По канатам ползали пылевые клещики – с ладошку каждый. Костив поежился.
Даже спустя многие месяцы после пересечения Черты он так и не привык к неаппетитным реалиям жизни здесь. Ничего. Потерпеть тут два года, чтобы потом всю оставшуюся жизнь жрать от пуза, пока другие в свой черед тянут лямку, – оно того стоит. Чай не барышня кисейная.
Барышня….
Женщин тут нет. Не пускают их за Черту. Они дома, рожают нам смену. Потери такие, что даже на эвтаназию мораторий ввели. Для мужчин. Смену павшим родить не успевают – и миссию подхватывают крепкие старички лет тридцати пяти, пожившие лишку милостью всеблагой. На пару лет, необходимых для выращивания молодняка, их хватит. Уцелевших усыпят, когда мораторий отменят. А отменят непременно. Для старух вообще никакого моратория не предусмотрено. Вышла из детородного возраста? Урода родила? Спокойного сна.
Сам Костив допускал, что когда человечество наконец наестся всласть и начнет потихоньку привыкать к свалившемуся на него изобилию, все может и измениться. Срок жизни максимальный, например, увеличат…. Он мечтательно улыбнулся.
Костиву оставалось до эвтаназии пять лет.
Засыпать не хотелось.
Занавески не шевелились. Сканеры молчали.
Внизу поднялась суета: затрещали автоматы, взревел и затакал крупным калибром БТР, кто-то что-то кричал. Костив перевел взгляд туда.
Рядом приземлился Сенгат. Сквозь поляризованный хитин на командира вопросительно уставились чуть раскосые глаза.
– Крысюк, – сообщил Костив.
Стрелки открыли огонь, разъярив некстати вылезшую навстречу патрулю зверюгу размером с гризли. Тварь легко уклонялась от струй свинца из десятка стволов, словно кегли сбивая солдат в пыль отвратительным голым хвостом.
Сенгат ждал. Костив, налюбовавшись фигурами бестолкового танца, молча кивнул.
Сенгат вскинул на плечо яйцеклад импульсного гранатомета. Скрипнули щитки панциря, и в тот же миг без паузы на прицеливание граната ушла вниз. Костива поражала иррациональная способность Сенгата попадать в любую цель с любого расстояния и из любого оружия. Крысюк был мертв уже в тот момент, когда Сенгат еще только поднимал ствол.
Хлестко ударил разрыв, и стрельба прекратилась.
Рация взорвалась треском помех, и Костив поморщился. Недотепы вызвали труповозку. Обрадовались добыче, как дети. Явно решили, что накормят крысиным трупом страждущее человечество почище хлебов и рыб.
Костив в один миг задавил в корне чужое бестолковое веселье приоритетной частотой.
– Здесь Охотник, – бросил он в эфир.
Мальчишеский голос заткнулся на полуслове, испуганно ойкнув. Остался лишь шелест помех, разрываемый щелчками тяжелых частиц, – привет от скрытого за толстенным щитом атмосферы солнца.
Костив порой отчетливо ощущал, как солнечный ветер безжалостно пронзает его тело вместе со сверхпрочным хитином панциря, рождая ионные бури в беззащитных клеточках жизненно важных органов; иногда ему снилось, что он умирает от рака крови, едва вернувшись домой, и он просыпался от острого чувства несправедливости, не в силах вздохнуть сквозь подступивший к горлу горький ком обиды.
В такие минуты он совершенно точно знал, что ущербен, – в первую очередь тем, что никак не может смириться с фактом неминуемости собственной смерти. В особенности теперь, когда Экспансия дала каждому шанс выжить и жить в сытости и довольстве.
О том, как он будет жить после возвращения, Костив не думал. Дожить бы. А там….
Как его встретят, Костив тоже старался не представлять. Он слишком изменился. Все они изменились, давно перестав быть людьми, превратившись в совершенные машины убийства, лишенные и тени сочувствия к врагу. Нас задумали и создали не людьми – но нелюдями мы стали сами.
Среди людей нам нет места.
Он привык к мысли, что его там никто не ждет, что единственная женщина, которая была рада ему и по которой он сам плакал без слез каждую ночь, давно уснула навсегда, и элементы ее тела без следа усвоены ненасытным телом толпы. Костив был уверен, что всем им устроят несчастный случай при обратном Переходе и что все они давно занесены в список потерь.
Костив знал это, но рвался домой всей душой.
– Труповозке отбой, – скрежетнул он в шипение статики. – Фабрике: координаты месторождения подтверждаю. Зона под контролем, агрессивных проявлений нет. Прием.
Колонна фабрики подтвердила прибытие через полчаса.
Внизу поднялся гомон: солдатики наткнулись на протеиновое месторождение. БТР скатился с тротуара на мостовую, стрелки взгромоздились на броню, и в сизом облачке выхлопов машина попылила к цели. Костив со своего насеста прекрасно видел торчащий из-за угла дома напротив ботинок. Приближение дозора к цели позволяло сопоставить их размеры.
И Костив в очередной раз подивился безумной храбрости великого замысла маленьких человечков, порожденной голодом и отчаянием.
* * *
К началу Экспансии войны за ресурсы утратили смысл и прекратились. Недра были истощены, океаны опустели, разрушенная экология превращала каждый день в борьбу за выживание. Программы по рекультивации почв безжалостно разрушались эрозией и климатическими изменениями. В части государств каннибализм превратился из ритуала в спасение от голода. Потребность человечества в пище превосходила любую из потребностей отдельно взятых народов. Перед лицом вымирания люди проявили жажду интеграции. Голод и нужда диктовали условия жизни, а не всегда популярные решения оказывались единственным выходом. Как загнанный в угол зверь, человечество искало пути к спасению, не пренебрегая любыми, пусть даже и самыми фантастическими возможностями.
Обнаружить систему в случайных таинственных исчезновениях в акватории Саргассова моря, раскопать рациональное зерно в нагромождении слухов, домыслов и уфологического бреда вокруг тайны Треугольника, заставить власти предержащие поверить в абсолютную необходимость проведения эксперимента с аномальным континуумом близ Бермуд – Костив даже представить не мог, каких усилий это должно было стоить. История не сохранила имени человека, открывшего Черту. Засекреченный и безвестный, он канул в Лету, подарив людям надежду и странный мир, так похожий на наш, но живущий по иным законам.
Местная физика ужасала непропорциональностью масс, размеров – и порожденных ими сил. Течение химических реакций изменялось непредсказуемым образом. Эволюция естественным путем породила аналог генетически модифицированных организмов, многократно дублируя нуклеотидные и белковые цепи. Так возникли гигантские формы. Над всем этим ломали головы лучшие научные умы – в то время как остальное человечество интересовала лишь практическая польза этих чисто теоретических измышлений.
Сделанные учеными выводы были таковы:
Человек способен выжить в новом мире, применяя определенные средства защиты.
Новый мир способен обеспечить насущные потребности человечества, включая главную – потребность в пище.
Враги смертны.
Для начала Экспансии этого было достаточно.
Стратегию разработали удивительно быстро, и первая интернациональная армада двинула в Саргассы. Один за другим голодные легионы пересекали Черту. То, что они обнаруживали там, хранилось в глубочайшем секрете. Те немногие, что возвращались обратно, подвергались мнемокоррекции. Болтовня и слухи безжалостно пресекались. Мир знал, что объединенное человечество ведет войну, что война эта успешна и именно она кормит всех оставшихся здесь – в прямом смысле слова.
Над освоением нового мира работали команды исследователей и аналитиков, выстраивая линию генерального плана. Первым делом – накормить гибнущее от голода человечество как можно быстрее.
Они обозначили главный и единственный ресурс нового мира, и его освоение удовлетворяло всем условиям.
Тысячи тонн живой силы пересекали Черту ежедневно. Навстречу им шел нескончаемый поток транспортов, трюмы которых под завязку заполнял чистейший протеин.
Пища Богов.
* * *
Бронетранспортер тормознул в тени ботинка. Стрелки ссыпались в пыль. Кто-то полез вверх по канату шнурка, остальные завороженно глазели, запрокинув к небу рыла поглотителей углекислоты.
Земля дрогнула, и в дымке в дальнем конце улицы проступили неясные очертания приближающихся машин. Фабричный караван прибывал по расписанию. Громада тяжелого танка сопровождения размером с городской квартал, закованный в броню и набитый вооружением всех возможных типов, казалась коробкой из-под обуви в окружении уходящих в небо грандиозных стен. Членистая змея протеиновой фабрики шла следом, ее замыкающие модули терялись в пыльном мареве вдалеке. Вокруг суетилась разнокалиберная мелюзга: ремблоки, энергостанции, рейнджермобили. Коптеры прикрытия завивали винтами пыль в затейливые смерчики. Колонна шла туда, где ничтожные давиды торжествовали над поверженным голиафом.
Пост сдан. Пора.
Костив крутанул в воздухе пальцем, командуя сбор. Сенгат продублировал команду, отзывая Ри и Хааки с их позиции в поднебесье. Впереди охотников ждала новая работа.
Разблокировав надкрылья, Костив качнулся вперед, в бездну.
Занавески в противоположном окне шевельнулись вновь.
Время замедлилось, на миг став вязким, как патока.
Как кровь.
Раздвинув тюль, наружу выглянули спаренные отрезки вороненых труб диаметром с магистраль газопровода каждая. Бездонные жерла бесконечно долгое мгновение смотрели на Костива в упор. Потом начали медленный разворот навстречу колонне.
Соскальзывая в пропасть, Костив активировал группе стимуляторы и целеуказание командирским приоритетом.
Бег времени сорвался в галоп.
* * *
Миг. Визир расцветает зелеными метками дружественных целей.
Падая сквозь уплотнившийся до осязаемости воздух, Костив знает, что с крыши срываются загонщики, начиная слаженный маневр.
Сенгат прикрывает группу, держась за левым плечом командира.
Миг. С треском раскрываются прозрачные перепонки крыльев, превращая свободное падение в управляемый полет.
В верхний сектор обзора врываются стремительные тени загонщиков, перечеркивая небо над улицей белыми струями выхлопа.
Миг. Титанические стволы расцветают лепестками пламени.
Лист лобовой брони сверхтяжелого танка проваливается внутрь машины; башни взлетают в воздух на столбах чадного огня.
Разом взрываются десятка полтора машин сопровождения.
Коптер превращается в огненный цветок.
Тело фабрики рвется на несколько частей, бьющихся в агонии детонаций, словно рассеченный лопатой дождевой червь.
Умно, думает Костив. Пуля в танк, картечь по площадям. Умно.
Миг. Удар звуковой волны отключает слух.
Гаснут метки в сетке визира. Сканеры по-прежнему не отрабатывают цель.
Загонщики на позиции.
С предельной дистанции Сенгат бьет по занавескам кислотной гранатой.
Круговая волна пламени открывающейся диафрагмой разбегается по опадающему черными хлопьями тюлю.
Миг.
Миг.
Целый удар сердца Костив видит ее в открывшемся проеме окна.
Она прекрасна.
Мягкий овал лица в обрамлении водопада золотых волос, на которых серебрится иней. Бледная кожа щек покрыта коростой льда. Ресницы – частокол ледяных игл.
Ледник. Пряталась в леднике. Умно, думает Костив. Провела нас. Они немного тугодумы, но учатся дорого продавать свою жизнь. Они знают, что пощады не будет. Отсюда и это выражение лица. Безмятежность обреченного. Лишь губы плотно сжаты, лишая ее сходства с Джокондой. И глаза…
Глаза совершенно точно наполняет ненависть. Высшей пробы. Кристально чистая. Бритвенно острая. Бьющая через край.
Взгляд обжигает Костива. Мадонна превращается во врага.
В добычу.
Миг. Титаническое ружье медленно переламывается пополам. Пружина экстрактора выплевывает дымящиеся цилиндры гильз.
Рука с пальцами толщиной в человеческий рост посылает в стволы новую пару.
Второй номер врубает ускорители и уходит вперед, вращаясь вокруг продольной оси.
Загонщики в створе окна.
Миг. Стволы идут вверх.
Костив летит прямо в бездонный колодец жерл.
Полные яростного огня льдинки глаз щурятся на него поверх стволов, безошибочно распознав в нем смерть.
Миг. Загонщики синхронно врываются в оконный проем, гася ускорение расписными веерами парашютов.
Пара нарисованных на них огромных нечеловеческих глаз открывается вдруг у лица добычи, заставляя ее инстинктивно отшатнуться.
Дуплет. Турбулентность от промчавшихся мимо десятков тонн свинца валит Костива в штопор. Активируются ускорители, окрашивая мир красным маревом перегрузки.
Миг. Гигантская мухобойка приклада сбивает одного из загонщиков, и тот проносится мимо Костива кометой из безвольно раскинутых конечностей и сломанных крыльев, оставляя за собой шлейф гемолимфы, хлещущей из сочленений брони.
Сенгат бешено вращающимся снарядом входит в подреберье добычи.
В неслышном крике распахивается бездонный провал рта.
Мгновением позже, предельно усилив жесткость головной брони и убрав крылья, Костив влетает в него, проламывая небо и вонзаясь в мозг.
Еще через миг, наполненным движением сквозь тесную влажную темноту, он вырывается наружу в облаке алых брызг и костной муки, опутанный червонным золотом волос, жжет путы импульсом боковых дюз и раскрывает крылья, гася ускорение встопорщившимися чешуями закрылков.
За его спиной гигантская фигура начинает величественное падение в пропасть улицы.
Все.
* * *
Одуряюще пахло сырым железом.
С края тротуара Костив наблюдал, как уцелевшие модули фабрики активно вгрызаются в еще теплую плоть нового месторождения. Внизу бронетранспортер, помогая себе водометом, форсировал ленивый багрово-красный поток. Солдатики откровенно таращились на покрытого коростой свернувшейся крови охотника. Костив и без акустических усилителей знал, как они называют его меж собой.
Таракан.
Если разобраться, все мы здесь – тараканы.
Подошел Сенгат, от кончиков антенн до пят залитый бурой массой с острым запахом желчи. Средней парой рук он прижимал к грудным пластинам исходящий паром темный ком. С кома капало чернотой.
Сенгат разорвал ком надвое. Половину протянул командиру.
Кивнув, Костив сунул в рот кусок Пищи Богов и заработал жвалами.
Трофимова Надежда
Черный брат
Things we do for love
Ройне почувствовал на себе любопытствующие взоры еще до того, как увидел над Кричащим лесом башни Обители Забытых Детей. За ним следят. Само по себе это было неудивительно. Обитель никогда не подпускала к себе чужаков. Вот только он не был чужаком. И они это знали. Пусть он и ехал на нарядной гнедой лошади, и легкий ветер трепал его отросшие светлые волосы, и одежда на нем была коричневого и зеленого цветов, но его плащ все еще оставался черным. Забытые Дети предпочитают черные, серые и белые цвета. Как и он сам когда-то. Но с некоторых пор для него многое изменилось, и скоро поменяется окончательно и навсегда. Он верил в это. И торопил коня, чтобы как можно быстрее потом вернуться назад. Туда, где его действительно ждали. Только его.
Обитель Забытых Детей высилась над Кричащим лесом уже больше тысячи лет. Сохранились лишь разрозненные предания о тех, кто выстроил эту неприступную крепость на крутом утесе в отрогах Мерцающих гор, так же как и о тех, кто придумал использовать ее как приют, где получали кров и воспитание несчастные мальчишки, кому не повезло оказаться на улице. Все матери Шести Благословенных Земель пугали своих непоседливых чад, чтобы они не смели зевать по сторонам, находясь вдали от дома, ведь Серые братья в любой момент могут появиться из-за угла и спросить: «Где твой дом, дитя?» И если дитя не сможет дать ответ, его тут же заберут в Обитель и со временем превратят в такого же Серого брата. Или, что хуже, в Черного. И лишь те, кто сможет дожить до времени, когда их волосы сами побелеют, станут благословенными Белыми братьями, чтобы молиться за простых грешников и учить их мудрости.
Ройне белые плащи не привлекали никогда. Сколько себя помнил, он всегда с восторгом провожал взглядом черных всадников на черных как смоль конях. И мечтал, что однажды и за его плечами будет развеваться такой же плащ. Младший брат Ториш слушал его чаяния с интересом и с опаской. Ему была больше по нраву предопределенная от рождения судьба: дети кузнеца, они с малых лет помогали отцу и потихоньку постигали секреты его ремесла. Только Ройне считал, что его руки не созданы для молота и кузнечных мехов, куда лучше в них будет смотреться черненая рукоять меча, выкованного Серым мастером для Черного брата. Он решил сбежать один, тихо и незаметно, и вовсе не собирался забирать младшего брата с собой, только Ториш сам увязался за ним в тот день. И когда Серый брат задал свой вопрос, а Ройне промолчал в ответ, Ториш почему-то тоже не признался, что знает, где их дом. Тогда они в первый раз проехали через Кричащий лес в Обитель, и через десять лет Мать укрыла их черными плащами.
«Интересно, где сейчас Ториш? – подумал Ройне, придерживая гнедого перед опасным участком горной тропы. – Было бы неплохо, если был он был сейчас в Обители. Повидались бы напоследок…»
Ройне вздохнул, и губы его скривила невеселая усмешка. Черные братья не поддерживают отношения с мирскими людьми, все их друзья, вся их родня – только такие же Забытые Дети, отрекшиеся от своего прошлого. И Ториш больше не будет Ройне братом ни по имени, ни по названию. Только по крови. «Но… кровь ведь ничего не решает». Если только его брат снова не захочет пойти за ним, как тогда, в детстве. Но сейчас он уже не восторженный мальчишка, он не позволит младшему брату наделать новых глупостей. У него есть, куда идти. А Ториш… Торишу в его новом мире места уже не было.
Перед последним поворотом Ройне накинул капюшон. Мелкая дурацкая уловка. Светлые волосы все равно не укроются от взоров братьев, как и цветная одежда. Но все равно ему было стыдно проходить под взором Каменных Псов у ворот таким… нечерным.
– Я имею право… – едва слышно прошептал он охранным статуям и стянул с руки перчатку, чтобы предъявить братьям-привратникам клеймо на костяшках пальцев – отличительный знак Детей и пропуск в Обитель.
В глазах Серого брата мелькнуло удивление: он узнал шифр метки, но не узнал ее обладателя. Да, Ройне, когда уходил отсюда полтора года назад, был совсем другим.
«Это плата», – напомнил он себе и, широко улыбнувшись так, как он всегда улыбался, откинул капюшон с головы.
Серый брат-привратник склонился в почтительном поклоне: клейму он поверил больше, чем своим глазам, и не рискнул выказать неуважение Черному брату. «Бывшему Черному… Но об этом он еще не знает…»
Ройне ехал неспешным шагом по Обители, в которой провел большую часть сознательной жизни. Здесь как будто ничего не изменилось со времен ученичества. И он готов был поклясться, что будь у него сейчас спутник – ученик Обители тысячелетней давности, – и тот бы не нашел здесь никаких новшеств. Даже краски, которыми были выкрашены окна и двери домов, были те же – черные, серые и белые. Ройне почему-то думал, что, оказавшись здесь вновь, он испытает сожаление и усомнится в том, что хочет сделать, но ничего подобного не было. Он ехал по улице, он видел дома, и деревья, и людей, но уже был словно чужой тут. И понимание этого наполняло его силой, которая, несомненно, ему сейчас понадобится. Ведь, как известно, Мать Юма не любит слабых детей.
У Дома Матери он спешился и, снова предъявив охранявшим вход Серым братьям клеймо на костяшках, отдал одному из них поводья лошади, другому – пояс с мечом и кинжалом и нож из-за голенища. К Матери нельзя входить с оружием, даже спрятанным. Кара будет жестокой.
Легко взбежав по ступеням, Ройне на секунду остановился на пороге, чтобы перевести дыхание и спокойно предстать перед очами Матери.
Двери ее Дома всегда распахнуты, как и сердце. Любой из Детей знает, что в любое время дня и ночи может прийти сюда с бедами и радостями и получить утешение и благословение. Мать живет Детьми и ради Детей, и они платят ей преданной и бескорыстной любовью. «Есть ли в твоем сердце еще эта любовь, Ройне? Или она вся вытеснена той, другой?..»
Мать Юма в обычном черно-сером платье с белой накидкой на волосах уже ждала его, стоя посреди главного зала, окруженная светом никогда не гаснущих факелов и огненных чаш на треногах. Он не сомневался, что она узнала о его возвращении задолго до того, как он пересек ворота Каменных Псов. Как и о том, каким он возвращается.
– Матушка… – подойдя на положенное расстояние, Ройне опустился на колени и склонил голову.
Душный полумрак Дома окутал его и как будто сдавил. Так было всегда, с тех самых пор, когда он впервые очутился здесь ребенком. Но тогда это представлялось ему теплыми, крепкими и надежными объятьями матери, сейчас – шарфом, завязанным скользящим узлом, готовым от любого неверного движения затянуться на шее. И все же вид Матери всколыхнул в нем почти забытые чувства, и он был уверен, что щеки у него загорелись не только от обилия огня вокруг.
– Ройне, возлюбленный мой сын, – произнесла Мать Юма, не шелохнувшись. – Тебя долго не было. Я успела забыть, как ты выглядишь…
– Простите, матушка, – сказал он, не поднимая головы. «А я не забыл твой голос, тихий и ласковый, словно журчание лесного ручья…»
– Но где же твои прекрасные черные волосы? – она подошла ближе и невесомо коснулась светлых прядок. – Я помню, как ты любил их расчесывать, а твои братья смеялись над тобой, говоря, что любая девушка в Шести Землях отдаст год своей юности за такие волосы, как у тебя.
– Возможно, одна из них и отдала, – пробормотал он. «А я добровольно уступил».
– И твое гладкое нежное личико… – ее рука скользнула по его щеке и подбородку, заставляя вспомнить, что последний раз он брал бритву в руки не меньше месяца назад.
– Я теперь мужчина, – он пожал плечами. «Причем в полном смысле слова, в отличие от моих братьев».
– О да, конечно, – что-то в ее голосе подсказало, что она поняла и невысказанные мысли, и его щеки запылали еще жарче. – Ходили слухи, что ты отринул черный плащ, – продолжила она. – Однако я все еще вижу его на твоих плечах. Тот самый, которым я тебя укрыла когда-то.
– Никто не смеет снять плащ, надетый Матерью, – ответил Ройне строчкой из Скрижали.
– Мое сердце радуется, слыша эти слова, – сказала Мать Юма.
– Только она сама может это сделать, – едва слышно докончил цитату Ройне.
Мать выпрямилась, и он буквально почувствовал, как душный воздух вокруг него сжался чуть плотнее.
– С чем ты приехал, мой возлюбленный сын? – спросила она. Ручеек ее голоса словно споткнулся о пороги.
– Просить о милости, – ответил он.
– О какой милости ты хочешь попросить? Если ты хочешь испить моего молока и вернуть свой истинный облик – это не милость, а моя святая обязанность, ведь я поклялась заботиться о вас и давать вам то, что необходимо, по первому требованию.
– Нет, – вымолвил Ройне словно через силу. Испить ее молока и снова стать таким, как был… Суровый воин в вороненых доспехах с бледным лицом и черными волосами, хладнокровный и безжалостный. От одного ее ласкового убаюкивающего голоса воспоминания роились в голове и словно умоляли «соглашайся!». Но он слишком долго готовился к этому разговору. – Нет, – решительно повторил он. – Я пришел просить о милости снять с меня черный плащ.
«Она знала. Знала, но надеялась, что я не смогу этого сказать».
– Посмотри на меня, дитя, – попросила она.
Ройне наконец поднял голову. Почему-то ему казалось, что ее лицо уже успело стереться из памяти. Но стоило ему взглянуть, как его пронзило острое чувство, что все это уже было, что ничего ровным счетом не поменялось с тех пор, когда он первый раз поднял на нее глаза еще маленьким мальчиком. Тогда ему казалось, что на него смотрит высокая немолодая женщина с добрыми серыми глазами в обрамлении длинных ресниц, руки ее, и грудь, и живот казались чуть полноватыми, теплыми и мягкими, так, что ребенку хотелось уютно свернуться в ее горячих объятьях и забыть о всех невзгодах. Таким и должно быть тело матери для ее сына. Сейчас он видел перед собой женщину в расцвете лет, стройную, с пышной грудью, поддерживаемой корсетом, полными губами, которая оказалась бы ниже его ростом, если бы он встал с колен. Вряд ли бы нашелся мужчина (разумеется, кроме ее сыновей), у которого при виде ее не шевельнулось бы в глубине души непристойное желание. И тем не менее это была та же женщина, совершенно не изменившаяся. И пахло от нее так же: жаром и молоком. Мать.
– Так о чем ты просишь? – спросила она еще раз.
– О милости снять с меня черный плащ, – твердо повторил он, глядя ей в глаза.
– Эта дерзкая просьба разбивает материнское сердце, – с грустью ответила она.
– Простите…
– Что с тобой случилось, сын мой? Я чем-то обидела тебя, что ты решил от меня отказаться?
– Нет, матушка. Это не обида. Вы всегда были добры ко мне. Всегда заботились обо мне и любили, я знаю это и чту. Но… Не всем детям суждено оставаться с матерями. Так происходит во всем мире.
– О да, я знаю. Я знаю лучше, чем ты себе можешь представить, сколько слез выплакали женщины с начала времен из-за того, что их драгоценные сыновья покидали их ради жизни, которая казалась им лучшей. Если собрать все эти слезы, Шесть Земель потонули бы. Только башни моей обители остались бы видны над этим соленым океаном. Знаешь, почему?
– Потому… потому что скала, на которой стоит Обитель, слишком высокая? – предположил Ройне.
– Потому что мои дети почти никогда не заставляют меня плакать, – ответила Мать Юма. – Если бы я проливала слезы по каждому своему сыну, то и Обитель бы скрылась в океане.
Ройне снова опустил глаза. «Она испытывает меня. Я не должен поддаваться…»
– У вас много детей, – сказал он. – И большинство из них никогда не заставят вас плакать.
– И ты считаешь, что они искупят поступок того, который решил меня предать?
– Я не предаю вас, матушка. Вы всегда будете в моем сердце, как самая добрая, самая ласковая и самая щедрая из женщин, – Ройне знал, что нужно говорить.
– И самая печальная, потому что мой возлюбленный сын меня покинул.
– Разве не печальнее для матери видеть, что ее возлюбленный сын постоянно грустит от того, что не может быть счастлив?
– Раньше твое счастье было здесь, со мной. В этом доме. В этой обители, рядом с твоими братьями. Где же оно сейчас?
Ройне как ни пытался, не смог сдержать нежную улыбку.
– Мое счастье ждет меня в гостинице в Деффе…
Он на секунду вспомнил последнюю ночь там, и почувствовал, что щеки опять краснеют.
Мать Юма подняла его лицо за подбородок и заглянула в глаза. Ройне нашел в себе силы не отводить взгляд. Пусть прочитает, что это правда, пусть поймет, что его чувства истинны. Он никогда бы не согласился по доброй воле предать ее и своих братьев, тех, кому был обязан всем, что есть у него в жизни. Но судьба распоряжается так, как хочет. И ей было угодно, чтобы он встретил на своем пути женщину, которая – одна – смогла заменить ему всех, кто был ему дорог до этого. И сейчас он готов драться, даже до смерти, чтобы отстоять свое право на счастье, которое выбрал сам. Но все же он надеялся, что Мать смилостивится. Ведь Мать может отпустить свое дитя, и в истории уже были тому примеры. Почему бы ему не стать еще одним?
– Ты уверен, – произнесла она. И это не было вопросом. Она все поняла в его глазах. И лицо ее опечалилось. – Что ж… Мать не имеет права неволить свое дитя, если оно решило покинуть родную обитель. Но знаешь ли ты, что, раз отказавшись от моего плаща, нельзя надеть его снова?
– Знаю, матушка.
– Знаешь ли ты, что вместе с моим плащом ты потеряешь и неприкосновенность, и уважение среди простых смертных?
– Знаю, матушка.
– Знаешь ли ты, что, перестав быть моим сыном, ты лишишься и неуязвимости, которую впитал с моим молоком?
– Знаю, матушка.
– И ни один из бывших братьев отныне не придет тебе на помощь, как бы ты этого ни просил?