Даже на допросе Кирико неизменно выказывала самообладание, столь неожиданное для девушки. Она непоколебимо стояла на своем.

«Если вы будете говорить неправду, вас могут привлечь к суду за дачу ложных показаний. И если вы не скажете, как было на самом деле, невинного человека могут приговорить к смерти», — сказал следователь Кирико, но это не произвело на нее никакого впечатления.

«Господин следователь полагает, что я заманила Митико в ловушку. Но у меня нет никаких причин желать ей зла. Я ничего не скрываю. Меня и Митико ничто не связывает», — ответила Кирико.

Это было логично. Как ни старалось следствие, обнаружить какие-либо общие интересы у этих женщин не удалось. Они никогда прежде не встречались.

Свидетеля Кирико Янагида допрашивали трижды, но ничего нового она не сказала.

Дело широко освещалось в газетах. Собственно, само по себе преступление было обычным убийством. Но под подозрением оказалась содержательница известного ресторана на Гиндза, которая, как выяснилось, поддерживала интимные отношения с видным адвокатом Киндзо Оцука.

Имя Оцука было достаточно известно за пределами профессионального мира юристов. Все знали его как лучшего в стране адвоката. Оцука добился немалых успехов в своей области и, кроме того, получил известность благодаря своим выступлениям в газетах и журналах, по радио и телевидению. Он был, так сказать, знаменитостью. И вот неожиданно он оказался втянутым в скандальную историю, связанную с делом об убийстве. Это само по себе произвело фурор, и то, что подозреваемая Митико Коно усиленно отрицала свою причастность к преступлению, только подогревало интерес публики.

Вещественных доказательств по делу не хватало. Во-первых, не было найдено орудие преступления. Судя по результатам вскрытия, это был острый колющий предмет, короткий нож или кинжал. Не было получено косвенных доказательств того, что у Митико имелось с собой оружие.

Судя по обильному кровотечению, можно было предположить, что кровь непременно попала на одежду преступника. Но следов ее на одежде Митико не оказалось. Не удалось обнаружить и отпечатки пальцев преступника ни на тюфяке, покрывающем жаровню, ни на других предметах, находившихся на месте происшествия. Правда, на утвари были выявлены старые отпечатки пальцев Митико, но удалось установить, что они были оставлены не в день убийства, а во время прежних встреч Митико с Кэндзи.

Отсутствие вещественных доказательств привлекало к этому делу дополнительный интерес.



Однажды Абэ пришел в бар «Кайсо», чтобы увидеться с Кирико.

— А Риэ-тян уже уволилась! — сказала ему официантка.

— Когда?

— Позавчера.

Официантка была неприветлива. Видимо, вся эта история причинила сестре убитого немалые неприятности. Кирико уволилась явно потому, что здесь стало трудно работать.

— Ну, а где же она теперь?

— Риэ-тян у Нобуко больше не живет. Где она теперь, я не знаю.

Абэ спросил о Нобуко, но оказалось, что она тоже уволилась.

— А в каком заведении она работает?

Ему назвали бар «Риён» в одном из переулков Синдзюку.

Отыскать его оказалось делом трудным. За универмагом начиналась узенькая улочка, забитая барами и кабачками. В самом конце ее Абэ наконец приметил вывеску «Риён».

Бар «Кайсо», где работала Кирико раньше, хоть и был мал, но располагался все-таки на Гиндза. Абэ огорчился, что Кирико попала в такую дыру.

«Риён» оказался захудалым заведением. Чтобы пройти в глубину помещения, приходилось протискиваться за спинами тех посетителей, которые сидели у стойки.

Абэ сразу отыскал глазами Кирико. Она сидела за столиком с гостями и, увидев Абэ, тут же повернулась в его сторону.

Абэ намеренно не окликнул ее и присел у стойки между другими посетителями.

Пока он пил заказанную порцию виски, подошла Кирико.

— Добрый вечер. Удивили вы меня, — тихо сказала она.

В полутьме бара было заметно, как повзрослело ее лицо. Возможно, сказывалась обстановка, но скорее всего это было следствием пережитого. Да и Абэ смотрел на нее теперь другими глазами.

— Почему вы перебрались сюда, ничего не сказав? — спросил Абэ тихо, так, чтобы не услышал бармен.

— Да так, были разные обстоятельства. Простите, — с неожиданной для Абэ простодушной улыбкой ответила она.

— Узнал про вас из газет. Хотел увидеться, но не сразу вас нашел, — сказал Абэ, заказав для Кирико джинфиз. — Вы перешли сюда, потому что не хотели оставаться в «Кайсо» после всей этой истории?

— Да, — подтвердила Кирико. Но в лице ее Абэ не заметил особой робости. Выражение было скорее горделивое.

Абэ давно хотел повидать Кирико и порасспросить ее о многом, но нельзя было начинать разговор здесь, на глазах у официанток и посетителей, под шум голосов и грохот музыки.

— Есть к вам разговор. Вы когда кончаете работу? — спросил Абэ. — Может, пройдемся и поговорим немного после закрытия?

Кирико подцепила вишенку, плававшую в стакане, и ответила на удивление просто:

— В половине одиннадцатого. Подождете?

В назначенное время Абэ поджидал Кирико на углу, там, где переулок выходил на широкий проспект.

Кирико подошла к нему. Одета она была так же, как и раньше, в баре «Кайсо».

— Где мы поговорим? — спросила она.

В это время кафе были уже закрыты. Беседовать где-нибудь в ночном баре Абэ не хотелось.

— Погуляем и поговорим, — предложил он.

— Хорошо, — согласилась Кирико. Вид у нее был оживленный.

Они гуляли по тихим улочкам, вдали от шумных магистралей. Вдоль улицы тянулась ограда дворцового сада. Кучкой стояли проститутки.

— Я читал в газетах ваши показания, — сказал Абэ, медленно ступая по тротуару.

— Да-а? — равнодушно протянула Кирико.

— Вы говорили правду?

Она тут же ответила ему:

— Я не лгала. Я знала, что говорю.

— Вот оно что.

Какое-то время Абэ молчал.

— Но это значит, что репутация адвоката Оцука погублена, — пробормотал он наконец.

— Неужели? — с деланным сомнением воскликнула Кирико.

— Думаю, что да. Такой скандал! Как бы высоко ни стоял Оцука-сан, общество не простит ему этого.

Они свернули. Темная ограда тянулась и тут. Кое-где светились красные бумажные фонарики кабачков.

— Вы отомстили, — как будто ненароком обронил Абэ. Но эти его слова не были случайными.

— Что вы имеете в виду? — спросила Кирико. В темноте трудно было разглядеть, но можно было догадаться, что лицо ее совершенно спокойно.

— Вы ведь отчаянно молили адвоката Оцука взять на себя защиту брата, разве нет? — сказал Абэ, будто размышляя вслух. — Но Оцука-сан отказал. Он не знал, сможете ли вы выплатить гонорар. Это возмутило вас. Вы ведь специально ради брата приехали с Кюсю. Должно быть, вы вернулись тогда на Кюсю вся в слезах.

Тут девушка перебила:

— Абэ-сан считает, что я полностью расквиталась с Оцука, поскольку он лишился своего положения в обществе? — спросила она спокойным тоном.

— А вы думаете иначе?

— Иначе. — Голос ее прозвучал уверенно. — Я не удовлетворена. Пройдет какое-то время, и Оцука-сан оправится от нанесенного ему удара. А мой брат уже мертв. И при этом на нем лежит обвинение в убийстве. — Последние слова она произнесла с особой выразительностью.

Проходившая мимо компания молодых людей отпустила какую-то шуточку на их счет. Со стороны и впрямь могло показаться, что это парочка молодых влюбленных, неторопливо прогуливающихся по вечерним улицам.

— Стало быть, вы еще так и не успокоились? — со значением спросил Абэ.

— Не успокоилась. Если бы я сказала, что успокоилась, это было бы неправдой.

— Однако, — с какой-то особой решимостью продолжал Абэ, — можно предположить, что вы дали такие показания с какой-то особой целью. Скажем, чтобы отомстить.

— Я не давала никаких ложных показаний, — ответила Кирико обычным тоном, продолжая спокойно шагать рядом.

— Ну, это просто предположение.

— Ну и что из этого следует? — спросила Кирико.

— В таком случае, я бы сказал, что ваша цель достигнута, — ответил Абэ.

— Нет. К сожалению, от этого удара он быстро оправится. Только полный крах адвоката Оцука можно будет считать моей победой.

Абэ почувствовал, как, несмотря на теплое пальто, по спине его пробежал холодок.



В историю, случившуюся с Митико, оказался замешан и Киндзо Оцука.

Это происшествие стало для него страшным ударом. Прежде всего, оно разоблачило его связь с Митико. Его стали осуждать, кто открыто, кто по углам. Среди коллег сразу же выявились его открытые противники. До сих пор Оцука не случалось попадать в такую переделку. Он слыл респектабельным адвокатом. Сейчас на него сыпались особенно ожесточенные упреки — говорили, что наконец-то удалось сорвать с него маску. Ему пришлось выйти из нескольких общественных организаций.

Жена Оцука, узнав, что у мужа была любовница, ушла от него и вернулась к родителям. В доме воцарилось запустение.

Впрочем, не только в доме. Приходя в контору, Оцука чувствовал, что сотрудники смотрят на него осуждающими глазами. Вернее, они просто старались по возможности на него не смотреть. Несколько молодых адвокатов из его конторы под благовидными предлогами уволились.

Кое-кто из прежних клиентов забрал свои дела, а новых не появлялось. Оцука стал предметом насмешек в газетах и журналах.

Но Оцука не сдавался. Трудности всегда лишь поднимали его боевой дух. Несмотря ни на что, он верил Митико. Будучи уже на пороге старости, он верил в ее любовь и готов был пожертвовать собой ради этой любви. Его нисколько не страшило, что он рискует при этом репутацией, положением, карьерой.

Он продолжал встречаться с Митико, хотя она и была под следствием.

Не сомневался он и в правдивости показаний Митико, и не только потому, что любил ее. Профессионального хладнокровия он все-таки не потерял.

Проблема заключалась лишь в свидетельских показаниях Кирико. Десятки раз перечитывал Оцука материалы допросов Кирико. Он был уверен, что Кирико лжет.

Но одной уверенности тут было мало. Ни одно место в показаниях Кирико нельзя было опровергнуть. Рассказ ее был естественен. Он производил цельное, законченное впечатление, не вызывая никаких подозрений. Поэтому Оцука и не пытался представить свои соображения в суд: он знал, что они не будут приняты во внимание. Оставалось искать какие-то объективные обстоятельства, которые опровергли бы показания Кирико.

Он полностью ушел в это дело. Ни с одной просьбой не обращался к своим сотрудникам, всем занимался сам. Он делал это ради своей любви к Митико.

Каким образом опровергнуть показания этой женщины? Все его мысли были направлены на это.

Вдруг он вспомнил, что к нему как-то приходил журналист с просьбой дать консультацию по поводу дела этой Кирико.

Первая догадка, которая пришла Оцука на ум: «Это она мстит мне». Но такое предположение основывалось лишь на интуиции. Следствие не обнаружило доказательств того, что Кирико и Митико знакомы. Даже сама Митико заявила, что они впервые встретились на месте убийства.

Вопрос заключался в том, зачем Кирико понадобилось выслеживать это тайное пристанище? Зная ответ на этот вопрос, можно было бы утверждать, что Митико говорит правду. Недаром и следователь подчеркивал, что этот момент в показаниях Митико кажется ему неправдоподобным.

Зная о прошлом Митико, а именно, о ее отношениях с Сугиура, Оцука все-таки считал, что она не соблазняла молодого человека. Ее ошибка заключалась в том, что она позволила Кэндзи запугать себя. Оцука любил Митико. Он не укорял ее за эту ошибку. Митико решила порвать с Кэндзи, потому что, видимо, любила Оцука.

Оцука с трудом разыскал визитную карточку Кэйити Абэ. Последняя надежда Оцука заключалась в том, чтобы попытаться с помощью Абэ убедить Кирико изменить свои показания.

Абэ встретился с Кирико на следующий день после того, как его пригласил к себе адвокат Оцука. Выслушав Оцука, он решил повидать девушку, но не только по просьбе адвоката. Он и сам был заинтересован.

Абэ чувствовал симпатию к этой девушке, но он не собирался ее оправдывать. В случае опасности Абэ пришел бы ей на помощь, но положение сейчас было иное. Ему хотелось выяснить все до конца.

Когда Абэ наконец вышел вместе с Кирико из бара, было около полуночи. Они пошли той же дорогой. С одной стороны тянулась длинная темная ограда.

— Вот еще хочу спросить вас, — продолжал Абэ, — вы говорили, что по просьбе Нобуко стояли у ресторана и высматривали, что будет делать Сугиура?

— Да, это так. То же самое я сказала и следователю, — ответила Кирико.

— Да, так записано в протоколе. Старуха, торговавшая в табачной лавке, засвидетельствовала это. Вы стояли там с семи часов вечера в течение полутора часов — до того момента, как отправились в кино?

— Да, верно, — без запинки ответила Кирико.

— А не встретили ли вы кого-то из знакомых? Это важно.

Кирико сделала вид, будто пытается вспомнить, затем сказала:

— Да, как же! Встретила одного человека.

— И кого же? — Абэ даже замедлил шаг.

— Посетителя из бара «Кайсо». Приятеля Кэндзи-сан. Я его всего раз-то и видела.

— Как его зовут?

— Ямагами.

— Ямагами?

— Да. Приятель Кэндзи-сан по средней школе.

— Кто он такой?

— Толком не знаю. Прежде он как будто состоял в профессиональной бейсбольной команде. Выпускник средней школы в городе К. на Кюсю, которая славится своей бейсбольной командой.

— В К.? — Абэ невольно скосил глаза на Кирико, как раз оказавшуюся на свету. — Значит, он ваш земляк?

— Да. Все, кто работает в баре «Кайсо», приехали из города К. или его окрестностей. Кэндзи-сан — тоже. Так что нет ничего удивительного в том, что и этот Ямагами оттуда.

— А Ямагами оставил профессиональный бейсбол?

— Вроде бы да. Сама я с ним не разговаривала, мне это Кэндзи-сан объяснил. Как он сказал, Ямагами попытал счастья как профессионал, но потерпел неудачу.

— Вот оно что, — пробормотал Абэ, — имени его я не слышал. А кем он играл?

— Кажется, как подающий. Сауспо-питчер.

— Сауспо-питчер, — задумчиво повторил Абэ.

Но Кирико не рассказала ему обо всем. В частности, о том, что заметила на темной улице, тянувшейся вдоль линии городской электрички, в двухстах метрах от того злополучного дома фигуру человека, похожего на Ямагами. Впрочем, у нее самой не было уверенности, что это Ямагами. Правда, она не назвала его имя не потому, что сомневалась. Ведь, заявив об этом, она разоблачит себя. Но еще более важная причина заключалась в том, что она таким образом сыграла бы на руку Митико, нет, не Митико, а Оцука.

Когда Оцука выслушал рассказ Абэ о встрече с Кирико, его поразило сообщение о том, что приятель Сугиура, некий Ямагами, играл в бейсбол сауспо-питчером. Было известно, что Ямагами — левша. К тому же он родом из города К.

Даже этому журналисту — Абэ — Оцука не поведал, что на основании изучения материалов по делу об убийстве старухи ему удалось выяснить: преступник — левша.

Открытие Оцука так и осталось при нем. Это была его тайна.

Но история с левшой навела Оцука на новую мысль. Никто не обратил внимания, что во время убийства Сугиура преступник сидел с ним рядом возле жаровни. С правой стороны от Кэндзи.

Как показало вскрытие, смертельная рана была нанесена Кэндзи со спины в сердце. Если преступник сидел справа от жертвы, то он не мог бы правой рукой ударить его ножом в левую часть спины. Такой удар из сидячего положения можно было нанести только левой рукой. Рана оказалась смертельной, из чего следовало, что удар был достаточной силы. Значит, левая рука этого человека была хорошо оттренированной. Короче, преступник был левшой. Митико же не была левшой. Перед адвокатом забрезжил лучик надежды.

Но многолетняя судебная практика подсказывала Оцука, что этого еще недостаточно для того, чтобы вступить в схватку со следователем. Следователь скажет, что это мог быть и не левша, а человек, орудовавший правой рукой, он сумел изловчиться и принять нужную позу для удара. Возможен и другой вариант: усевшись поначалу у жаровни, преступник под каким-то предлогом отошел в сторону и затем нанес удар.

Оцука как бы явственно слышал эти возражения следователя.

И все-таки он был уверен, что преступник — левша.

Но для того чтобы вести защиту, хотелось иметь более веские аргументы, свидетельствующие о невиновности Митико, желательно — вещественные доказательства.

Со стороны обвинения против Митико имелись лишь косвенные улики, вещественных доказательств тоже не было. И если бы удалось добыть непосредственное свидетельство ее невиновности, это стало бы убедительным аргументом.

Оцука обхватил голову руками.

Вдруг его осенило: Митико упоминала в своих показаниях зажигалку. Зажигалка лежала рядом с трупом, сказала Митико. Но прибывшая на место происшествия полиция зажигалку не нашла. Тем не менее Оцука полностью доверял показаниям Митико.

Тот факт, что увиденная Митико перед уходом зажигалка не была обнаружена полицией, означал, что кто-то успел подобрать ее. Зажигалка, конечно, принадлежала преступнику.

Но кто же подобрал ее?

Как показала Митико, вместе с нею у трупа была Кирико Янагида. Охваченная ужасом Митико первой убежала из дома. Значит, там осталась Кирико. Не подобрала ли она зажигалку?

Такое можно предположить. Эта девушка с самого начала произвела на Оцука впечатление человека непредсказуемого. От нее всего можно было ожидать.

Но какие к тому могли быть причины? Пожалуй, только одна!

Кирико хотела отомстить ему, поскольку считала, что ее брат, безвинно осужденный, умер в тюрьме из-за того, что он, Оцука, отказался его защищать. Оцука отнюдь не отождествлял себя с судебным чиновником, вынесшим обвинительный приговор. Он имел полное право решать — принимать или не принимать ему участие в этом деле. Логически все было именно так, но в глазах Кирико его отказ участвовать в процессе, видимо, был равносилен вынесению обвинительного приговора. За это Оцука с ее точки зрения и должен расплачиваться.

Адвокат всецело доверял показаниям Митико. Основываясь на убеждении в их правдивости, он снова и снова прокручивал в уме картину убийства.

Кирико по просьбе своей подруги Нобуко следила за Сугиура. С этой целью она ходила около ресторана, где он работал. Это продолжалось в течение полутора часов, начиная с семи вечера. Свидетели этого — старуха из табачной лавки, а также случайно проходивший мимо Ямагами.

Сугиура все не выходил. Кирико надоело ожидание, и она якобы решила пойти в кино. Но неизвестно, поступила ли она так. В половине девятого Сугиура вышел из ресторана, сел в такси и помчался в свое тайное пристанище. Кирико, конечно, тоже поймала такси и отправилась следом.

Только так можно объяснить, каким образом Кирико сумела обнаружить совершенно не известное ей тайное место свиданий.

Дальнейшее, несомненно, произошло так, как рассказала Митико в своих показаниях.

Когда Митико ушла, Кирико, вероятно, взяла лежавшую рядом с трупом зажигалку и спрятала в карман. Вдобавок, выходя из дома, Кирико подобрала правую перчатку Митико. Тогда-то в голову девушки и пришел этот хитроумный план. Подобрав перчатку, она положила ее рядом с трупом и немедленно скрылась…

Вероятно, Кирико догадывалась о том, какие отношения существуют между Оцука и Митико. Она решила нанести удар своему противнику, отняв у него самое дорогое. Самым дорогим для Оцука, конечно, была Митико.

Если так, то надо сказать, что план Кирико полностью удался.

Но Оцука не терял надежды. Надо было любым путем спасти Митико. Его собственные дела уже не имели значения. Впервые в жизни Оцука, чей возраст перевалил за пятьдесят, любил женщину с такой силой.

Зажигалка с рисунком, изображающим лису и виноград, принадлежала преступнику. Спрятала ее Кирико. Хорошо бы убедиться в этом. Оцука хотел под любым предлогом добыть зажигалку и получить признание Кирико. А затем представить в суде и зажигалку, и правдивые показания свидетельницы. Чтобы добиться этого, Оцука был согласен на любые жертвы. Он готов был положить к ногам этой девушки свою известность, карьеру, благополучие. Пусть она ругает его, как хочет. Любая брань, любое унижение уже не имеют значения, только бы Кирико сделала то, о чем он ее попросит.

В двенадцатом часу ночи Оцука отправился в бар в глубине Синдзюку.

Поначалу он намеревался увидеться с Кирико, назначив ей встречу через Абэ, но потом подумал, что она может и не прийти. К тому же при Абэ разговора не получится. Короче, не оставалось другого выхода, как пойти в бар самому.

Время после одиннадцати он выбрал потому, что узнал от Абэ: бар закрывается в половине двенадцатого. Даже Абэ не знал, где теперь живет девушка. Поневоле пришлось поступить, как сам Абэ, — перехватить Кирико по дороге из бара.

Бредя по узкой улочке, он отыскал бар «Риён», толкнул входную дверь.

В помещении клубился табачный дым. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: публика здесь невысокого пошиба. Не с такими людьми привык общаться Оцука. Мелкие служащие, рабочие. Оцука доводилось слышать о дурных нравах, царящих в таких местах. Ему потребовалось изрядное мужество, чтобы непринужденно усесться за стойку.

Сразу, как только вошел, он стал искать глазами Кирико. Лицо ее он помнил смутно, но был уверен, что, увидев, узнает.

Четыре или пять официанток сидели в зале с посетителями. Освещение было тусклое, приходилось пристально всматриваться, чтобы хоть что-то разглядеть. Но привлекать к себе внимание не следовало. Оцука уселся поудобнее, облокотившись на стойку.

Бармен с профессиональным чутьем сразу же определил, что Оцука не из числа их постоянных гостей. Человек в летах, хорошо одетый, вальяжный. Другие посетители тоже искоса пялились на вошедшего.

Оцука чувствовал себя обескураженным и, чтобы скрыть это, разглядывал полки, уставленные бутылками.

— Добро пожаловать! Что желаете? — вежливо спросил бармен.

На полках стояли только дешевые напитки. Того, что привык пить Оцука, здесь не было.

— Виски с содовой, — заказал он.

Попивая дешевенькое виски, наконец смог осмотреться. Рядом с ним сидел за стойкой уже изрядно пьяный мужчина, с виду служащий. Оцука пытался обнаружить Кирико в сумраке зала.

Но долго искать ему не пришлось. Из прокуренной полутьмы возникла худенькая фигурка девушки.

— Добро пожаловать! Добрый вечер!

Это была Кирико. То самое личико, которое Оцука видел у себя в конторе. Слегка улыбаясь, она пробормотала слова извинения и села рядом с ним. Кирико уже привыкла играть роль девушки из бара.

Пока Оцука размышлял, какими словами приветствовать девушку, Кирико заговорила первая.

— Давно не виделись, сэнсэй, — сказала она.

Оцука был поражен. Девушка и виду не подавала, что удивлена появлением мэтра; казалось, она воспринимала это как вполне естественное событие. У самого же Оцука учащенно забилось сердце.

Кирико сразу же предложила адвокату роль обычного посетителя. А он настолько растерялся, что не смог произнести даже заранее заготовленных фраз. Прежде всего, видимо, потому, что не привык к атмосфере столь захудалого заведения. Но время шло к закрытию, и когда посетители начали шумно подниматься со своих мест, Оцука решился обратиться к девушке.

— У меня к вам разговор. Не могли бы вы уделить мне несколько минут по дороге домой? — спросил он тихим голосом. Эта фраза потребовала от него изрядного мужества.

Взгляд Кирико был устремлен на полки с бутылками. Оцука опять видел ее лицо в профиль, как тогда, в конторе. Черты ожесточились, губы плотно сжаты. На лбу пролегла легкая морщинка.

Кирико молча кивнула.

Дмитрий Глуховский

Адвокат поспешно вышел на улицу и стал поджидать девушку. Место было непривычное, и он чувствовал себя неуютно. Мимо нетвердым шагом проходили подвыпившие мужчины. Вот с ним поравнялась группа каких-то подозрительных парней, окинувших его недобрыми пристальными взглядами.

Минут через десять Оцука наконец брел по пустынной улице рядом с Кирико. Он попросил Кирико найти для разговора какой-нибудь безлюдный уголок. В этих краях ему не приходилось бывать.

Сборник «Ночь»

— Сэнсэй, как только вы появились в баре, я сразу поняла, что вы пришли поговорить со мной.

Рассказы

Ну что ж, такое вступление намного облегчало задачу Оцука.

Ночь

— Вот как? — сказал он. — Значит, мне проще будет говорить.

По правде сказать, Оцука, как только они вышли из бара, все раздумывал, с чего начать. Теперь все упрощалось. У него отлегло от сердца.

Мягкая серая пыль запечатлеет каждый мой шаг, она будет лениво вздыматься и медленно оседать, выхваченная из мрака мутным светом ржавой осенней луны, и в эту пыль цепочкой следов будут утекать мои силы, пока не покинут меня совсем. И недолго уже осталось до этой минуты. Вначале я шёл бодро, уверенно печатая шаг, но багровое солнце покинуло меня, напоив светом своего последнего луча мой взор и провалившсь после в преисподнюю, а мягкая сухая пыль жадно впитала в себя мои силы и мою решимость…

— Можете не утруждать себя. Вы по поводу этого происшествия. Хотите моего признания, что я была на месте преступления вместе с Митико?

Тяжёлые чёрные тучи заглотили уже почти весь небосвод, задавив своими тушами такие близкие всегда звёзды и лишив меня их сияния, и теперь льнут к земле, всё ниже и ниже, и только редкие проблески бессильной луны не дают отчаянию овладеть моим существом. И не гаснет блик в моих глазах, таящийся в их глубине даже в полной тьме, ибо он — не отражение света, приходящего из внешнего мира, но крохотный огонёк, колышущийся на сальном огарке былой яркой свечи моей надежды.

Адвоката поразило, какой взрослой стала теперь Кирико. Он помнил ее совсем девочкой, когда она только приехала в Токио. Сейчас рядом с ним шла вполне зрелая женщина. Видимо, сказалась работа в барах. Единственное, что осталось как прежде, — это волевой характер. Чувствовалось, что внутри она вся будто выкована из железа.

Мёртвая иссохшая трава чуть слышно шелестит своими лёгкими остовами повсюду, её не видно, но её тихое шуршание медленно наполняет собою погрузившуюся во мрак Вселенную, просачивается через мои уши и затапливает мой мозг. Но я могу ещё вырваться из мягкого плена дорожной пыли, могу с усилием поднять ногу и перенести её вперёд, и сделать ещё один шаг. И пока я не сдался, пока я иду, — мне не страшна трава, не страшна чёрная пустота, пожравшая всё на этой земле, кроме меня, шелеста травы и ничтожного пятачка тверди под моими ногами, и я не боюсь тех, кто идут за мной, читая иероглифы моих следов, тиснёные на сером бархате дороги, роняя в сухую пыль кипящую слюну со своих обнажённых клыков, не отставая от меня ни на шаг, но и не решаясь приблизиться для последнего броска…

— Вы правы, — сказал адвокат, — я пришел не для того, чтобы упрекать вас, а чтобы попросить. Вы, наверно, читали в газетах, да и прежде должны были знать, в каких отношениях я с Митико. Скажите же правду. Вы питаете ко мне отвращение, может быть, даже ненавидите. Мне это понятно. Я готов любой ценой искупить свою вину. Но, пожалуйста, скажите следователю правду.

— Правду? — переспросила Кирико. — Я и говорила ему правду.

Они знают: от еле заметной искры в моих глазах я смогу зажечь огромный факел отчаянной отваги, опалить их морды его кровавым пламенем, и обратить их в бегство. Но силы покидают меня, и идущие за мной не могут не чувствовать этого, они становятся всё смелее и всё чётче вырисовываются их контуры из ночного мрака, всё короче расстояние, разделяющее нас, и близится миг их торжества.

В этих словах адвокат уловил едкую иронию.

Ночь. Ночь убила мой мир. Она хочет убить и меня.

— Это не так. Я долгие годы занимаюсь адвокатской практикой и уверен, что правду сказала Митико. Я говорю так не потому, что мы близкие люди. К тому же могу сказать, что я напал на след настоящего преступника.

Пора отчаяния, страха и смертельной усталости, сковывающей и тело и разум.

— Что вы сказали? — Кирико из темноты взглянула на адвоката. — Если вы напали на след преступника, добейтесь его поимки.

Ночь…

— Конечно, я добьюсь, — твердо заявил адвокат, — но это нелегко. Нужны доказательства. И прежде всего надо удостоверить невиновность Митико. Преступник оставил на месте убийства зажигалку. Митико говорит, что видела ее. Но когда пришла полиция, зажигалки уже не было. Кто-то ее унес. Не сомневаюсь, что это сделали вы.

Ответа не последовало. Кирико семенила рядом с Оцука. Прохожих вокруг почти не было, все лавки и питейные заведения закрыты. Только иногда проезжали такси.

Она усыпляет дневные создания и жадно высасывает их жизнь, чтобы потом вдохнуть её в бессчётные бесплотные тени, и населить своими фантомами пустую и мёртвую бездну, которой она подменяет мироздание.

— Митико заявила, что на зажигалке был рисунок: лиса и виноград. Я уверен, что будь у меня эта зажигалка, преступника удалось бы изобличить. По моим сведениям, он, вероятно, совершил и убийство старухи, в котором обвинили твоего брата. Даже не вероятно, а наверняка. На это указывают все имеющиеся улики.

Лишь кажется, что триумф тьмы временен. Не стоит лгать себе, тешить себя надеждой, что солнце вновь вернётся в преданный им мир и тот воспрянет, фантомы растают и щебет птиц вытеснит шелест неживой травы.

Услышав это, Кирико впервые замедлила шаг.

Разгадавших вампирическую природу ночи и сущность её таинств ждёт суровая кара: они обречены будут вечно брести во мраке, лишь изредка озаряемом слабым лунным светом, брести в надежде увидеть восход, вынужденные двигаться только потому, что остановиться значит погибнуть. Такова и моя судьба.

— Это правда?

И мне остаётся лишь трепетно и нетерпеливо ждать, пока облака вновь изрыгнут на мгновенье призрак луны; и тогда я ещё раз увижу серебристую змею дороги, ползущую по этому странному миру, засеянному мёртвой травой и где-то бесконечно далеко впивающуюся в собственный хвост.

— В таких делах я никогда не лгу. Я понял это, изучая материалы дела. Вам неизвестно, что после вашего ухода я затребовал материалы процесса и тщательно ознакомился с ними. В результате я понял, что ваш брат невиновен, а преступление совершил другой человек. По почерку это очень похоже на убийство Кэндзи Сугиура.

Когда ты один…

Внезапно Оцука вздрогнул от раздавшегося рядом с ним взрыва хохота.

Когда ты один в квартире и поздняя ночь, весь мир уже умер, и последний во Вселенной свет исходит от твоей настольной лампы, все двери надёжно заперты, окна закрыты и ты взросл, трезв и рационален, ты понимаешь, что опасаться тебе совершенно нечего. Ты тушишь огонь и ложишься в постель, голова опускается на подушку, закутываешься потеплее, и становится так по-детски уютно и приятно, глаза закрываются сами собою, и сознание постепенно замутняется, ты погружаешься в дрёму, блаженное тихое состояние, и мир вокруг тебя превращается во что-то хорошо знакомое, безопасное, замкнутое, а ты лежишь в его центре, тебе покойно и хорошо, реальность постепенно уплывает, и когда всего два вдоха отделяют тебя от вступления в царство сна, в мир высшей гармонии и волшебных видений…

Ты ясно слышишь шаги в своей квартире.

— Слишком поздно вы это говорите. Брат уже мертв, — яростно произнесла Кирико… — Почему вы тогда не взялись его защищать? Если вы теперь и найдете преступника, брата уже не вернешь. Мне все равно, кто преступник. Я хотела спасти брата. Если бы он был жив, ему можно было бы помочь. Ради этого я на последние деньги приехала с Кюсю, чтобы просить вас и только вас о помощи. Два дня я провела в Токио, надеясь, что вы снизойдете до меня, но вы так и не снизошли. И все потому, что я не могла заплатить вам гонорар. Бедняку в суде рассчитывать не на что — такая теперь судебная система. Вот за что я ненавижу вас, ненавижу и теперь. И я не желаю слышать о том, что, мол, теперь вы найдете убийцу моего брата, — продолжала Кирико. — Нет у меня никакой зажигалки. Так что, если вы, сэнсэй, хотите спасти Митико, вам придется как следует потрудиться.

Твои глаза распахиваются настежь, сон мгновенно отступает, дыхание замирает, сердце бьётся всё громче и громче, и ужас раскрывает свои холодные и липкие объятия тебе навстречу. Ты мгновенным движением садишься в постели, прижимаешься к стене и напряжённо вслушиваешься… Конечно же, показалось…

Оцука продолжал ходить в контору, но работа валилась у него из рук.

Проходит две минуты… Глаза твои широко открыты, и взгляд блуждает во тьме комнаты, но включить настольную лампу — значит признаться себе, что это не послышалось, что ты веришь в показавшееся, одарит воображение верой и материализовать фантом. И потому щёлкнуть кнопкой и зажечь пламя в алхимической колбе электролампочки — ещё страшнее, чем просто сидеть в темноте.

Оставшиеся молодые адвокаты, как и прежде, приходили на службу и занимались делами. Но они стали небрежно относиться к своим обязанностям. С тех пор как все упомянутые события получили огласку, просители, которые поначалу молили Оцука о помощи, теперь в вежливой форме отказывались от его услуг.

С этим как-то можно было смириться. Более всего Оцука желал теперь добиться правдивых показаний от Кирико. И еще — получить от нее зажигалку как вещественное доказательство. Другого пути спасти Митико не было. Ни многолетний опыт, ни умение строить логические заключения не могли восполнить отсутствие свидетельских показаний и вещественных доказательств.

Звуков больше нет и ты, чуть успокоившись, ложишся, закутываешься вновь, и опять пытаешься задёрнуть шторку сознания, но видимо что-то заклинило, и сон не идёт, уши твои обретают волчью чувствительность, и даже малейший шум не остаётся неуслышанным. Будильник скребёт кору мозга секундной стрелкой и шестерёнки цепляют зубчиками слуховые нервы, тикание разливается в тишине пустой квартиры, подминая под себя шуршание тараканов на кухне, и не слышно более, как скребутся ожившие от детского страха и языческой веры демоны, пытаясь вернуться из изгнания…

Как адвокат он был уже бессилен. Оцука перечитал все относящиеся к делу материалы, продумал все возможные способы защиты и понял, что предпринять тут ничего не может. Целыми днями он бесцельно просиживал в своей опустевшей конторе. Со стороны могло показаться, что он просто с рассеянным видом сидит, поджав ноги, на стуле и греется на солнышке.

…И ещё шаг… Отчётливый, явный звук, не имеющий ничего общего с расплывчатыми звуками снов, не менее реальный, чем тикание проклятого будильника.

С таким же рассеянным видом он ходил по улице, ездил в машине.

В груди поселяется что-то щекочущее, то давящее изнутри и распирающее рёбра, а то сжимающееся вдруг в беспокойный комок и льнущее к тяжело стучащему сердцу…

Дома его тоже некому было утешить. Все уехали.

Рука предательски тянется к выключателю, и со щелчком в комнату возвращается тёплый жёлтый свет, спокойствие и рассудительность.

Но Оцука считал, что это даже к лучшему. Теперь, когда жена ушла, он может официально жениться на Митико. Правда, пока это невозможно. Прежде всего надо вызволить ее из камеры предварительного заключения.

«Воры? Но не было слышно чтобы открывалась дверь или окно… Может, мышь поселилась? Поселилась мышь и хозяйничает на кухне… Двери не открывались, это точно, в этой квартире всё слышно. Подняться посмотреть? Включить большой свет, надеть тапки, взять в руку что-нибудь потяжелее, что у меня здесь есть, да хоть пресс-папье, и выйти… Брось, бояться нечего, сколько тебе лет в конце-концов?»

Он верил в полную невиновность Митико. Был убежден в этом. Но для суда ни вера, ни убеждение не играют роли. Там ценятся факты.

Дома Оцука тоже ничем не занимался. Читать материалы по делу Митико больше не было необходимости. Он уже усвоил все до последней строчки.

Решение принято, чугунный слоник пресс-папье неловко ложится в руку, ноги прячутся в тапки, одеяло откинуто, и робко встаёшь, впервые со времён давнего детства чувствуя себя в собственной квартире как во вражеском тылу. Ноги чуть дрожат в коленях, и ты стыдишь сам себя, и пытаешься шутить, но почему-то не выходит. И так несложно, но так боязно сделать эти три шага — от кровати до двери и, нажав ручку, выйти в коридор, зажечь свет и понять, что это воспалённое воображение, что просто хватит сидеть на работе допоздна, что давно пора отдохнуть…

Оцука сидел неподвижно, лишь сокрушенно покачивая головой. Он сам понимал, что нервы его на пределе.

И вот поздним вечером Оцука снова отправился в бар «Риён».

А потому страшно, что вдруг, открываешь дверь, а там — что-то, что всегда пугало тебя, то неосязаемое и бесформенное, могучее и безжалостное, что властно опускало свою ледяную руку на твоё плечо, и ты рвал глотку в беззвучном вопле, и двигая ватными ногами, пытался бежать, но выходило мучительно медленно, — как если пытаться идти по дну моря, по горло в солёной жирной воде, — и так во всех твоих детских кошмарах, а ты никогда не отваживался взглянуть Ему в глаза, и вскакивал в липком поту и бежал к матери, и спал остаток ночи в родительской кровати… И вот Оно пришло к тебе, ударом своего палаческого топора разрубив те ниточки, которые привязывали тебя к твоему взрослому телу и к зрелому мироощущению, пришло, потому что теперь ты уже достаточно большой, чтобы посмотреть наконец Ему в глаза. И даже только приоткрыв дверь, ты пустишь Его, дашь Ему разрешение войти, и тогда всё, тогда спасения нет, твои ноги вновь откажут тебе, такое забытое детское ощущение, и перестанешь чувствовать себя большим и сильным, а Оно медленно приблизится к тебе, в темноте, ты потянешься к выключателю, изгнать беса из своего дома нажатием кнопки, указать зарвавшейся твари её место, но поймёшь, что всё вернулось, и поэтому снова надо подставлять табуретку и карабкаться на неё, и тянуть ручонку к заветной кнопке, потому что в эту ночь ты снова стал маленьким мальчиком в трусах, на которых нарисованы грузовики и плюшевые мишки, иначе Оно бы не пришло, Оно чувствовало грядущую метаморфозу и бросилось к тебе, как бросается акула, почуяв за сотни метров аромат крови, или, наоборот, это Его приход уменьшил тебя до тех размеров, которых ты был, когда Оно навещало тебя последний раз… И закружится голова когда ты взберёшься на табуретку, или же это весь мир закружится вокруг маленького белобрысого мальчишки, приподнявшегося на цыпочках на крашеном деревянном табурете, тянущегося к выключателю, зовущего на помощь сила света, но не достаёт пары сантиметров, а сгустившаяся тьма, убивая вокруг себя мелкую живность, будет медленно ползти к тебе, а ты будешь тянуться, тянуться…

Открыв узкую дверь, он вошел в полутемный зал. До закрытия оставалось еще около часа. Примостившись в углу у стойки, он заказал виски с содовой.

И всё это — за дверью.

— Добро пожаловать! — приветствовали посетителя бармен, хозяйка и девушки-официантки. Милый пожилой джентльмен, который спокойно посиживает и попивает себе виски.

И ты крепче сжимаешь чугунного слоника в правой руке, даже немного отводишь её назад, чтобы сразу ударить, сразу разбить кошмар на сотни осколков одним фатальным ударом.

Как только Оцука появился, хозяйка и официантки сразу известили об этом Кирико. Все уже знали, что неразговорчивый господин приходит ради нее.

Ты подходишь к двери, и каждый новый шаг даётся всё труднее, и холодная железная ручка так радостно впивается в твою ладонь, что волей-неволей задумываешься, по своей ли воле ты совершаешь все эти движения.

— Добро пожаловать, — Кирико уселась рядом, почти касаясь его плечом. — Можно, я тоже что-нибудь закажу себе?

Оцука кивнул, и Кирико попросила налить бренди.

Получив бокал, девушка передала его адвокату.

Маленькие злобные демоны, сосущие твой страх, смелеют, и, расшвыряв кипу журналов, наваленную поверх антикварной книги, в которую загнал их три поколения назад бродячий экзорсист, вырываются на свободу и льнут к замочной скважине на твоей двери, пьют и пьянеют, плещутся и захлёбываются в потоке безумного животного страха, водопадом низвергающегося через неё из переполненной им спальни, но не могут войти внутрь, потому что в одном ты прав — их нужно пустить. И вот — решающий момент. В ночной пижаме, в пушистых фиолетовых тапочках, ты стоишь на пороге царства тьмы и злого безумия, рука твоя лежит на дверной ручке, свет настольной ламы — в спину, секунда — и ты в одиночку выступишь из своей крепости навстречу воинству мрака, ждущего тебя под стенами с развевающимися чёрными знамёнами и штандартами, на которые насажены черепа умерших во сне детей, и монотонный бой барабанов приветствует тебя…

— Сэнсэй, согрейте, пожалуйста.

И вот ты медленно нажимаешь ручку, и слоник в твоей руке встаёт на задние ноги и трубит древний боевой зов… Дверь приоткрывается чуть-чуть и в темноте дверного проёма тебе рисуются неясные бледные твари, строящие мерзкие гримасы и рвущиеся внутрь, и хотя ты понимаешь, что это даже не галлюцинация, а твоя сознательная выдумка, ты всё равно не в силах больше испытывать свою храбрость — и захлопываешь дверь, и запираешь её на два оборота, глотаешь всухую две таблетки димедрола и, брошенный на колени, попранный и обессиленный собственным воображением, кидаешься головой вниз в омут забытья без видений, подаренного тебе таблетками.

Оцука обхватил бокал обеими ладонями. Желтоватая жидкость на дне чуть заколыхалась. Он почувствовал ее аромат.

Но над твоей крепостью отныне будет, немощно поникнув, висеть белый флаг, и наглые мерзкие твари будут собираться неслышно по ночам у изголовья твоей кровати, чтобы насладиться эманациями ужаса, исходящими от взрослого человека, по-детски съёжившегося в ставшей слишком большой для него кровати, жалобно хныкающего во сне и зовущего маму. А насытившись, они станут совершать странные обряды и призывать Его. И когда они станут достаточно сильны, а они жиреют и набирают мощь от ночи к ночи, Оно придёт, и тысячи маленьких смертей отметят Его путь. Оно протянет к тебе ледяную руку и положит её на твою макушку, и заберёт тебя с собою, навсегда.

Минуты две Оцука держал бокал в своих ладонях. Со стороны это выглядело просто: девушка попросила любимого мужчину согреть ладонями бренди.

Эта страшная картина вырывает тебя из колдовских цепей химического сна… Прочь детские страхи! В один прыжок ты у двери, без тапок, и забытый слоник внимательно смотрит на тебя со стола, когда ты решительно дёргаешь ручку и выходишь в коридор; конечно же, никого нет… Зажигается свет… Журналы только рассыпались по полу, ну, да это от ветра — вон форточка открылась, вот они и…

— Руки у сэнсэя теплые, — сказала Кирико.

Всё тихо. Ты тушишь свет и возвращаешься в свою постель, слон трубит победу, и светлый сон проносит тебя на крыльях над полками воинов в белых доспехах, жгущих мерзкие знамёна поверженной армии ужаса.

И в самом деле, напиток, согретый ладонями, доставил ей удовольствие.

Ты легко дышишь, улыбаясь собственной глупости, так и не поняв, что исчезла изпод кипы журналов антикварная книга, и не слыша доносящийся с лестницы тихий смех и лёгкие шаги спускающегося по лестнице, окутанного мерцающим голубым сиянием человека в долгом плаще, смех и шаги бродячего экзорсиста, вернувшегося три поколения спустя за забытой книгой…

— Как согрелось вино! — сказала она, отпив глоток. — Впрочем, руки горячие — сердце холодное, — со значением добавила она банальную фразу.

Лети

— Это не так. Ради любимой женщины я готов на все. Стало быть, сердце у меня не холодное.

Нет, не как птица, не надо никаких размахиваний руками, глупых, бесцельных движений, лишь только оттолкнуться особым образом — и плавно подняться в воздух, оторваться от земли, превозмочь её противодействие, и лететь — это ведь так просто — достаточно только пожелать, задать направление — и вот ты паришь.

Их приглушенный разговор долетал и до бармена, но он принимал его не более чем за обычную пьяную болтовню.

Я всегда презирал тех, кто ни разу не летал во сне, для кого пределом возможного было падение в пропасть, на дне которой неизменно ждала холодная и липкая от страха подушка и размётанные простыни постели — места, где всегда заканчивались их жалкие полёты, куда, впрочем, возвращался и я после моих волшебных видений, но это — единственное, что объединяло меня и их. Обречённые чувствовать лишь испуг из всего безграничного спектра ощущений, даримых свободным и счастливым полётом, они никогда не вызывали у меня ни жалости, ни даже сочувствия.

— Вот как! Раз вы так говорите, вам придется поплатиться за это. И не только самому. Ведь так? — Кирико, вполне войдя в роль девушки из бара, кокетливо заглядывала адвокату в лицо.

Наши пути разошлись, и я вижу их искажённые ужасом лица лишь на мгновение, когда они проносятся мимо меня в свою бездну. Им — вниз, тогда как я стремлюсь лишь вверх, к серебристым облакам и червонному пламени солнца.

— Что поделаешь. Жить мне уже немного осталось. Два раза в этот мир не приходят. Надо ценить отпущенное нам время.

Меня смешат те, кто утверждает, что надо махать руками, словно крыльями, чтобы лететь, или те, кто для этого двигаются так, будто они плывут. Мне хочется крикнуть им: «Устыдитесь!», но это — их видение, и они, неосязаемые и расплывчатые, вереницей проносятся мимо, погружённые в свой полёт, тратящие все свои силы на сложные, нелепые и ненужные телодвижения, и мне смешно и жаль их немного, потому что им никогда не постичь истинной грации и всей радости свободного и счастливого полёта.

— Восхитительно! Просто завидую вам. А ведь есть люди, которые безвременно ушли, не сумев как следует пожить даже самой заурядной жизнью.

Она имела в виду брата. Адвокат понял это.

Я люблю спать. Я знаю, что чуть смежатся веки и водоворот сна затянет меня, — я обрету вновь тот дар, о котором мечтал с тех самых пор, как научился мечтать, и который был мне дан лишь в ярких и загадочных мирах, приходящих каждую ночь на смену угловатому и неуклюжему миру нашей усталости.

Пока они сидели в баре, вид у обоих был веселый и непринужденный, обращение заботливое и сердечное. Окружающие заподозрили, что Кирико и адвоката связывают близкие отношения.

…Изумрудный луг, дышащий нежным цветочным дурманом, прозрачно-лазурное небо и лёгкий порыв ветра, наполняющий грудь, делает тело невесомым и оно рвётся вверх, этот тёплый мягкий воздух зовёт тебя, подними ногу и обопрись ею о воздух, и ты увидишь — он будет держать тебя, а потом оторви и вторую — и вот ты паришь над нагретой летним солнцем рыхлой бурой землёй, над сочной высокой травой… Лети же!

Когда подошло время закрытия, Оцука заплатил по счету и собрался уходить. Кирико помогла ему надеть пальто.

Всё призрачное великолепие этих миров — твоё, лишь пожелай — и твоё тело, послушное велениям твоей мысли, устремится к далёким мерцающим горизонтам.

— Риэ-тян, ты можешь быть свободна. Хочешь проводить гостя? — понимающе спросила хозяйка.

— Да, я провожу, — с готовностью откликнулась Кирико.

Но за счастье полёта каждое серое утро я должен платить слишком высокую цену: стоит лишь, открыв глаза, захлопуть дверь в иные реальности, как неумолимая и необоримая сила прижимает меня к поверхности, словно чья-то злая и могучая рука смяла ажурные разноцветные крылья бабочки за моей спиной, магическая пыльца осыпалась с них, и они не поднимут больше меня в воздух, рваные и мятые, утратившие прежнее радужное великолепие, они бессильно повисли, ставшие такими неживыми и такими никчемными… Как ни напрягай их, они не послужат тебе, и тщетные попытки примириться с тем, что днём ты обречён ползать, чтобы воспарить с наступлением ночи, и вся боль и отчаяние червя, однажды взглянувшего в небо — это та цена, которую я обязан платить.

Адвокат шел рядом с Кирико по темной улице. С того мгновения, как, распахнув узкую дверь, они вышли, между ними снова возникло отчуждение.

И с чем сравнить горечь и недоумение тех мгновений, когда воздух, прежде принимавший и ласково державший меня, ныне предаёт и отвергает меня? Вот я поднимаю свою ногу, чтобы поставить её на воздух — движение простое и привычное, — но нога проваливается в пустоту и что-то обрывается у меня в груди, приходит вновь понимание того, что это был сон, пусть волшебный и прекрасный, но всего лишь сон, и возможностям, щедро даримым им, нет места в действительности.

— Вы только и говорите, что о своем брате, — сказал Оцука. — Конечно же, я виноват. Я искренне раскаиваюсь и готов на что угодно, лишь бы искупить свою вину.

О, мне случалось видеть во сне, что я просыпаюсь и сохраняю эту чудесную способность, лечу над своим привычным миром, не веря до конца в своё счастье, в счастье полной свободы — но вдвойне тяжёлым было разочарование, когда я просыпался окончательно.