни.

— Здесь этих тварей много. — Нур выдернул меч, сорвал пучок травы и принялся осторожно вытирать лезвие. Мясистые стебли быстро чернели, увядая прямо на глазах — внутренности паука способны были разъесть даже металл, не то что обычную полевую зелень.

— А где Буба и этот… — Дикус вдруг подумал, что даже не поинтересовался у вожака именем парня, которого надлежало вытащить из этого неприятного места.

Он оглянулся… и похолодел.

Буба бежал к холмам… бежал совсем не в ту сторону. Парень не отставал, стараясь не споткнуться, не упасть, а потому и не оглядывался, не видел, как медленно выплывает из-под прикрытия пышной листвы огромного дуба длинное змееобразное тело. Кожистые крылья неспешно толкали тифона вперед — твари летали плохо, держась в воздухе в основном благодаря вложенной в них при создании магии, зато могли чуть ли не неделю провести в полете без пищи, разыскивая жертвы для своих хозяев.

— Бу-у-уба!!! — заорал Нур, бросаясь вдогонку.

Он не успевал. И Каз не успевал — Дикус знал, что опытный маг предпочитал огненные заклинания, и с такого расстояния нечего было и думать дотянуться до тифона «огненной стрелой» или мощным всплеском «испепеления».

Дикус метнул молнию — но она лишь слегка опалила чешую тифона. Тварь взвизгнула, варвар услышал, обернулся, попытался прикрыть юношу собой, своей броней, способной выдержать и куда более серьезную атаку…

Тщетно.

Тифон — тварь безмозглая, иначе не сунулся бы в бой с четырьмя опытными воинами, любой из которых шутя справился бы с ним и в одиночку. Но приказ, вложенный хозяевами в крошечные мозги летучего монстра, был сильнее инстинкта самосохранения, сильнее всего… Уродливая пасть тифона извергла струйку огня — слабую, неспособную пробить ни зачарованные доспехи варвара, ни магический щит волшебника. Большую часть струи поглотил тяжелый щит Бубы, но и того, что пришлось на долю юноши, оказалось достаточно…



Дикус зажмурился. Даже сейчас, спустя много времени, крик сгорающего заживо парня звучал в его мозгу.

— Ну а потом? — спросил кто-то.

Наверное, истинный герой сейчас заявил бы, что могучая магия позволила вырвать паренька из лап смерти, что дело было сделано, что восторжествовала справедливость, а казна Воинов Радуги пополнилась изрядным количеством золота. И что благодарный Слоттер, в знак признательности, поведал Бубе какую-нибудь из своих тщательно оберегаемых тайн, которыми он изредка делился с учениками (исключительно с варварами, поскольку никого другого достойными такой чести не считал).

Но это было бы ложью. Пустой похвальбой…

— А что потом? Мы вернулись в Торвил… Буба отправился к Слоттеру, докладывать о нашей неудаче.

Несколько мгновений над столом висела тишина, затем варвар вдруг взорвался громким, захлебывающимся хохотом.

— О… — от смеха даже слезы брызнули из его глаз, — о, достойная история для такого, как ты! Дело не сделано, свидетель сдох, денег не получили, славы тем более! К чему ты рассказал это, магик?

— К чему? — переспросил Дикус. — Да, понять это трудно… в особенности такому, как ты, герой. Нур, Буба, Каз… они ведь были не слабее тебя. Любой из них не побоялся бы в одиночку выйти на гигантского дракона. И, уверен, вернулись бы с победой… вон, как и ты, с полным сундуком драконьих клыков. А тут не вышло… Знаешь почему? Мало быть сильным, мало отменно владеть мечом или боевым молотом. Надо еще уметь думать о других. Клан силен не только мужеством своих воинов, но и единством. Если бы тогда, в степи, каждый из нас думал не о своей победе, а о том, что надо сделать дело… все могло получиться иначе.

Он несколько мгновений помолчал, глядя на притихших слушателей, затем усмехнулся:

— В том-то и дело… вы все по натуре одиночки. Вы все кичитесь умением с одного удара сразить дракона. Вы гордитесь взятым в бою драгоценным оружием, хвалитесь силой и отвагой. Но кто из вас может похвастаться тем, что защитил слабого, помог другу, вылечил страждущего или накормил бедняка? Многие ли из вас вызовутся спасти человека? Нет, это почти не приносит золота…

Он отставил недопитую кружку с вином и, не прощаясь, вышел из таверны. А слушатели еще долго смотрели на захлопнувшуюся за магом дверь.

Фёдор Чешко

А СЕРДЦЕ ПРОСИТ…

В странах, угнетаемых зноем, туземцы имеют обыкновение шить себе платье швами навыворот, дабы оные не раздражали утомленное навязчивою жарою тело. К. Якунин
Этот компакт паковала какая-то разновидность барана — может быть, даже перепончатокрылая и огнедышащая, но, несомненно, напрочь безмозглая. Ведь только наитупейшее из сущих в мире созданий могло затесать такую игру средь неисчерпаемой свалки препостылой снотворщины. А еще и этак вот урезать нэйм в каталоге — то уж вообще всем глупостям глупость. Ну кто, спрашивается, может запнуться о название «Стрелка», продираясь сквозь дебри всяких там «Копьеносцев», «Мечей Зла», «Мифриловых Кольчуг», «Магов Клинка» и прочей оскомину набившей тоски?

Он-то, правда, запнулся, но совершенно случайно: просто чихнул неожиданно, пальцем, наверное, при этом дернул — родимая, и пошла пускаться. Повезло, в общем.

По-правильному эта игра называлась, оказывается, «Белка и Стрелка». И был в ней такой колорит… Он, пока втягивался, собрался даже как-нибудь при случае отписать пару строк разработчикам: молодцы, дескать, наконец-то. А то все прежние попытки обращения к такой тематике впечатление производили исключительно жалкое: даже не разберешь, всерьез или, по-посвященному говоря, для приколоться. Конкретные братаны на сходняке машутся двуручниками… А уж типажи! Как если бы, для примера сказать, вшивый бомж с голдяками на распальцовке… Хотя, говорят, и таких видали уже.

И тут его втянуло-таки. Да как! Чудо-игра не подселяла пользователя к сотворенной истинным магом-разработчиком псевдоличности, а адаптировала к новой реальности личность самого игрока…

…Веки приподнялись попытки с пятой или десятой. Или с пятидесятой. Получились этакие мокрые закислые щелки между наверняка бесформенными и наверняка синюшными отеками, и сквозь щелки эти прорвалось в Генину нутрь радостное золотое сияние.

«В натуре, колобок, бляхой буду — день уже… — горько подумал Геня, в определенных слоях кликомый также Пиротехником либо (за его даже для упомянутых слоев нерядовой кругозор) Серым. — Ишь, квасит светило-то… Только че оно квадратное? В конец, блин, ошизело?!»

Минут пять спустя, когда ценой титанических усилий Гене удалось не только продрать органы зрения на рабочую ширину, но даже и протереть их какой-то случившейся рядом тряпкой (кажется, носком), выяснилось, что светило шизеть и не думало, а просто оно было люстрой. Действительно квадратной, модерновой, хрустальной, полторы штуки зеленью (это если с доставкой и подключением). Короче, собственной Гениной-Пиротехниковой люстрой оказалось это светило, а вокруг светила и Гени имела место Генина же гостиная (десять на двенадцать, мореный баобаб, пол-лимона евреев с доставкой, сборкой, обмыванием и ремонтом после обмывания).

Что-то, однако, в гостиной было не так. Кое-как сев на диване и свесив с него полубосые ноги (одна в штиблете, но без носка, вторая в носке, но без… правильно), Геня аккуратно заправил галстук под майку, попробовал подтянуть трусы (не получилось — кажется, там, где всегда, они отсутствовали)… Во рту у Серого будто переночевал батальон (на ночь обожравшийся арбузов под пивным соусом), перед глазами временами начинало троиться, а в промежутках между этими самыми временами продолжало четвериться и пятериться… Но Пиротехник все-таки героически взял себя в руки и принялся искать «не так».

Поиски затянулись.

Облеванный пол и пустые бутылки в самых невообразимых местах к «нетаку» однозначно отношения не имели. Форма одежды тоже. И окна были в порядке. В них наблюдалась чернота, то есть ночь, а так как Геня отлично помнил, что рухнул на лежбище в начале восьмого вечера… Правда, дата, демонстрируемая электронным календарем, вызывала сомнения в его исправности: когда Пиротехник рушился, календарь показывал что-то очень существенно меньшее… Но это не то, не то…

А что же то?

Ага, во: носок! Носок, которым протирал моргала. В нем, кажется, что-то было, в этом носке. Прохладное что-то. Плотное. Что бы это там, в носке, могло оказаться? А? Во, точно: чья-то нога. Но тогда резонно спрашивается: чья?

Решив искать ответ методом исключения, Серый попробовал протереть глаза собственным носком. Не вышло. Значит, и нога была не собственная. Дело оборачивалось то ли белочкой, то ли совсем уже нехорошим.

Рука Генина сама собой гулькнула под подушку, но там вместо «стечкина» оказалась еще одна бутылка — недопитая, припасенная, вероятно, на черный день… в смысле, на утро, которое после такого вечера нечерным оказаться никак не могло.

Пиротехник беспомощно заозирался и тут же замер. Потому что увидел наконец причину своего волнения. Увиденное, правда, оказалось не столько носком, сколько чулком. Черным, полупрозрачным, надетым на весьма привлекательных абрисов женскую ногу, каковая нога торчала из-за диванной спинки.

А еще Пиротехник наконец понял, что именно в квартире не так, и заодно — отчего он, Пиротехник, вывалился из пьяного сна в похмельную реальность. Дело в том, что на увиденной женской лодыжке поверх увиденного чулка красовался моднячий (и снова ж таки Пиротехников) мобильник в виде браслета. И он звонил. Причем явно уже очень давно.

Матюкнувшись то ли досадливо, то ли облегченно, Геня притянул лодыжку к себе (за диваном пискнуло, шебуршнулось — значит, не труп); с третьей попытки нашел, а с восьмой и надавил нужную кнопку; и… Нет, сказать он ничего не успел. «Серый, душу твою перемать! — истерически завопил мобильник. — Ты, блин горелый, вконец оборзел?! Звоню, звоню — ты дохлый был, что ли?! Срочняком хватай все свои хлопушки, ствол и звездуй на восемнадцатый километр окружнухи, где съезд к крематорию, знаешь? Чтоб через полчаса там был, падла! Бугор всю братву до последнего кента поднимает! Тихоня — Ти-хо-ня! — нам стрелку забил, понял?! Срочняком!!!» — и все, короткие гудки.

Геню Серого моментально сдуло с дивана. Мечась по гостиной в поисках каких-нибудь штанов, роняя стулья и чуть ли не на каждом шагу спотыкаясь о бутылки, он лихорадочно соображал, что пропажа «стечкина» — фигня, в «мэрсе» под сидушкой еще один; что стрелка с Тихониными отморозками — это почти без вариантов абзац, но как все-таки удачно успелось отозваться на звонок… Заподозри Бугор попытку просачковать, абзац бы вышел не только без вариантов, но и без почти…

— Генаша… — полупромяукало, полупрохныкало вдруг где-то совсем рядом.

От неожиданности запутавшись в недоодетых джинсах, Серый чуть не упал, выматерился, оглянулся…

Та-ак, вот и пропажа нашлась!

К чести Генашиной говоря, выползшую из-под дивана особу он опознал практически сразу. Правда, когда Серый видал сию особу в прошлый раз, личико у нее было приятно розовым, а не ярко-салатным, как нынче, и на голове у нее тогда не имели место надетыми премиленькие кружевные трусики… А самое главное, в миниатюрном кулачке не был тогда затиснут увесистый «стечкин».

— Белочка… э-э-э… то есть Бэллочка, дорогуша… — Геня Пиротехник очень старался изобразить ласковую убедительность, но страх плюс похмельный синдром сотворили из его голоса неприятное черт-те что. — Дорогуша, ты б отдала пушку…

Бэллочка с ответом не торопилась. Бэллочка мутно и как-то затравленно озиралась, нетвердо стоя на трех конечностях и подергивая из стороны в сторону вооруженной четвертой. Лишь как бы не через минуту окруженные рдеющим ореолом смазанной помады губки разлепились и выцедили:

— Зачем ты развел у себя в берлоге эту гадость?

Геня уже было собрался напомнить, что гадость они наверняка разводили вместе, но тут Бэллочка добавила с тихим отчаянием: «Ишь, как шныряют…» — и он понял, что речь ведется не о пустых бутылках. А еще он понял, что не ошибся, давеча наименовав свою гостью Белочкой.

Тем временем Бэлла (которая, кроме чулка и оригинального головного убора, была одета только в еще один чулок) торопливо поднялась на колени и гадливо стряхнула с залапанной грязными пятернями груди нечто невидимое. И прошипела злобно:

— Ну я сейчас всем вам…

Кому «вам» и что «сейчас» Пиротехнику расслышать не удалось: конец фразы перекрыло грохотом выстрела и звоном посыпавшегося за Гениной спиною стекла. Это было только начало.

Гене оставалось рухнуть на пол и, считая выстрелы, ждать конца: либо своего, либо обоймы. Так он и поступил.

После шестого выстрела перед Серым неожиданно забрезжил шанс на спасение: девица, очевидно, решила экономить патроны и принялась добивать очередного кроме нее никому не видимого подранка ударами пистолетной рукоятки. Подранок оказался живуч, воительница с головой ушла в свое занятие и Геня, сочтя момент подходящим, рванулся отнимать оружие.

Не дорвался.

На полдороги он замер как вкопанный, услышав властное «стой!» и увидав нацеленное прямо ему в лицо пистолетное дуло.

— Он у тебя на лбу, — напряженным шепотом сообщила Бэллочка, старательно целясь. — Потерпи секунду, только не шевелись — спугнешь…

…Почтительное, но очень настойчивое потряхивание за плечо спугнуло обволакивающую магию волшебной игры. Как всегда при резком неожиданном выходе он ощутил взаправдашнего себя каким-то выдуманным, ненастоящим. Игровое похмелье — тяжеловатая штука, особенно когда тебе столько лет… Целую вечность тому назад, в молодости, смены реальностей не давались так тяжело… Или тогда творения игроделов не были еще столь увлекательны и совершенны?

— Мудрый, к тебе гонец со срочным известием, — прошелестел над ухом подобострастный голос слуги.

Ну вот, опять рутина, опять постылая суета без капли поэзии… О светлые силы, как же тошно смотреть на дурацкие стрельчатые окна с крикливыми златопурпурными витражами, на изуродованную дурацкой резьбой дурацкую мебель бросового черно-красного дерева… Как тяжело жить, если ты по натуре настоящий легендарный крутой, но только в выдуманной игроделами ложной реальности можешь порадовать глаз волшебным блеском мореного баобаба… Как невыносимо в доподлинной жизни своей зваться не Серым Пиротехником Геней, а…

— Премудрому повелителю праздничновеселых и грознобоевых огней Гендальфу Серому благородный Элронд шлет привет и срочную весть!

Это гонец. Маячит по ту сторону заваленного пергаментами стола (гигантского, как токовище сказочных птиц-самолетов). Завел глаза, будто в трансе, готовится продекламировать вызубренное наизусть послание на Высоком Наречии…

Зачем слушать? Что там у них могло случиться? Очередная ерундовина вроде дракона, озверевшего от склероза, или мага, досамосовершенствовавшегося до полной шизофрении и возомнившего себя очередным Черным Владыкой? Да приеду, приеду. Непременно. Незамедлительно. Эй, кто там! Посох и меч! И взнуздайте-ка мне орла! Гигантского, гигантски вонючего, по-гигантски гадящего орла… На котором, как и на всяком орле, водятся вши и блохи… соответствующих размеров… И это вместо чтоб в недрах Магически-Энергетического Рукотворного Создания (сокращенно — мэрс), сжимая в руке метатель громов небесных, мчаться на героическую стрелку с великим и ужасным Тихоней… Э-эх, на самом интересном месте отвлекли своими глупостями… Весь кайф поломали, волколаки позорные!

Услыхав над ухом сдержанное сопение, он глянул на Магический Шар, увидел в хрустальной глубине поблекший, но вполне еще ясно различимый призрак голой непотребной девки и, опомнясь, торопливо пробормотал перезагрузочное заклятие. Слуги, старательно ничего не заметив, подали хозяину дымчатое походное облачение.

Уже встав и дожидаясь, пока ловкие пальцы красиво расправят на его плечах плащевые складки, он (благо, рядом были лишь простолюдины, не могущие разуметь эпический Высокий Язык) позволил себе негромко затянуть вступление из Саги о Великом Походе: «Братва крепка и тачки наши быстры…»

Мила Коротич

КАЖДОМУ — СВОЕ НА ДОРОГЕ…

Красное на сером — это ярко. Не так однозначно и грубо, как черное с красным. Но ярко, нельзя не заметить. Я утешаюсь этой мыслью, кутаясь в уже совсем не согревающий плащ из лаке пурпурного цвета. Плащ похрустывает, поскрипывает при каждом движении. Дождь стекает струйками по складкам одежд мне в туфли и вытекает оттуда через швы. Я как принцесса на горошине у Андерсена.

Плащ так себе, одно название, но он мне нужен. Под проливным дождем в нем зябко, а мне идти пешком далеко. Да еще и по почти не мощеной дороге. Вот я и надеюсь на свой красный лаке — так проще поймать попутку, ведь меня увидят издалека. Если в это время суток здесь вообще бывают попутки. Автобусы-то точно здесь не ходят уже в десять вечера, а такси по мобильнику я вызвать не догадалась. Торопилась. Забыла трубку в квартире. Здраво рассудить если, то и правильно, что не вызвала: пусть о предстоящем деле знают как можно меньше людей.

Между лужей под названием «дорога» и лужей под названием «тротуар» я иду по тонкой грани. Она «бордюр» называется. Какова ирония-то: я в этой жизни постоянно хожу по таким вот «бордюрам», между чем-то одним и чем-то другим, и не сойти с «дорожки» без потерь. А спроси меня сейчас кто-нибудь: куда это я в двенадцатом часу ночи в гламурненьком плащике китайского разлива горной козой скачу под дождем по редким бетонным камешкам, я отвечу: «В прачечную». Ответ гениальный, правда? Меня никто не подвезет, и даже плащик не поможет. Подумают: «Сумасшедшая». А я ведь чистую правду про прачечную скажу. Вот, снова каламбур получился… И почему я зонтик не взяла? Сама не знаю.

Щели между новыми плитами на мощеной дорожке у той прачечной покрылись молодой зеленой щетиной. Дорожку совсем недавно, кажется в марте, заново вымостили серо-коричневыми восьмиугольниками — с претензией на элегантность. Но делали наспех, как обычно, и уже к апрелю под новыми плитами зачавкала старая землица, изрядно расхлюпанная весенними дождями. Из-под плит пробивается трава, вопреки всему…

Вот и я вопреки всякому здравому смыслу иду под дождем по осколкам бордюра, отставив в сторону левую руку: голосую и поддерживаю равновесие. К полуночи я буду на месте. Должна. В любом случае.

О чудо! Кто-то все же ездит в Ромашевске по ночам! Пусть это даже такая страшненькая колымага, как та, что вывернула из-за поворота. Ну, мой красный плащик, я надеюсь на тебя! Ха, не подвел, родимый! Но мог бы и получше что-нибудь выбрать, чем этот житель свалки, сбежавший от эвакуаторов. Или это его за непристойный внешний вид оттуда выгнали?..

Полуразбитое нечто остановилось прямо возле меня. Искореженная дверца гостеприимно распахнулась. Я шагаю к машине. Туфли окончательно промокли. Это уже просто калоши какие-то. Но с грани между чем-то-не-важно-чем без потерь не сойдешь. Любимые лодочки принесены в жертву их хозяйкой. Заглядываю вовнутрь. Невероятно худой и высокий шофер, такой бледный, что это видно даже в темной кабине, с гладкими как галька глазами, глазами без зрачков, посмотрел на меня. Я слишком поздно опустила глаза, успела хватануть его мыслей. Вот если бы не дождь и не дефицит времени, я ни за что бы со Смертью в одной машине не поехала!

Пасха в этом году поздняя — в мае. А в тот год, когда у моего тощего мрачного водителя появился этот микроавтобус, ее отмечали в апреле. Двенадцатого, кажется. Тогда, несмотря на календарную весну, голубое небо над Ромашевском проглядывало редко. Теплый южный ветер, разгоняющий зимние облака и наполняющий любого человека непонятной уверенностью, будто все будет хорошо, тоже еще ни разу не прилетал. Чаще моросил дождь. Но трава, как и сейчас, упрямо выбивалась из-под плит, торчала из трещин в асфальте, зеленела то здесь, то там, по всему городу на зло серому дождю.

Вот тогда, почти пять лет назад, за пару дней до Пасхи, а именно в Страстную пятницу, к краю гравийной еще дорожки в прачечную, подкатила грязного цвета «газелька» с госномером 746. Самый естественный цвет для того окружения, ведь грязь начиналась сразу за новеньким тогда бордюром.

Из кабины вышли двое. Один — худощавый молодой парень лет двадцати на вид. Темные волосы, карие глаза, не красавчик, не урод, не запомнишь лица, если не стараться. Второй, тот, что сидел за рулем, мужчина средних лет, поплотнее, посерьезнее. Что про него сказать? Обычный мужик. Хлопнув водительской дверью, вразвалочку он подошел к задним дверям машины. Парень уже стоял там, сунув руки в карманы, ссутулившись, втянув голову в плечи. Морось проникала ему за шиворот.

Оба мужчины поеживались, но оба же были без курток. Работа, которую им предстояло сделать, не должна была занять много времени, потому и об одежде никто особо не позаботился. Шофер открыл дверцы и парень вытащил из кузова несколько обернутых в толстый целлофан прямоугольных пластин: три большие и одну маленькую.

— Эт что? — вяло поинтересовался мужчина.

— Да вывески, — ответил парень. — Завтра открываемся.

Вместе они перетащили щиты к свежевыкрашенной, но уже отсыревшей стене здания, к которому вела гравийная дорожка. Большие оказались еще и тяжелыми. Пока переносили их — взмокли и промокли сами.

— Не погода, а МММ какой-то, — проворчал молодой.

— Эт почему? — покряхтывая, поинтересовался старший.

— Морось мелкая и мокрая. Мелкая мерзкая мокрая. МММ.

Каламбур понравился мужчине, он напомнил ему молодость: тогда по глупости сам он вложился тоже в какую-то финансовую пирамиду и, разумеется, прогорел. Потому сейчас тот одобряюще хмыкнул и добавил:

— И жизнь тож портит… Гадство! — Он оцарапал правую ладонь об острый край одного из щитов. Того, на котором было что-то неразборчивое. Глянув на царапину — вроде ничего страшного, — шофер отер кровь о рукав и забыл о ней.

— Сам вешать будешь? — спросил водитель у молодого человека, отряхивая руки, когда все щиты стояли в ряд у белой стены.

Два из них, поставленные рядом, вместе составляли какое-то слово. Очевидно, это было название компании, но толстая почти непрозрачная полиэтиленовая пленка делала слово нечитаемым. Просто крупные красные буквы на белом фоне. Третий щит — тоже бело-красный и, похоже, изображал человека, но детали разобрать было нельзя. Четвертый — маленькая тонкая металлическая пластина, видимо, расписание работы.

— Да ну, я просто охранник, — ответил парень…

— Ну, бывай! — бросил на прощание мужчина уже из кабины микроавтобуса. Парень еще минуту смотрел ему вслед, а потом зашел в помещение.

Следующий день был солнечным. Бело-красная вывеска над входом, составленная из трех частей, посверкивала глянцем. На кипенно-белом фоне кроваво-красными буквами было написано: «Прачечная „White“. Белый значит чистый». Этими же цветами был нарисован чей-то портрет.

Открывали прачечную помпезно, как «первый в нашем городе франчайзинг, а значит, мы привлекательны для иностранных инвесторов». Так вещал «свежеиспеченный» директор вновь открывшегося «совместного предприятия» перед местной прессой. Реакция прессы была разной. Кто-то саркастически улыбнулся, смакуя тот факт, что директор был сыном одного из местных «отцов города» и только что окончил какой-то коммерческий вуз, кто-то искренне стал восторгаться и воодушевляться. Правда, все обратили внимание на сочетание цветов на вывеске: одним оно показалось новаторским, другим зловещим, а при чем тут портрет, не понял никто.

В районной газете, в том же номере, где говорилось об открытии «новой общественной прачечной международного уровня», был опубликован некролог. Коллектив автоколонны 1735 выражал соболезнования семье трагически погибшего в аварии Пирогова Ивана Ильича. Водителя кремовой «газели». Номерной знак 746.

Никто не знал этого, но накануне, 10 апреля, в Страстную пятницу, когда Пирогов возвращался в гараж, у него вдруг из царапины на ладони правой руки пошла кровь.

Пирогов уже ехал в гараж. Голодный и усталый, он думал о двух вещах: о тещином борще и как бы не заснуть за рулем. Сгущались сумерки, дождь пошел сильнее. Пришлось включить дворники. От включенной печки запотевали стекла и спать хотелось все больше. Спать и борща.

Борщ был единственным обстоятельством, ради которого Иван терпел присутствие жениной матери в своем доме уже третий день. Удивительно вкусный получался борщ у этой старенькой седенькой сухонькой старушки. Пирогов без удовольствия представлял очередной скучный вечер дома, когда, наевшись, уснет у телевизора. Да. Теща не тот гость, которому рады. И вроде женщина она не вредная, не та тетка из анекдотов, но как приедет к дочери в гости, так и сидят они целыми днями на кухне и шепчутся о чем-то. И вздыхают так, словно жизнь у них — сплошная тоска, а виноват он. И ни в чем не упрекают. Хоть бы скандал какой закатили, все легче было бы.

Рука почти не болела. Только руль незаметно стал скользким и мокрым от крови. Безобидная царапина вдруг разорвалась, словно ее надрезали острым скальпелем. Густые черно-красные капли крови сначала скатывались из царапины, раскрывшейся как беззубый лягушачий рот. Потом кровь пошла струйкой, затекая в рукав рубахи. Дворники на лобовом стекле исправно работали. Машин на дорогое не попадалось. Дождь усиливался. Все сильнее хотелось спать.

К Пироговым давно уже не заходили те, кому рады. Дети выросли, живут сами, только за картошкой по осени забегают. Мать тоже перестала захаживать. Уже и с ремонтом не просит больше помочь. Надо бы зайти, она ж недалеко, всего через пару улиц живет. Друганам тож все некогда. Всех раскидало, замотало. А лет-то мужикам ну чуть больше, чем сорок пять. А поди ж ты, словно тыщу лет на земле живем, от всего устали.

Печка гудела убаюкивающе. Капли дождя монотонно били по стеклу. Промочив рукав, кровь закапала на брюки.

Без повода никто не заходит. А повода и нет. День рождения уже не справляем который год. На работе премию выпишут, проставишь мужикам пузырь, дочка по телефону звякнет: «Пап, с днем рождения! Мы сегодня не приедем, дела, но желаем тебе всего хорошего, здоровья вам с мамой побольше…» Да мы с матерью вас и не ждем-то уж. Ничего уже не ждем, привыкли. Нормально живем, как все. Только уставать стали сильнее. Да радости меньше как-то. Словно вытекла она, растаяла.

Ивану вдруг так сильно захотелось всех увидеть. Всех дорогих и близких. Собрать их вместе в свой дом, и друзей школьных, и тещу с тестем, и мать свою позвать, и дочку с зятем-занудой, и мужиков из гаража, да и начальник участка, хрен с ним, пусть приходит! Борща на всех наварим! Это ж хорошо, когда гости! Мать блинов напечет, как на дочкину свадьбу! Чтоб гора! И сладкого тож надо на стол, пусть бабы порадуются! Так и сделаем, непременно сделаем, пусть повод будет. Это ж важно, когда все вместе, запросто, это ж добре, как отец его говорил… Тепло разлилось по телу, по ногам.

А сам Пирогов наденет праздничный костюм. Черный, малоношеный, что со свадьбы еще остался. И сядут они с женой во главе стола. Ивану это вдруг так ясно представилось, так, словно вот увидел все. Вот дом его, вот собрались все, и дочка, и соседи, и даже с работы пришли люди. И борща кастрюля ведерная есть, и блины. И сам он в костюме. Вот только молчат все. Не говорит никто. На него, на Ивана смотрят. А он в костюме черном, из японской ткани. И сказать что-то надо, чтоб люди не молчали. Не глядели так хмуро. А что сказать? Неловко Пирогову стало, что людей собрал, а сказать что — не знает. И костюм на нем как-то не так сидит. Жестко, колом сидит костюм. И узкий какой-то стал, не пошевелиться в нем. И холодно.

Резкий свет ударил в глаза водителю. На дороге были какие-то черно-белые фигуры с красными горящими глазами. Пирогов дернул руль, но правую руку пронзило невыносимой болью. Только сейчас Иван заметил кровь. «А, черт!» — успел подумать он напоследок. Шоссе было скользким от дождя: машина врезалась в ограждение и, перевернувшись, ушла в кювет, снеся напрочь несколько бетонных столбиков. Черно-белых, невысоких, с красными светоотражателями.

Водитель так сильно ударился головой о руль, что черепная коробка лопнула как перезревший гранат. Вся кабина была забрызгана.

Откуда я знаю? Мой водитель был там и все видел с заднего сиденья. Нет, Пирогов в тот день его не подвозил. Просто он — Смерть. А за Пироговым так никто из ангелов не спустился. Смерть дуется за это на небесных. Я посмотрела в его гладкие глаза, когда садилась в кабину искореженной машины. Бледный пижонистый водила, видно, думал о тех прошедших событиях, раз вся история с «газелью» пронеслась в моем сознании. Вот это и значит: прочесть по глазам. Спокойствие, только спокойствие. Сделаю вид, что я — это не я, и ничего не видела, у меня же большой опыт в искусстве маскировки.

«Газель» перекорежило настолько, что починить ее никто не взялся, и машину свезли на свалку. Он взял ее себе. Когда бывает в Ромашевске, иногда ездит на ней по делам. Кое-кто из ангелов считает его пижоном из западных фильмов ужасов. Смерть не сердится: их много — он один, на всех не угодишь. Вот, кстати, проезжаем поворот, где «газель» потеряла своего последнего живого хозяина. А на обочине голосую я: серенькая девица в промокшем насквозь алом болоньевом плащике, его попутчик на час.

— До прачечной не подбросите? — и, не дожидаясь ответа, влезаю в кабину. Обшивка на сиденье тут же лопнула. Поролоновая труха кресла впитывала влагу с моего плаща.

Как ни странно, прачечная оказалась крепким предприятием. Пять лет без сбоев, аварий, ремонтов и развития. Осталось еще минут двадцать пути и будем там, на месте.

— Ты шутишь? Подвезу, конечно, нам же в одно место.

Меня каждый раз жуть берет, когда вижу моего водителя на задании. Сейчас главное ничем себя не выдать, даже если уже поздно: ни движением, ни взглядом. Не хочу, чтоб он узнал меня. Я так старалась измениться. Слова — лучшая защита. Уберем мокрые волосы за ухо. Улыбнемся — и в бой:

— Я слышала, что водители любят рассказывать истории за рулем. Чтоб не заснуть и не разбиться. Хотите послушать?

— А где привычное: «Привет, что ты тут делаешь?» — В голосе Смерти звучало легкое возмущение. Словно нарушить этикет — это нечто смертельное. Да что я каламбурю-то сегодня весь вечер?!

Перевозчик, похоже, видит во мне родственника, ту, которой я была вначале. Не дождется. Я не собираюсь действовать по привычному для него сценарию. Все оказалось сложнее, чем я думала. Но мы не ищем легких путей.

— Вы ни с кем меня не путаете? — врать я по-прежнему не могу. Зато могу играть словами.

Готова поспорить: он или в недоумении, или думает, что я издеваюсь. Зачем я до сих пор придерживаюсь старых правил сознательно не читать чужие мысли?



Андрей размахивал мечом бездумно, но удачно. Со всем веселым азартом, остервенением и яростью, на которые был способен. Он поймал злой кураж битвы, когда живешь только здесь и сейчас, на всю катушку, изо всех сил. И ему везло: богиня победы сегодня была на его стороне.