- Спешить, солнышко, конечно, спешить! - Дима изогнулся, как червяк, глядя на Вомбата:
- Видал проныру?
- Саня прав, церемонию встречи отложим на потом. Цукоша, командуй! - Вомбат молил только о том, чтобы Степа не поставил своих молодцов подслушивать.
- Второй боковой карман, на синюю пуговицу застегнут, - скороговоркой начал Азмун, - там должны быть две ампулы, в тряпочку завернутые, шприц - где обычно…
- Где - обычно? - переспросил Саня, копаясь в аптечке.
- Стерилизатор маленький, на дне валяется, иглу потолще бери, каждому по два кубика коли, должно хватить… - Цукоша даже не смотрел в его сторону, бормоча все быстрее и быстрее, глядя в потолок.
- Есть! Нашел! - воскликнул Саня. \"Потише! Потише!\" - хотелось крикнуть Вомбату. - Что дальше делать?
- Ползи сюда, развяжи мне руки.
- Не надо развязывать, - жестко перебил Командир. - Просто покажи ему, пусть сам колет!
- М-м-м… - Цукоша замотал головой. - Л-ладно, черт с тобой…
Вомбат, лежа на боку, наблюдал за возней Сани. Полминуты они тихо переругивались с Азмуном, наконец раздался сдавленный хрип и два голоса одновременно сказали:
- Есть!
- Следующий, - зачем-то скомандовал Вомбат, но Саня и без его указаний уже полз к Стармеху. На этот раз все обошлось гораздо быстрее и тише.
Дима только и спросил:
- Это скоро подействует?
- Минуты две-три, - заверил Цукоша. Двоечник еще не успел закончить с Леней, а мужики уже начали обсуждать план освобождения.
- Главное - это Степу вырубить, - утверждал Вомбат. - У него в кармане какая-то кнопка есть, он с ее помощью нашими ногами управляет.
- Ну, насчет Степы особо волноваться не надо, - покашляв, заявил Азмун. - Я, кажется, на него управу знаю.
– Вы не особо опытны в общении с девушками, – неожиданно спросила она, – ведь так?
- Как?!
Лад засмеялся:
- Да так, есть одна мысль. Вы вот что, мужики. Лежите пока смирно, Санька, спрячься, а когда Редкозуб придет, делайте все, как я. Только не сразу, а постепенно подключайтесь, ладно?
– Как вы догадались?
– Я вообще умная девушка.
- Лад… - попытался ответить Вомбат, вздрагивая от укола. - Извини, Саня, я потом тебе удивляться буду, сейчас просто времени нет.
– Я заметил. А еще очень самоуверенная и… красивая.
– Капитан! Это первый комплимент. Вы способный ученик.
Тут, как по сценарию, явился Степа. Как будто подглядывал и увидел, что все процедуры благополучно закончились. Стармех с готовностью принялся стонать на разные лады, Ленька притворился, что лежит в отключке.
Теперь они засмеялись оба.
Софи оказалась очень приятной и веселой собеседницей, и весь дальнейший вечер Ладимира протекал под ее патронажем, чему он был рад.
- Ну что, командир, уговорили тебя? - Руки у Степы, слава Богу, были не в карманах.
Она часто вытаскивала его танцевать, пересадила ближе к себе. Отец косился на нее неодобрительный взглядом, но Софи проигнорировала его.
– Скоро станет грустно, – неожиданно сказала она.
- Да, в общем… - Вомбат не знал, что там задумал Азмун, поэтому мямлил что-то невразумительное. - Наверное, попались мы, Степа…
– Почему? – удивился Лад.
- Ой-ой-ой! - вдруг запричитал Цукоша. - Ой, как больно! - Он умудрился каким-то образом приподняться и теперь почти сидел, раскачиваясь. - Ой, больно, о-ой…
– Я знаю, чем обычно заканчиваются такие вечеринки, все напиваются и начинают обсуждать, какая из корпораций сильнее. Не понимаю, какой в этом смысл. – Она наморщила носик. – Если они существуют – значит все примерно равны по силам.
– Согласен с вами. Все корпорации – фактически независимые державы. Они воюют между собой, содержат собственные армии, и только могущество империи держит в узде их алчность и амбиции.
- Ладно, ладно, потерпи, толстый, сейчас с вашим командиром кое-что обсудим, и выйдет тебе облегчение… - пообещал Степа.
– Т-с-с! – Она прижала пальчик к его губам. – Не говорите этого при Викторе. Иначе он такую полемику разведет, что через полчаса половина присутствующих уснет, а другая спрыгнет с балкона.
Лад заулыбался.
Азмун, как будто и не слыша, продолжал раскачиваться.
Изотов, со снисходительной улыбкой, смотрел на то, как девушка монополизировала все внимание капитана. Другого он и не ожидал.
- Ы-ы-ы, больно! - Так. Это уже Стармех присоединился. И тоже стал раскачиваться. Синхронно. Вомбат понимал, что ему в этом спектакле не стоит принимать участия. Редкозуб, похоже, точно знал, что у командира ноги не болят. И чего это он вдруг замолчал? Теперь уже и Ленька, стукаясь головой о Димино плечо, подключился к представлению.
В одном из танцев Софи прильнула к Ладимиру, и откровенный вырез почти обнажил ее грудь.
– Скажите, а правда, что у вас одно легкое? – Ее изящные пальчики пробежали по лацкану его мундира.
Степа постоял немного молча. Потом побледнел. Глаза его сделались пустыми, закатились. Он и сам начал качать головой в такт мужикам. Довольно быстро лицо его посинело, тело выгнулось страшной дугой… Он упал. Вомбат хорошо видел, как изо рта у Степы потекла струйка крови.
– Нет, неправда.
- Саня! - позвал Цукоша, останавливаясь. - Вот теперь можно и руки развязать.
Казалось, девушка была разочарована.
– Но по новостям передавали… – Ее большие лазурные глаза сделались печальными.
Разговоров хватило на полночи. Красный веселый Двоечник прихлебывал разбавленный спирт из стармеховской кружки, чуть заплетающимся языком рассказывал в сотый раз, как потерял сознание в самом начале, еще будучи в контейнере. И как, придя в себя через несколько минут, видел и слышал, как нас вязали и несли. Как проследил за Степой, как прихватил с собой аптечку… Потом в разговор вступал Цукоша и тоже в сотый раз объяснял, как он догадался, что Редкозуб - эпилептик, и для того, чтобы вызвать припадок, достаточно было сконцентрировать его внимание на каких-либо ритмичных движениях… А Дима злился, что Вомбат не разрешил взять ту маленькую плоскую коробочку, которую нашли в кармане у Степы.
– У меня оба легких на месте, просто одно из них искусственное.
– Ах вы, обманщик. – Она весело засмеялась. – Потом заговорщицки сощурила глаза и сказала: – А вы не хотели бы улизнуть с этого скучного приема? – Софи соблазнительно закусила нижнюю губку и добавила: – Вместе со мной?
- Зря ты, командир, надо было взять, - нудил Дима, - такое оружие классное. Ткнул кнопочку - и все лежат.
Ладимир посмотрел в ее сияющие глаза.
Он понимал, что ей нужен не он, а герой, чье лицо несколько дней не сходило с ниш головизоров.
А Вомбат только усмехался да качал головой: не-е, Дима, каждому свое, у тебя есть автомат - вот и держись за него покрепче, а на чужие погремушки не заглядывайся, здесь у нас каждому - свое. Леня пытался подвести физическую базу под историю со стекловатой.
Но ведь и он не каменный, чтобы отказываться от такой красоты.
– Хотите, я покажу вам свой новый дом? – спросил он. – Только у меня нет машины.
- Я думаю, - говорил он, еле ворочая языком, - что тут все дело - в направленном росте микрокристаллов, индуцируемом локальным излучением. Или полем. Наука! - Глаза у него закрывались. - Я вот только одного не понимаю: как это Саньку не тронуло? А? Санька! Ну-ка, колись! Почему у тебя нож-жки не болели?
– Зато у меня есть. – Жемчужные зубки блеснули в улыбке.
– Не подбросите меня? – улыбнулся он в ответ.
- Да все просто, ребята, - отвечал счастливый Двоечник, прикуривая от стармеховской сигареты и кашляя, - я перед выходом себе в ботинки осиновых листьев наложил…
– Конечно, с превеликим… удовольствием.
Они постарались сделать это незаметно, но несколько пар глаз все же провожали их.
Виктор подсел к хмурому губернатору и положил руку ему на плечо:
– Напрасно расстраиваетесь, мой дорогой.
– Вам не понять, у вас нет дочерей.
Глава первая
– Я прекрасно все понимаю. И послушайте меня: капитан – хорошая партия для вашей Софи.
– Вы так считаете?
– Судите сами, перспективный офицер, принял орден из рук самого Императора…
ЮРИЙ АДОЛЬФОВИЧ
– Но моя Софи – такая своенравная.
– Думаю, Ладимиру это придется по вкусу. Со временем мы могли бы предложить ему работу в нашей службе безопасности. Компании нужны талантливые космолетчики.
– Посмотрим, – ответил губернатор, но настроение у него заметно улучшилось.
Юлия Марковна расстроенно смотрела в окно. Даже спина у Юрия Адольфовича была недовольная. Так и есть: не обернулся. Не помахал рукой. Автоматически перетирая чашки, она пыталась разобраться, в чем же причина столь дурного настроения мужа? Проворно двигаясь по квартире, Юлия Марковна ни на секунду не переставала думать. Тридцать с лишним лет, прожитых с Юрой, сделали ее крупным специалистом,. правда, в одной области, а именно - в \"психологии родного мужа\".
Машина Софи – кабриолет последней модели – была припаркована возле балкона, с которого открывался великолепный вид на город, сверкающий ночными огнями. С такой высоты можно было различить даже огни добывающего завода и дорогу к нему, которая вилась темной линией, освещенной по обеим сторонам тысячами огней. Ладимир не сразу понял, что он видит, но потом не смог сдержать удивления. Софи стояла рядом и, заметив его реакцию, негромко рассмеялась:
– Млечный Путь, как он виден…
- Не забыть выстирать тюль… - бормотала Юлия Марковна, легкими шагами пробегая по гостиной. А в голове в это время уже выстраивалась очередная цепочка предположений: тюль, стирка (Юра всегда волнуется, когда я одна снимаю занавески, он знает про мои частые головокружения, даже белье не дает вешать), гости (может быть, я зря перед выходом так настойчиво напоминала ему о гостях? Юра не любит гостей. Говорит, что они мешают ему общаться с домом… Правда, правда… Человек, треть жизни проведший в гастролях и разъездах, должен особенно ценить домашний очаг). Гости… Наверное, причина все-таки в них… Господи! Юлия Марковна даже руками всплеснула. Тесто! Тесто еще не поставлено!
– …с Земли в августе месяце, – закончил за нее Лад.
– Виктор вас тоже уже достал этой фразой? – заулыбалась девушка.
– Еще нет, но, когда я вижу такое, ему даже не нужно произносить ее – она сама звучит у меня в голове.
И вновь, ловко насыпая, просеивая муку, замешивая тесто, она с почти маниакальным упорством обдумывала, разбирала, просеивала утреннее поведение мужа. Особенно странным казался его внезапный взрыв раздражения за завтраком. Господи, ну, конечно, домашнее варенье лучше покупного, кто же спорит. Но этот импортный джем тоже довольно приятный на вкус. Юлия Марковна не поленилась, подошла к холодильнику и достала оттуда симпатичную пузатенькую баночку. Умеют упаковывать, ничего не скажешь. М-м-м, а какой приятный запах… И вовсе не похож на запах зубной пасты, с чего это Юраша решил? Даже обидно: Юлия Марковна специально держала этот джем для торжественного случая. Летом еще получила в жилконторе гуманитарную помощь: две футболки (Аленочка их с удовольствием носит), джем вот этот, вишневый, и килограмм риса. Юлия Марковна любила получать гуманитарную помощь. И никогда не поддерживала разговоры в очередях, когда неблагодарные бабуси поливали грязью зажравшихся капиталистов, а потом, сгибаясь под тяжестью сумок, тащили домой то, что эти самые капиталисты не доели…
Теперь они засмеялись вместе.
К трем часам Юлия Марковна, как всегда не суетясь, переделала почти все домашние дела, но причину недовольства мужа так и не вычислила. В семь минут четвертого она насыпала пшена в птичью кормушку на окне. В тринадцать минут четвертого села к телефону.
– Знаете что, капитан? Позвольте прокатить вас по Млечному Пути.
Лад посмотрел на девушку. В ее глазах отражались блестки огней.
- Сима? Добрый день, дружочек. Как ваши дела? Как Танюлька? - Привычно невнимательно выслушивая полную информацию о состоянии здоровья рахитичной Танюльки, Юлия Марковна придирчиво осматривала комнату. Шторы пора новые покупать, а денег нет… Цветы на подоконнике надо, пожалуй, немного раздвинуть, а бегонию на шкафу поменять местами с аспарагусом. -…Да, да, моя милая, конечно, попробуйте тушеную репку… - Ни один самый тончайший психолог не уловил бы в интонациях Юлии Марковны раздраженного нетерпения. И далее, тот же самый психолог наверняка пришел бы в полный восторг от последовавшей далее изящной комбинации. Дело в том, что пресловутая Сима (неопределимо дальняя родственница Юрия Адольфовича) со своей Танюлькой (невоспитанным диатезным чудовищем двух с половиной лет от роду) активно собирались в гости к Бляхманам. И именно сегодня. И этого никак нельзя было допустить. Почему? Во-первых, присутствие постороннего человека при столь интимном событии, как знакомство родителей будущих супругов, само по себе неэтично. Ну а, во-вторых, Юлии Марковне вполне достало женской интуиции, чтобы оценить, как невыгодно будет смотреться ее не самая обворожительная в мире дочь на фоне крепкой щекастой Симы. В присутствии которой даже Юрий Адольфович позволял себе довольно смелые шутки (что-то насчет лета в деревне и любви на сеновале). Никто, конечно, не думает, что Аленочкин избранник откажется от женитьбы, увидев пышущую здоровьем Симу, но… (Юлия Марковна мудро покачала головой) жизнь показывает: чем меньше провоцируешь мужчин, тем лучше.
– Я только что хотел попросить вас об этом, – сказал Каменев.
– Тогда что же мы стоим? – Софи поднялась на парковочную площадку и потянула капитана за собой.
При всей внешней хрупкости и несколько даже показной ранимости эта женщина была поразительно крепка и воинственна. В доперестроечные времена, например, Юлия Марковна могла зайти в мясной магазин на Загородном, 26, и без блата, без единого крика и намека на скандал, играючи довести продавца до полного озверения, но получить полтора килограмма говяжьей вырезки. \"Я - оптимист!\" (именно так, в мужском роде), - гордо заявляла Юлия Марковна, пристукивая по столу маленьким сухоньким кулачком. При этом настольной книгой у нее был \"Справочник фельдшера\", а любимой телепередачей - \"Катастрофы недели\". \"Люди - наше главное богатство!\" - любила декларировать она, добавляя изрядно протухший девиз романтиков-коммунистов: \"Добро должно быть с кулаками!\" И тут у некоторых окружающих почему-то закрадывалось подозрение, что эта хрупкая дама (при всем своем оптимизме и гуманизме), застигнув на улице мальчишку, мучающего кота, вполне могла бы (защищая животное!) проломить башку ребенку. Человек поинтеллигентней заметил бы еще, что именно таких теток (простите, женщин) любил рисовать король карикатуры Бидструп.
Следующим утром, выйдя на улицу, чтобы проводить свою гостью, Лад увидел, что двое мальчишек трутся неподалеку, перебрасываясь мячом и частенько поглядывая в его сторону.
Капитан улыбнулся – за ним уже наблюдали. Неужели первые фанаты?
- …Конечно, конечно, Сима, обязательно дам вам эту выкройку, - продолжала меж тем Юлия Марковна, - но, к сожалению, дружочек мой, не сегодня. Нет, нет, и именно по этому вопросу я вам и звоню. Видите ли, мой хороший, мы сегодня ждем таких, я бы сказала, деликатных гостей… - Мгновенно сообразив, что деревенская Сима сейчас надумает себе невесть что, Юлия Марковна поспешила объясниться:
– Ты радуешься, что я уезжаю, или просто вспоминаешь эту ночь? – спросила Софи, приняв его улыбку на свой счет.
- Вы, Симочка, наш близкий человек, поэтому вам я могу открыться… - Паузу, подержать паузу, чтобы до Симы дошел смысл сказанного комплимента. - Одним словом, у нас сегодня помолвка. - Здесь Юлия Марковна смущенно кашлянула, сделав вид, что невольно допустила бестактность, употребив непонятное простой девушке слово. И быстро пояснила, переходя на привычные русские термины:
– Думаю, я не скоро ее забуду. – Он наклонился и поцеловал девушку. Она обвила его шею руками.
- Одним словом, к нам сегодня Аленочку сватать придут! - На другом конце в трубке прозвучало длинное \"о-ох!\", лишь отдаленно передавшее зависть невезучей матери-одиночки ко всем абсолютно сватовствам. - Так что вы уж не обижайтесь, дружочек, но мы вас с Танечкой ждем как-нибудь в другой раз. Да и Юрий Адольфович тоже будет очень рад… - Прожурчав, как хорошо выученную скороговорку, всю эту дамскую белиберду, Юлия Марковна распрощалась с Симой, совершенно довольная собой.
Краем глаза Ладимир заметил, что мальчишки стоят, показывая на них пальцем, и заливаются смехом.
Софи отпустила Лада.
Положив трубку, она тут же снова сняла ее и набрала номер близкой подруги.
– Когда снова увидимся? – спросила она. – Может, завтра?
- Клепа? Здравствуй, это Люка. - Пожилые дамы при общении друг с другом обычно прочно держатся за свои девичьи прозвища. - Я к тебе не по делу. Я просто поболтать. У тебя есть минутка?
– Созвонимся, – ответил он.
Удивительная удача! У Клепы нашлась даже не одна, а целых сорок минуток. Передавать дальнейший разговор не имеет ни малейшего смысла. Так, стандартная смесь телевизионных сериалов и недомоганий женщин старше шестидесяти.
– Ну конечно. Я тебе сама позвоню. – Ее белоснежные зубы блеснули в улыбке. – Будешь ждать?
– С нетерпением.
Ох, и намучился Юрий Адольфович со своим отчеством, ох, намучился… Даже не так сильно, как с фамилией. Ну подумаешь, Бляхман… При наличии здорового чувства юмора Бляхманом даже легче быть, чем тривиальным Рабиновичем. Но вот отчество… К сожалению (а может быть, и нет), в семье Юрия Адольфовича главным достоинством считалась деликатность (принимавшая порой несколько болезненные формы). Именно поэтому ни маленький Юрочка, ни угловатый ершистый подросток Юра, ни уже взрослый Юрий Адольфович так ни разу и не задали тот обидный, свербящий, мучительный вопрос: почему? Хотя, кого спрашивать? Расставив по местам все даты, любой здравомыслящий человек поймет: НЕ у кого было спросить, почему тишайший историк Бляхман, сгоревший в печи Освенцима, и \"крестный отец\" этой самой печи Гитлер носили одно имя.
Она еще раз быстро чмокнула его и села в машину. Подушка силового поля негромко загудела, поднимая автомобиль над асфальтом, Софи махнула через стекло ручкой, нажала кнопку акселератора и умчалась.
Лад вернулся в дом, но не успел отойти от двери, как раздался звонок.
Юрий Адольфович вышел из лифта и еще несколько минут стоял у подъезда, пытаясь отдышаться. Больное сердце не позволяло ему пользоваться лестницей, а обостренное обоняние заставляло задерживать дыхание в лифте. Сколько секунд спускается лифт с одиннадцатого этажа? Вот ровно столько времени и оберегал Юрий Адольфович свой чувствительный нос от застоявшихся общественных миазмов. Как все-таки странно: дом их довольно новый, благополучный, публика, судя по всему, проживает интеллигентная. А вот в лифте всегда пахнет черт знает чем! Вот и сегодня, например, не успел вовремя задержать дыхание и - пожалуйста! - стой теперь и борись с подступающей дурнотой. Потому что в лифте, похоже, ночевал целый цыганский табор. С грудными детьми и лошадьми.
На пороге стоял мужчина, примерно такого же возраста, как капитан, среднего роста, коренастый, с небольшими залысинами и яркими голубыми глазами.
– Моя разведка доложила, что наконец-то ты остался один, – сказал он, как только открылась дверь.
В метро заходить категорически не хотелось. Поэтому Юрий Адольфович, минут десять нерешительно помаявшись на остановке, предпочел мраморным вестибюлям метрополитена жаркую тесноту троллейбуса. В отличие от Юлии Марковны, ее муж был честным и покладистым пессимистом. Если бы вдруг какому-то дотошному исследователю пришло в голову сравнить супругов Бляхманов - по всем пунктам, начиная с режима сна и кончая любимой музыкой, - результат вышел бы поразительный. Невозможно поверить, чтобы настолько разные люди, как Юлия Марковна и Юрий Адольфович смогли прожить вместе более тридцати лет. Все их знакомые в один голос утверждали, что Бляхманы - идеальная пара. При этом оба супруга в глубине души всегда считали любовь чем-то далеким, несбыточным, не имеющим к их браку никакого отношения. Вот вам типичный пример крепкого союза порядочных людей, построенного на одном лишь уважении. Интеллигентный человек, он ведь как? Ему лопату в руки дай и очень убедительно скажи: копай. Он и будет копать. И день, и два, и десять лет, и тридцать. Гоня прочь пораженческие вопросы типа: а зачем копаю? И даже находя в самом процессе массу удовольствия.
– Рауль! – воскликнул капитан, узнавая своего старого друга.
– Ну а кто еще-то! Я, конечно, понимаю, что теперь твои друзья ездят на лимузинах или последних моделях со страниц межпланетных каталогов, а я всего-то катаюсь на старенькой «мацусиме», оставшейся от отца. Но я все же решил проверить, вдруг ты снизойдешь до общения с нами, обычными людьми.
– Рауль! – Ладимир крепко обнял его.
Юрий Адольфович качался в троллейбусе, прижатый к стеклу шумной компанией. Он искренне надеялся, что все эти громкие молодые люди (визуально не разделяемые на юношей и девушек) окажутся студентами и через несколько остановок сойдут около университета. Не то чтобы Юрий Адольфович не любил молодежь. Ни в коем случае! Он часто и искренне восхищался их раскованным творчеством и бесшабашной любовью, каждый раз стыдливо признаваясь себе, что…ах, нет, нет, так бы не смог. Побоялся бы, застеснялся, да просто - в голову не пришло бы. Взять, например, и разрисовать живую голую девушку красками на глазах у всех… И все-таки на его тонкий, изнеженный вкус новое поколение было несколько резковато, что ли. Взять даже вот этих, рядом стоящих (теперь уже почти с уверенностью можно было сказать, что это - девушки). Одежда на них шуршала и скрипела, переливаясь невыносимыми синтетическими цветами. Говорили они слишком громко, что, впрочем, и понятно: во время беседы никто из них не удосуживался снять наушники плейеров. Опускаем здесь особое мнение Юрия Адольфовича о той музыке, что доносилась из этих самых наушников. Но самое главное и самое неприятное. Они ПАХЛИ. Создавая вокруг себя непередаваемый коктейль из запахов молодых горячих тел (похоже, забросивших мыло и мочалку вместе с книжкой о Мойдодыре) и густых ароматов дезодорантов и жевательных резинок. Уф! Кто-то из пассажиров, видимо, догадался открыть окно. Ввиду отчаянной тесноты и крайне неудобной позы (Юрий Адольфович никогда не держался в транспорте за поручни - берег руки) он не смог повернуться и хотя бы взглядом поблагодарить благодетеля. \"Кламц!\" - в очередной раз плотоядно сказал компостер над ухом. Этого случайного звука и глотка свежего воздуха вполне хватило, чтобы полностью переключить внимание Юрия Адольфовича на собственные мысли.
За спиной друга он увидел мальчишек, которые играли в мяч. Одному из них было лет пятнадцать-шестнадцать, второму – десять или одиннадцать.
– Это и есть твоя разведка?
Не правы окажутся те, кто решит, что столь болезненная реакция Юрия Адольфовича на запахи объясняется принадлежностью, например, к редкой профессии дегустатора. Настоящая причина ее - всего-навсего проведенная недавно операция. Когда веселый молодой хирург с видом филиппинского хилера продемонстрировал вынутый из носа полип, Юрий Адольфович решил, что его разыгрывают. Не питая никаких иллюзий и вполне реально оценивая величину своего носа, пациент Бляхман все же никак не мог поверить, что такая огромная штука там могла поместиться. Первые несколько часов Юрий Адольфович ходил, наслаждаясь миром. Он глубоко дышал через нос. Он заходил в парфюмерные (да что там - парфюмерные! В обыкновенные, продовольственные!) магазины и пытался вспомнить давно позабытые запахи. Врач предупредил, что обоняние может восстановиться и не сразу. Через полдня оно восстановилось полностью. Но лучше бы оно этого не делало. К исходу первой недели Юрий Адольфович уже скучал по своему родному полипу и мечтал о тривиальнейшем насморке, способном хоть на время дать отдых несчастному носу. Мешанина запахов доводила его до головной боли, мешая работе и отдыху. Юрий Адольфович стал понимать глухих, которые пользуются слуховыми аппаратами лишь в особо необходимых случаях. Носовой платок снова появился в его руках, но теперь уже как средство защиты от агрессивно пахнущего окружающего мира. На прошлой репетиции пришлось даже воспользоваться ватными тампонами - вторая скрипка Милешин в профилактических целях наелся чеснока…
– Ага. А что, неплохо сработали?
– Привет, я – Алонсо! – Тот, что был постарше, вышел из-за спины Рауля и протянул руку. Ладимир пожал ее.
Ну, вот и проговорились. Хотя первая подсказка была уже в троллейбусе. Человек, который бережет руки, не вынимая их из карманов, может быть только… правильно, пианистом.
– Это мой младший брат, ты его не помнишь, наверное; когда ты от нас сбежал, ему года три было. А это – Сергей, мой сын, – представил Рауль младшего.
Ладимир поздоровался с ним и вгляделся в лицо мальчишки, черты показались ему знакомыми.
Юрий Адольфович был не просто пианистом. Он был признанным виртуозом, мастером, из тех, чьи имена на афишах филармонии пишут большими красными буквами. Ну, может, еще чуть-чуть не дотягивал Бляхман до Рихтера и Плетнева, но это, как утверждали в один голос знатоки, было лишь делом времени.
Рауль заметил это и кивнул:
– Вылитая мать.
В каждой профессии, как известно, есть своя, четко определенная максимальная высота (или эталон, или главное испытание, достижение - здесь трудно правильно сформулировать). Каждый актер, стесняясь (или не стесняясь) банальности своего желания, все равно хочет сыграть Гамлета, альпинист - покорить Эверест, физик - получить Нобелевскую премию (или изобрести вечный двигатель? Надо будет спросить при встрече кого-нибудь из знакомых физиков), математик - м-м-м… не знаю… ну, скажем, доказать Большую теорему Ферма… Юрий Адольфович Бляхман стоял на пороге воплощения своей мечты. Сейчас он ехал в филармонию на репетицию Первого концерта Чайковского для фортепиано с оркестром. Даже при мысленном произнесении этого названия у Юрия Адольфовича перехватывало дыхание. Пропали, растворились, напрочь были позабыты не только отвратительное утреннее повидло, но и ожидаемые вечером гости, и повод, и жених, и даже дочь… Когда троллейбус (удивительно задумчивая и тряская \"десятка\") проезжал Большую Морскую, какая-то жуткая темная машина очень рискованно (чтобы не сказать - нагло) вклинилась справа, создав опасную дорожную ситуацию. Юрию Адольфовичу чуть не стало плохо с сердцем от мысли, что вот именно сейчас с ним что-то случится и он не доедет, и не будет репетировать, и не сыграет лучший в своей жизни Первый концерт…
– Светка!
– Точно!
…Как уже было однажды…
– Так вы поженились?
– Я тебе это еще в школе говорил, что женюсь на ней!
В тот раз Юрий Адольфович не успел провести ни одной репетиции с оркестром. Да и решение об исполнении Чайковского было только что принято. И Бляхман, как солист, был только-только утвержден. Юлия Марковна, понимая всю праздничность момента, затеяла пироги к субботе. Лена приехала на два дня из какого-то молодежного дома отдыха. Женщины плотно оккупировали кухню, а Юрия Адольфовича отправили в Елисеевский за ветчиной. В семье Бляхманов всегда, даже в самые тяжелые времена, считалось хорошим тоном покупать деликатесы к празднику только в Елисеевском.
– Можно было и не сомневаться, – засмеялся Лад. – Рауль, прости, я забыл о приличиях. Проходите!
– Я уж думал и не пригласишь, герой.
Чудесным летним днем Юрий Адольфович вышел из парадного и двинулся к метро, чуть помахивая матерчатой сумкой. Юлия Марковна сама шила очень милые и практичные сумочки из обрезков тканей. Из всего того страшного дня Юрию Адольфовичу лучше всего запомнилась почему-то именно эта дурацкая сумка. И еще широкая красная рожа мужика, который шел ему навстречу, широко раскинув руки. Юрий Адольфович, которого никогда, естественно, не узнавали на улице, страшно удивился. К тому же лицо мужчины никакой радости узнавания не выражало. Господи, да как в банальном анекдоте: он просто нес стекло! Юрий Адольфович улыбнулся и приготовился обойти хрупкий груз справа. Но, как оказалось, справа же собрался его объезжать и подросток на велосипеде. Как эти трое (четверо, если считать велосипед) оказались в одной куче, никто потом толком рассказать не смог. Случаются в реальной, нашей с вами обыкновенной жизни такие навороты нелепостей, вспоминая которые потом кроме как плечами пожать ничего не получается. В один миг велосипедист сбил Юрия Адольфовича (так и просится пошлая рифма - \"пианиста\"). Который правильно падать не умел никогда и поэтому, нелепейшим образом вытянувшись вперед (руки! главное - уберечь руки!), оказался прямо под ногами краснолицего мужчины. Стекло (стекла! стекла! их было три штуки - толщиной по 4 миллиметра каждое!) хрустнуло с кошмарным звуком (не стеклянным, а каким-то именно костяным звуком, который потом будет преследовать Юрия Адольфовича бесконечными бессонными ночами) и крупными кусками посыпалось вниз. Да, и еще в памяти Юрия Адольфовича накрепко засел истошный крик мальчика. И совершенно белая женщина, которая, что-то бессвязно приговаривая, пыталась примотать к его рукам отрезанные кисти. Все дальнейшее слилось в бесконечный кровавый кошмар, окончившийся лишь полтора года спустя в клинике Нейроцентра…
Лад не стал отвечать на колкость, пропустил гостей в дом, закрыл дверь и спросил у мальчишек:
– Давно тут отирались?
– Не очень, – ответил Алонсо, но его хитрая ухмылка говорила о противоположном.
К тому времени для Юрия Адольфовича корень \"нейро\" стал, кажется, ближе, чем какой-нибудь родной бемоль или диез. Потому что все врачи, занимавшиеся искромсанными руками пианиста, имели в названии своей профессии эти пять букв. Одну из операций даже снимали на пленку, как шедевр врачебного искусства. Юрий Адольфович, обалдевший от наркозов, с горлом, истерзанным трахейными трубками, краснея, благодарил докторов. Юлия Марковна стала, кажется, главным в городе покупателем цветов, конфет и коньяков. Но самым ужасным во всей этой истории было невыносимое противоречие, над которым Юрий Адольфович мучался длиннейшими больничными ночами. Смысл его был прост. Доктора - все, как один - гордились делом своих рук. И заслуженно! Потому что каждая жилочка, каждый тонюсенький нерв были аккуратнейшим образом подшиты на место прямо-таки с ювелирной точностью! Юрия Адольфовича показывали студентам и зарубежным гостям-нейрохирургам, с телевидения даже приходили: предлагали снять передачу об этом чуде восстановления. Его заставляли писать мелким почерком, укладывать спички в коробок, пришивать пуговицу (чего он раньше никогда не делал), короче говоря, - выполнять тонкие и сложные операции. И все получалось! Особенной популярностью пользовалось в последней больнице (нет, еще до Нейроцентра) исполнение Бляхманом полонеза Огинского на раздолбанном пианино (неизвестно откуда взявшемся в медицинском учреждении). Никто не понимал, почему так страдальчески улыбается при этом известный пианист. Ведь то, в чем врачи видели чудо, для Юрия Адольфовича было настоящей трагедией! Он вовсе не собирался укладывать спички в коробок или до конца своей жизни пришивать пуговицы! Он хотел снова играть! Играть так, как раньше, когда весь Большой зал Филармонии вставал, как один человек, и аплодировал стоя…
– Вы в игровых приставках разбираетесь?
– Конечно! – в один голос ответили оба.
Увы. Таких чудес не делала никакая наука. Иногда по вечерам Бляхман прокрадывался к тому злополучному пианино и пробовал, пробовал, пробовал… Любая мало-мальски серьезная вариация - и пальцы вязко Путались в триолях, скрючивались после второго же такта шестнадцатых, не говоря уже о тридцать вторых… Юрий Адольфович отправлялся в свою палату, долго не спал, глядя в потолок, а назавтра снова приходилось старательно играть радость и восторг и пожимать бесчисленные руки, и принимать бесконечные поздравления, хотя внутри у него все кричало от отчаяния.
– У меня там, в конце коридора, зал для виртуальных игр и пара кристаллов с новинками. – Ладимир мотнул головой. – Он в вашем распоряжении, а мы пока с Раулем поговорим.
И весь остаток дня они провели, разговаривая, потягивая сош и вино, играя вместе с мальчишками в самые последние игры, превращавшие виртуальный зал то в гладиаторскую арену, то в разрушенные города с сотнями монстров, то в космические трассы для гонок на космобайках. Они дули лимонад, поглощали пончики и прочие продукты, не очень полезные для здоровья, но невероятно вкусные. На какое-то время Лад почувствовал себя снова шестнадцатилетним подростком, на которого свалилось неожиданное и оттого еще более приятное счастье.
На одном из медицинских семинаров, куда Юрий Адольфович был, как всегда, приглашен в качестве экспоната (он согласился прийти только с условием, что ЭТОТ будет последним в его медицинских гастролях), он встретил странного молодого человека. Тот внимательно смотрел на Бляхмана в течение всего семинара, а после окончания подошел и спросил сразу в лоб:
Гости покинули его далеко за полночь, когда за ними пришла Светлана и забрала их.
Она улыбнулась Ладимиру, открывшему ей дверь, и сказала лишь, что рада его видеть, что он очень изменился, и спросила, где ее оболтусы.
- Вы чем-то сильно расстроены? Деликатный Юрий Адольфович начал лепетать, что-то насчет усталости. Молодой человек покивал, давая понять, что ни чуточки не верит в эту отговорку.
Лад помнил ее молодой девушкой, симпатичной, серьезной и немногословной, в общем полной противоположностью Раулю. И, за исключением того, что она стала симпатичной взрослой женщиной, Светлана осталась такой же, как раньше.
На прощание Ладимир пригласил их прийти еще. Мальчишки с радостью согласились, а Рауль улыбнулся и сказал: «Посмотрим».
Этой ночью Ладимир заснул с улыбкой на губах.
- Я видел, как вы играете на пианино… - Юрий Адольфович понял, что сейчас просто разрыдается на плече у незнакомца. - Вы очень несчастны. - Бляхман молчал. Он не мог выговорить ни слова. - Вот вам телефон. Когда освободитесь, приходите ко мне, попробуем что-нибудь придумать.
Удивляясь сам себе, Ладимир проснулся только ближе к обеду. Он решил не завтракать, а сразу пойти пообедать в бар к Старому Джо.
Юрий Адольфович не спал всю ночь. Под утро он окончательно решил, что молодой человек - просто начинающий карьерист и хочет еще раз пройтись скальпелем по многострадальным рукам пианиста и урвать себе кусочек славы. Наутро \"карьерист\" позвонил сам:
Выйдя на улицу, капитан удивился тому, сколько там было народу. Многие здоровались с ним, он отвечал, кивал, улыбался. Большинство прохожих были ему незнакомы, но иногда встречались и те, кого он узнавал. Несколько раз он останавливался, чтобы обменяться с ними приветствиями и переброситься парой фраз.
Путь до бара занял гораздо больше времени, чем в прошлый раз. И все это время десятки людей, поодиночке или небольшими группами, направлялись в сторону центра.
- Клиника Нейроцентра, на Петроградской. Третье отделение. Сегодня, в двенадцать.
– Джо, что сегодня творится? – спросил Ладимир, зайдя наконец в заведение старика. – Какой-то новый праздник? Столько людей на улице!
– Скорее уж наоборот, – спокойно ответил бармен. – Сегодня забастовка. Местный профсоюз решил наконец добиться улучшения условий.
Юрий Адольфович не посмел ослушаться и пришел.
– Что, действительно так плохо?
– Ну как тебе сказать… все в мире относительно.
Ладимир сел за столик, заказал обед, с удовольствием поел.
Молодой человек представился Игорем Валерьевичем, провел Бляхмана в ординаторскую, и тут у них состоялся очень интересный разговор.
Потом взял большой стакан своего любимого соша, сделал несколько больших глотков, достал сигару и закурил.
Тут в бар влетел Алонсо.
- Вы знаете, Юрий Адольфович, мне кажется, я знаю, в чем причина вашей печали, - сказал Игорь Валерьевич, барабаня пальцами по столу. - То есть я бы в жизни не догадался, но позавчера по телевизору показывали милый старый фильм. \"Сказание о земле Сибирской\", помните?
Запыхавшийся паренек хлопнул по столу экспресс-обслуживания личной карточкой, схватил появившийся стакан сока и выпил его залпом. Вытерев губы тыльной стороной ладони, он отдышался и заказал еще.
– Стакан не проглоти, штоломный! – сказал Старый Джо.
– Некогда мне, – ответил Алонсо.
Юрий Адольфович помнил. Судьба пианиста-фронтовика, уехавшего в глушь и написавшего симфонию о сибирской земле, давно не давала ему покоя. Сам он, к сожалению, был напрочь лишен сочинительского дара. Но полубезумная идея насчет глухой деревушки и старенького аккордеона уже давно витала над ним.
– Куда торопишься-то?
– Как куда? – удивился паренек. – На забастовку, конечно!
Молодой и напористый Игорь Валерьевич словно с листа читал мысли Юрия Адольфовича:
– Бастовать будешь?
– Еще бы! Достали уже эти уроды из «Млечного Пути». Отец с матерью вкалывают на них ежедневно, а платят гроши. Мы даже дом отремонтировать не можем.
– Пил бы твой отец поменьше, глядишь, и дом отремонтировали, – проворчал Джо.
- Вы должны понимать, что в наше время такой выход, как бегство в деревню, неприемлем. Я бы хотел предложить вам попробовать лечение по моей методике.
– Ну это-то конечно, – безобидно согласился Алонсо. – Только не от хорошей жизни он пьет. Вот брат не пьет, а тоже кое-как концы с концами сводит.
Тут парнишка оглянулся и увидел расположившегося за столиком Ладимира.
- Зачем? - удивился Бляхман. - У меня все хорошо. Руки работают.
– Лад! А ты почему сидишь? Пошли с нами!
– Нет, Алонсо, это не для меня, – ответил Ладимир и продолжил неспешно затягиваться сигарой, перемежая это занятие глотками тягучего соша.
– Тебя не волнует, что нас унижают? Что мы тут пашем, как рабы, но не можем даже отправить наших детей учится в университет?
- Но все же недостаточно хорошо, мне кажется? Скажем, не так хорошо, как вам бы хотелось?
– У тебя нет детей. – Губы Ладимира растянулись в улыбке.
– Но ведь будут! И у тебя будут! А если мы сейчас не постоим за себя и за их будущее, то какую жизнь мы сможем им подарить?! – Алонсо говорил с юношеским запалом. – Или, может, ты надеешься на свою пенсию? Так она не распространяется на твоих близких, а ты не вечен.
Он увлеченно взмахнул рукой, и взгляд военного ухватил знакомые угловатые очертания у него под рубашкой.
- Я подумаю, - сказал Юрий Адольфович, только чтобы что-то ответить.
Лад сразу стал серьезным.
– Что это у тебя? – строго спросил он.
Паренек смутился. Он опустил руки и стоял, не зная, что ответить.
- Не могу вам этого позволить, - странно отреагировал на эту фразу Игорь Валерьевич.
– Зачем тебе пистолет? Где ты его взял? – Лад поднялся и хотел подойти к Алонсо, но тот отпрянул и прижал оружие рукой.
- Чего?
– Если нас не захотят выслушать, мы заставим их это сделать! – Он дерзко вздернул подбородок, говоря явно не своими словами.
– А брат знает, что ты тут?
- Думать. Я вижу, вы почти отчаялись. Если вы будете думать и дальше, вы потеряете надежду. Тогда я уже ничем не смогу вам помочь.
Лад сделал шаг по направлению к Алонсо, но тот испуганно отпрянул:
– Я не должен ему отчитываться! И я не отдам пистолет! Ты меня не остановишь! – Он выбежал из бара, опрокинув попавшийся на пути стул.
– Вот глупый мальчишка! – воскликнул Ладимир. – Забил себе голову всякой ерундой.
\"Ерунда какая-то, - подумал Юрий Адольфович, - при чем здесь моя надежда?\"
– Нет, – сказал Джо, становясь рядом с капитаном и глядя вслед умчавшемуся пареньку, – не он забил, а ему забили.
– Ну да, – согласился капитан. – Найти бы того, кто это сделал, и хорошенько отделать.
– Но и винить их в этом нельзя. Они уже не могут терпеть все эти притеснения со стороны компаний.
- Взвесьте сами, - продолжал настаивать Игорь Валерьевич, - хуже вам уже не будет. Я не собираюсь резать ваши многострадальные руки. Но шанс снова стать хорошим, то есть выдающимся пианистом у вас появится. А?
– Помнится, когда лет пятнадцать назад, была такая же ситуация, погибло несколько человек.
– Но ведь это принесло и свои плоды. В «Первопроходце» стали относиться к людям более уважительно и даже с некоторой опаской.
- Вы что - волшебник? - грустно улыбнулся Юрий Адольфович.
– Сейчас другие времена, и это не «Первопроходец».
– А ты действительно не хотел бы пойти с ними?
- Почти, - серьезно ответил врач. На следующее утро Юрий Адольфович начал обживать очередную больничную палату и приноравливаться к очередной скрипучей, продавленной кровати в клинике Нейроцентра.
Все здесь было необычным. И разношерстная компания больных - от истеричной дамы сорока (с бо-оль-шим хвостиком) лет до перекошенного инсультом актера. С руками (то есть с последствиями тяжелой травмы) был один Бляхман. Атмосфера в отделении действительно напоминала то ли преддверие Нового года, то ли настроение в очереди на прием к волшебнику. О самом методе лечения никто толком ничего сказать не мог. Но в одном все были единодушны: гипноз. Игорь Валерьевич использует гипноз.
Ладимир нахмурился и не ответил. Ему-то, может быть, и хотелось пойти, все-таки не чужие люди, земляки, и он сам когда-то был таким же и, если бы не случай, то также работал бы на приисках или заводе. Но еще он знал, что как военнослужащий Императорского космического флота не имеет права вмешиваться в местные конфликты, пусть даже и на родной планете.
– Нет, не хотел бы, – ответил капитан.
– Ну дело твое.
К Юрию Адольфовичу здесь особо не приставали. В первый же день Игорь Валерьевич тщательно осмотрел его с привлечением множества мудренейших приборов, каждый из которых светился своим цветом и выщелкивал свои цифирки. А дальше - ничего. Больше недели Юрий Адольфович бесцельно слонялся по отделению, собирая, ради развлечения, легенды о чудесных выздоровлениях. Юлия Марковна каждый раз, навещая мужа, делала большие глаза и страшным шепотом спрашивала, сколько все это будет стоить. Юрий Адольфович смущался, а советоваться с другими больными на этот счет не решался.
– Я лучше домой пойду, Джо, – сказал Лад, расплачиваясь, – настроения нет. Лучше посмотрю дома какую-нибудь ерунду по визору.
– Ага, давай. Завтра приходи, в меню будут блинчики и салат с танцианской рыбой.
Во вторник (это точно было во вторник, третьего марта, такие даты не забываются) Игорь Валерьевич сам вошел в палату к Бляхману и каким-то даже торжественным голосом пригласил того на \"процедуру\".
– Ладно, пока.
Ладимир вышел из бара и огляделся го сторонам. К центру города стекался народ. У здания «Млечного Пути» уже скопилась изрядная толпа. Она гудела как улей, кто-то агитировал, некоторые смеялись, словно собрались на праздничный митинг, другие просто наблюдали, стоя в отдалении.
Да. Это действительно очень походило на гипноз, как его себе представляет обыватель. Приглашение сосредоточиться, медленный, акцентированный счет до пяти и… глубокий сон. Который, как оказалось, продолжался около двух минут, но, как это не раз уже описано в популярной литературе, был удивительно ярок и наполнен странными событиями.
Полиции не было, зато перед зданием выстроилась шеренга служащих охраны компании.
Вообще стражи порядка в колониях были силой почти номинальной. Малочисленные подразделения полиции занимались по большей части мелкими делами бытового характера, хулиганством, драками, кражами. Им даже оружия не выдавали, только шоковые дубинки. Убийства в колониях тоже случались, но такие расследования брала на себя Служба охраны, якобы по просьбе губернатора, и это была общепризнанная практика. Корпорации таким образом старались показать свою заботу о жизни граждан, соблюдении законности, а заодно лишний раз дать почувствовать, кто имеет реальную власть на планете.
Юрия Адольфовича разбудили и провели обратно в палату. Ничего не спрашивая. На следующее утро повторился сеанс обследования теми же приборами… И ни одного вопроса о самочувствии, никаких тестов со спичечными коробками, никаких пуговиц. Но если уж говорить откровенно, то и никакого улучшения.
Лад некоторое время смотрел на толпу и людей, присоединяющихся к ней, потом вздохнул, смял в руке сигару. Тлеющий табак обжег ладонь.
Капитан сморщился от неожиданной боли, дернул рукой и отшвырнул окурок.
Настроение было окончательно испорчено. Нахмурившись, Лад направился домой, быстро шагая навстречу потоку людей, направляющихся в центр.
Вторая подобная процедура была проведена через день. Ах, простите! Важная деталь! Как раз накануне вечером у Юрия Адольфовича состоялся интересный и продолжительный разговор с Игорем Валерьевичем. Не о здоровье. О музыке. Измученный долгой разлукой со своей музой, Бляхман разговорился не на шутку, открывая далекому от искусства доктору поразительные тайны гармонии. Доктор слушал внимательно, не перебивая, лишь изредка уточняя значение непонятных музыкальных терминов. Прощаясь, он как-то удивительно проникновенно посмотрел Юрию Адольфовичу в глаза и твердо произнес:
Придя домой, он достал из бара бутылку местного вина, плеснул его в бокал, уселся на диван перед выключенным головизором, сделал большой глоток и, вздохнув, запрокинул голову на спинку, уставившись в потолок.
* * *
- Мы сами делаем свою судьбу. И очень часто все зависит только от силы желания. Завтра утром у вас - повторная процедура. - Он сказал именно \"повторная\", но Юрий Адольфович ясно расслышал \"последняя\".
Лад проснулся оттого, что во входную дверь колотили. Он включил светильник, вскочил с кровати, натянул брюки и быстрым шагом спустился вниз. Когда его рука легла на дверную рукоятку, внутри у него все сжалось от дурного предчувствия. Снаружи раздавались тревожные голоса, и в дверь снова даже не постучали, а ударили. Ладимир открыл и на всякий случай сразу отошел в сторону.
– Лад! Как хорошо, что ты дома! – воскликнул Алонсо.
А еще через неделю Юрий Адольфович Бляхман, сидя за домашним роялем, исполнял сюиту для фортепьяно Арнольда Шонберга - сложнейшее по технике произведение, за которое тридцать с лишним лет назад он получил пятерку на выпускном экзамене в Консерватории.
Он был не один. Позади него стояли еще пять человек, грязные, в разорванной и местами окровавленной одежде. У троих из них в руках было оружие.
Ладимир сразу все понял – забастовка переросла в бунт, и компания пустила в ход свою службу безопасности.
В этот момент в темноте, дальше по улице, послышались крики и звуки выстрелов.
Слезы катились по его лицу, клавиши расплывались перед глазами. Но он ИГРАЛ! Рядом, на диване, беззвучно плакала Юлия Марковна. У окна стоял Игорь Валерьевич и, щурясь, смотрел на залив.
Незваные гости затравленно оглянулись, переминаясь с ноги на ногу.
– Заходите, – быстро сказал Лад.
– Спасибо, – тут же улыбнулся мальчишка. И все пятеро быстро прошмыгнули в дом.
За всеми этими воспоминаниями Юрий Адольфович не заметил, как вышел из троллейбуса, пересек Невский и проскочил мимо филармонии. Прошагал своими журавлиными ногами всю площадь Искусств и остановился, только почти упершись носом в решетку Русского музея. \"Господи, куда это я?\" - изумился своей рассеянности пианист и, неловко развернувшись, смущенно двинулся обратно.
Капитан запер дверь и пошел следом за гостями.
– Что происходит? – сурово спросил он, когда они все были в гостиной.
Мужчины отводили глаза и не отвечали.
Двери пятого подъезда филармонии хлопали, не переставая. Дневная репетиция. Общий сбор. Через две недели - большая премьера. Привычно лавируя среди суетящихся коллег, никого не обделив своей вежливостью, Юрий Адольфович быстро шел к репетиционной. На две-три секунды подольше задержался около проходной.
– Я задал вопрос и жду ответа. – Брови капитана сошлись над переносицей.
– Мы… – Алонсо никак не мог отдышаться. – Они… там были наемники, они начали стрелять! Мы ничего не делали, мы только хотели… а они стали стрелять! А сейчас они устроили облаву!
– Кто они? Какие наемники? И откуда у вас оружие?
- Доброе утро, Клавдия Андреевна! - Удивленно потянул крупным носом. - Что ж это вы, никак курить на старости лет надумали? - И правда, очень странно: в стеклянной будочке было не продохнуть от табачного дыма.
– Лад! – Во взгляде Алонсо была мольба.
– Что «Лад»?! – Он обвел всю компанию суровым взглядом. – Вы что, не знали, к чему все это приведет?! Зачем брали с собой оружие, если не собирались его применять? Или забыли, что у компаний есть службы безопасности?!
- Доброе утро, Юрий Адольфович, - приветливо отозвалась женщина. - Какой вы все-таки молодец! Все бодритесь, всегда с шуткой!
Мужчины смотрели на него, не отвечая.
– Ладно, он еще подросток. – Капитан кивнул в сторону Алонсо. – Но вы-то уже взрослые люди!