Эмили думает какое-то время, прежде чем ответить. Вспоминает, как Рафаэль появился на ее пороге, огромный и зловещий силуэт на фоне бури. Как он сидел у нее на кухне, пил кофе и поддразнивал Пэрис насчет собаки. Вспоминает его на собрании, в одиночестве на возвышении, и думает о его странно уязвленном взгляде, когда Олимпия начала нападать на него.

– Да, – наконец отвечает она, – он мне нравится.

– Он довольно сексуальный, стоит признать, – говорит Антонелла. – Но вся эта история с Киарой заставляет меня его немного побаиваться.

– Кто такая Киара? – спрашивает Эмили, хотя, кажется, догадалась.

– Его жена, – произносит Моника после небольшой паузы. – Она была из Монте-Альбано, племянница твоей уборщицы, Олимпии. Они с детства были вместе, поженились, но Рафаэль часто был в разъездах; раскопки там и тут. Понимаешь? В общем, Киара заболела и не выходила из дома, и в конце концов, ну…

– Она умерла, – сказала Антонелла. – Она умерла от голода.

– Что? – вскрикивает Эмили. Слова Антонеллы звучат слишком мрачно, слишком готично для такой обстановки. Для антиквариата и цветов на балконе и тарелок с изысканной закуской. Люди не умирают от голода в эти дни и в этом веке. Во всяком случае, не в Италии.

– Ее никто не хватился, – говорит Моника, – не одну неделю. Пока Рафаэль не вернулся с раскопок, где бы они ни были.

– Так он нашел ее?

– Да.

– Как ужасно.

– Да, – соглашается Моника, задумчиво очищая персик. Потом добавляет: – Но многие люди обвинили его, как видишь. Она болела, а он не оказывал ей помощи. Некоторые люди говорили…

– Вернее, Олимпия говорила, – поправляет Антонелла.

– Да, Олимпия точно не была его главной фанаткой все эти годы. В общем, она сказала, что он держал ее взаперти.

– Что? – снова спрашивает Эмили.

– Олимпия очень любила Киару. Она была хорошей девочкой. Я помню ее со школы. В общем, она говорит, и многие ей верят, что Рафаэль свел ее с ума, а потом держал под замком и оставил умирать.

– Зачем ему это делать? – спрашивает Эмили.

Моника пожимает плечами:

– Я не знаю. Может, у него была другая женщина. У большинства есть.

– Большинства археологов?

– Мужчин.

Эмили думает о Поле, о его бегстве в объятия обеспеченной фитнес-тренерши из Сайренсестера.

– Удивительно, что он вернулся, – говорит она по-английски. – Рафаэль, я имею в виду.

– О, он вернулся за этрусками, – объясняет Моника. – Он одержим поиском этих останков.

– Но на собрании, – замечает Эмили, – ты была на его стороне.

– Ну да, я всегда на стороне науки в противостоянии с религией, – говорит Моника довольно гордо. – Я думаю, последнее, что нужно этому городу, – это груда древних камней, но если этот старый псих дон Анджело против, то я за.

– Но ты знаешь, – мягким голосом возражает Антонелла, – что дон Анджело всегда был на стороне Рафаэля. Он не верит, что тот убил Киару.

Эмили вспоминает о том, как дон Анджело пришел на помощь Рафаэлю на собрании, и о тихой благодарности во взгляде последнего.

– Но люди, кажется, больше верят Олимпии, – говорит она, вспоминая лица горожан, когда Олимпия встала и обратилась к Рафаэлю. И женщину на Феррагосто, которая сказала: «Он дьявол».

– Ну, знаешь, Олимпия имеет большое влияние. Ее сын – местный врач, а отец был предводителем партизан во время войны. Многие люди уважают ее семью.

– Война была много лет назад.

Моника невесело смеется:

– Поверь мне, не для итальянцев.



Сиена и Пэрис играют в карты. Второй раз за две недели Эмили оставляет Чарли под их присмотром, и они от души наслаждаются этим. У Сиены были собственные причины подписаться на такое домашнее развлечение в субботу вечером; к тому же они больше не боятся оставаться дома одни. Конечно, присутствие Тотти, храпящего у телевизора, помогает, но, хоть никто из них об этом не говорит, обе чувствуют, что раз уж сумели пережить ночь в шторм, то теперь им ничего не страшно.

Они включили «Папашину армию» скорее по привычке, чем для чего-либо еще, но так как обе знают ее наизусть, то убавили звук и играют в двойного «Пьяницу» за огромным обеденным столом в дальнем конце комнаты. Крошечное окно с решеткой выходит на темную долину, а свет от люстры (современной и очень дорогой) бросает заговорщические блики на стол. Пэрис кладет свои карты с профессиональной важностью.

– Я выиграла.

– Пэрис! Как?

– Я играю лучше, чем ты, – просто отвечает Пэрис. – Может, еще разок?

– Хорошо, – говорит Сиена, хотя проиграла уже три партии подряд. Она начинает мешать карты, замечая, что Чарли раскрасил червового туза в зеленый. «Это поможет мне узнать его», – думает она. Из нее получился бы прожженный карточный шулер.

– Как думаешь, почему она больше не просит Олимпию посидеть с Чарли? – спрашивает она Пэрис, энергично раздавая карты.

Пэрис пожимает плечами.

– Она не очень любит Олимпию, разве нет? И, может, она думает, что мы уже достаточно взрослые, чтобы присматривать за Дорогим Маленьким Чарли.

Сиена усмехается:

– Дорогой Маленький Чарли.

Это начало одной из их любимых старых игр.

– Он такой милый.

– Такой ангел.

– Совсем никаких проблем.

– Мой малыш!

– Он само совершенство. Конечно, он все еще ходит в подгузнике в три года и начинает истерить, если ты не даешь ему делать что-то так, как он хочет, но он действительно абсолютное совершенство.

Последняя фраза принадлежит Пэрис, которой всегда нужно переборщить.

– Но на самом деле, – говорит Сиена, украдкой глядя на свои карты, – мне кажется, он стал чуточку лучше.

– Это в чем?

– Ну, он не закатил истерику, когда мы ему не разрешили не спать сегодня. И он довольно мило ведет себя с Тотти.

– Поверю тебе на слово, – говорит Пэрис и эффектно кладет свои карты на стол. – Я выиграла.

Чарли лежит в своей кровати, но не спит. Ему слышно, как девочки внизу играют в одну из своих дурацких карточных игр. Они никогда не хотят делать интересные вещи с картами, например строить маленькие домики и прятать под ними игрушечных солдатиков. Они хотят просто говорить глупые выдуманные слова и думают, что они очень умные; всякие «уловки», и «козыри», и «червибубныкрестипики». Мамочка просит их научить Чарли, но Пэрис говорит, что он слишком тупой для этого. Но он не тупой. Он знает самые разные вещи. Он знает, что Тотти любит его больше всех; он знает, что мамочка иногда плачет по ночам; он знает, что Пэрис прячет батончики Mars в старой духовке; и он знает, что в доме есть мужчина, прямо в эту минуту, который наблюдает за ними.



Эмили уходит от Моники уже за полночь. Она не понимает, как так быстро пролетело время. Но, по крайней мере, это дало ей возможность немного протрезветь. Она выпила три эспрессо, и ее голова гудит. Она обнимает Монику в коридоре, уставленном антиквариатом, в числе которого – изогнутая стойка для шляп, напоминающая Эмили о «Витторио».

– Это был чудесный вечер. Спасибо.

Моника улыбается немного язвительно.

– Не стоит благодарности.

Пока Эмили едет домой в эту чернильно-черную ночь, она чувствует себя счастливее, чем за долгое время до этого. Она наконец нашла подруг в Италии. Конечно, они никогда не заменят Петру и ее английских друзей (и она понимает всего одно слово из семи, что они произносят), однако для начала неплохо. Но как сильно ей не хватало друзей, с которыми можно поговорить! Электронная почта – это, конечно, очень хорошо, но она скучала по этому уютному удовольствию – сидеть с подругами и просто болтать. Chiacchierata – так по-итальянски будет «болтать». Это слово очень похоже по звучанию на английское и очень подходящее, ведь итальянцы проводят за болтовней больше времени, чем любые другие известные ей люди. Стоя на углу улицы, сидя в летних кафе, задерживая движение на светофоре, высовываясь из окон, крича с одного балкона на другой. Chiacchierata, chiacchierata, chiacchierata.

Но, несмотря на то что ей это нравилось, в разговоре было несколько мрачных моментов. Ее беспокоит история Рафаэля и Кияры. В ней есть все более тревожные элементы сказки. Прекрасная принцесса, запертая в башне, прядет золото из тишины. Злой король, барон-разбойник, ускакал в горы и бросил ее. Верит ли она, что Рафаэль способен на это? Она не знает, она только понимает, что ей очень хочется думать о Рафаэле хорошо: он спасатель собак, принесший столь необходимое облегчение ее семье; единственный мужчина в мире, который считает, что она организованна. Она очень хочет, чтобы он остался на стороне ангелов.

Сворачивая на насыпную дорогу, она видит груду булыжников под брезентом, сдвинутую в сторону, похожую на призрака, и задается вопросом, чем именно занят Рафаэль там, на холмах. Раскопки кажутся вполне организованными: каждый день приезжают команды новых студентов Болонского университета со своими лопатами, совками и радиоприемниками. «Интересно, кто им платит?» – думает Эмили. Или они это делают исключительно для того, чтобы «приумножить человеческие знания»?

Вилла «Серена» погружена в темноту, сверчки стрекочут, как сумасшедшие. Эмили останавливается на минуту, чтобы вдохнуть аромат базилика, мелиссы и тимьяна из сада. Она понимает, что смирилась с тем, что травы растут там, где им вздумается, и что у нее никогда не будет идеального травяного садика. Пока она идет к задней двери, Тотти безумно лает. Глупая собака. Знает же, что это всего лишь она. Почему он себя так ведет?

– Ш-ш-ш, Тотти, – шикает она, открывая дверь, которая, как обычно, не заперта. Тотти восторженно приветствует ее, подпрыгивая и облизывая ей лицо, но тут же направляется через дом к парадной двери и снова начинает лаять.

– Тотти! – Эмили бежит за ним. – Тише! Ты разбудишь детей.

Тотти перестает лаять, но продолжает смотреть на дверь, скуля, склонив голову набок.

– В чем дело? – спрашивает его Эмили.

Входная дверь заперта (она знает, что это глупо, если задняя дверь открыта), а в холле темнота, в которой неприятно вырисовывается мебель из темного дерева. Она вспоминает ночь грозы и свои лихорадочные попытки найти спички. Эмили быстро включает верхний свет. Теперь все выглядит лучше, а мебель снова превращается в обычную, но Тотти продолжает смотреть на дверь и скулить. В раздражении Эмили поднимает тяжелую железную защелку и открывает входную дверь. Тотти с лаем вылетает в темноту, но в зоне видимости нет ничего, кроме подъездной дорожки, ее припаркованной машины и кипарисов – сплошная чернота.

– Видишь, Тотти, – говорит Эмили, выходя, чтобы позвать собаку. – Здесь ничего нет.

И только повернувшись к дому, она видит череп на своем крыльце.

Глава 7

В эту ночь Эмили снится Майкл. В этом нет ничего удивительного: с тех пор, как они расстались, он снился ей каждую ночь почти год. Ужасные, душераздирающие сны, где они снова вместе. Эмили просыпалась, окутанная счастьем, понимала, что все это было неправдой, и чувствовала, как реальность пробирается обратно с холодным рассветным солнцем.

Но в этот раз она просыпается странно напуганной. Комната выглядит холодной, пустой, на белые стены резкими полосами падает свет утреннего солнца. Муха, одна из последних, которые остались от этого лета, беспомощно жужжит между балок. Все так, как и должно быть. Так почему она так нервничает, словно ждет, что что-то случится?

Церковные колокола, звенящие по всей долине, заставляют ее подпрыгнуть. Конечно, сегодня воскресенье. События прошлой ночи медленно возвращаются к ней. Книжный клуб; радость разговоров и смеха с другими женщинами; поездка домой; дом, такой спокойный в лунном свете; Тотти, лающий на дверь; череп на крыльце.

Она не знала, что делать с черепом. Она не хотела заносить его в дом и не хотела, чтобы дети нашли его утром. В конце концов она подняла его и отнесла на террасу, где стояло барбекю, прикрытое брезентом. Дорогое черное, блестящее барбекю было одним из приобретений Пола, но Эмили никогда им не пользовалась. У них была уличная печь для пиццы, гораздо более простая в обращении, и ее не нужно было бес-конечно чистить и смазывать. Поэтому Эмили подняла череп (он оказался на удивление легким), положила его в барбекю под брезент и отправилась обратно в дом в компании счастливого Тотти, скачущего рядом с ней.

Кто мог положить его туда? Черепа там не было, когда она уезжала в книжный клуб, потому что она увидела бы его, когда садилась в машину. Мысли о том, что кто-то проник в темноте в дом, пока дети были одни, и оставил на крыльце череп, навевали ужас. Зачем? Это было предупреждение? И если да, то о чем? Внезапно она вспоминает Рафаэля. Он думает, что нашел чьи-то тела. Имел ли он в виду скелеты? Этот череп из той недавней мрачной находки или же он этрусский? Она понятия не имеет, как отличить древние кости от современных. Сверкающий в темноте череп явно выглядел чистым и белым. Стоит ли рассказать Рафаэлю? Она слышит в голове голос Моники, ясный, как колокольный звон: «Рафаэль свел ее с ума, держал взаперти, оставил умирать». Насколько она доверяет Рафаэлю?

Дрожа, Эмили встает и принимает горячий душ. Пока она моется, вламывается Чарли и требует, чтобы она пустила его к себе. Держа его скользкое мокрое тело под струями воды, она думает, кто же ненавидит ее настолько, чтобы попытаться напугать ее и детей до смерти. Олимпия? Ей определенно не нравится Эмили, но Эмили кажется, что Олимпия не стала бы пугать своего любимого Чарли. И почему череп? Есть ли в этом какой-то зловещий смысл, о котором она не подозревает? Пол был большим поклонником «Крестного отца», и она вспоминает, как персонаж одного из фильмов получил послание в виде дохлой рыбы. По-видимому, это значило, что какой-то бандит «уснул с рыбами»[92]. Был ли череп предупреждением, что она скоро умрет? Пепел к пеплу, прах к праху?

«Чушь», – говорит она себе, бодро вытирая Чарли; она увлеклась зловещими фантазиями на тему мафиози. Ведь это Тоскана, а не Сицилия. Череп, скорее всего, был шуткой из-за всех этих археологических работ на ее землях. «Не очень смешная шутка, – мрачно думает она, спускаясь вниз с Чарли, – но все равно шутка».

Она делает Чарли завтрак и, пока он радостно играет с машинками, быстро выходит на террасу. Девочки еще спят, Тотти гоняет кроликов в оливковой роще. Прекрасное утро, спокойное и золотистое, еще немного туманное в долине и свежее из-за первой слабой осенней прохлады. Колокола весело звонят, когда Эмили приближается к жуткому зеленому брезенту. Может быть, его там не будет. Может быть, это все был сон. Она осторожно приподнимает край брезента.

– Миссис Робертсон!

Эмили вскрикивает и роняет брезент. Рафаэль стоит, усмехаясь, под виноградными листьями, рядом с Тотти.

– Что такое? – спрашивает он. – Совесть нечиста?

– Ты просто напугал меня, вот и все.

– Я думал, мы договорились, что я не убийца с топором.

Эмили громко смеется:

– Не глупи. Просто удивилась, увидев тебя так рано.

Рафаэль смотрит на свои часы.

– Не так уж и рано. Я на раскопках с восьми.

– Сегодня воскресенье, – говорит Эмили. – День отдыха и все такое.

– По моему мнению, отдых переоценен, – отвечает Рафаэль. – Теперь ты мне расскажешь, что под тем брезентом?

Пожав плечами, Эмили откидывает брезент, показывая череп, злобно ухмыляющийся в утреннем солнце.

– Dio mio[93], – выдыхает Рафаэль. – Где ты это взяла?

– Кто-то оставил его на крыльце вчера ночью.

– Мой бог, – он подходит ближе, с минуту смотрит на череп, а затем, словно итальянский Гамлет, поднимает и крутит его в руках.

– Он этрусский? – спрашивает Эмили. Рафаэль смеется.

– Этрусский! Боже, нет, он современный. Сотня лет максимум.

Эмили снова поражается его пониманию слова «современный».

– Может, он… ну, знаешь… от других тел? Тех, которые ты нашел.

Рафаэль качает головой.

– Откуда ты знаешь? Ты проверял?

Вместо ответа Рафаэль протягивает ей череп. Внизу стоит штампик с крошечным номером 192.

– Что это? – спрашивает Эмили, дрожа при мысли о концентрационных лагерях, где у узников были татуировки с номерами на руках.

– Я думаю, что это экспонат. Из медицинского колледжа или музея. Понимаешь, они ставят номера только на части скелетов.

– Но как он попал сюда? – почти скулит Эмили.

– Я не знаю, – говорит Рафаэль, – но у меня есть догадки.



Днем Эмили сидит на террасе, отвернувшись от брезента, и пытается писать свои «Мысли из Тосканы». «Воскресное утро на вилле “Серена”…» – печатает она и останавливается, чтобы глотнуть воды. Боже, она совершенно обезвожена. Должно быть, дело в эспрессо, что она выпила вчера вечером после вина. Ей слышно, как Чарли возится с плюшевыми игрушками. Он заставляет тигра съесть Маугли, что весьма тревожит Эмили. Сиена ушла куда-то с Джанкарло, а Пэрис повела Тотти на прогулку.

«Воскресное утро на вилле “Серена”, – печатает она. – Колокола звонят по всей долине…» «И буквально раскалывают мне голову, потому что у меня похмелье», – добавляет она мысленно с сухой иронией. Что, черт возьми, она может рассказать о воскресеньях в Италии? Колокола звонят весь день, а КООП закрыт, поэтому у тебя заканчивается хлеб, а твои дети ходят мрачные, так как не хотят сэндвичи с Marmite? Нет, не очень-то лирично. Давно ли она писала про закат? Должно быть, настала пора хорошего заката.

– Мам! – неожиданно рядом с ней появляется Чарли – загорелые голые ноги и взлохмаченные волосы. Эмили тянется его обнять, но он ловко уклоняется.

– Мам! Мне скучно!

– Почему бы тебе не поиграть со своими зверятами?

– Их всех съели. Тигр съел.

– Какой ужас.

– Нет, им нравится, что их съели.

Эмили вздыхает и закрывает ноутбук.

– Может, пойдем прогуляться? – предлагает она. – Прогуляться и покормить кур?

У Анны-Луизы есть куры, которые свободно бегают по саду, иногда устраиваясь в оливковых деревьях, как неуклюжие певчие птички. А еще у нее есть стадо белых коров, которыми славятся Лунные горы. Эмили всегда надеется, что Чарли не станет спрашивать о том, что случается с их милыми белыми телятами.

– Ну ладно, – неохотно соглашается Чарли.

Эмили выпивает еще немного воды и берет несколько корок для кур. Чарли надевает свой полицейский шлем и говорит, что он космонавт. Вместе они спускаются по крутой каменистой дорожке, которая ведет к ферме Романо и Анны-Луизы.

– Мам, ты веришь в зубную фею? – заинтересованно спрашивает Чарли, пока они спускаются с холма и камни разлетаются под их ногами.

Эмили смотрит на него. У Чарли недавно выпал зуб, и она оставила ему под подушкой евро и записку от феи. Может, Пэрис рассказала ему, что фей не существует? Иногда она действительно ведет себя очень гадко.

– Конечно верю, – тут же отвечает она.

– Как она попадает в дом?

– С помощью магии, конечно.

– Она смотрит на меня, когда я сплю?

Эмили останавливается.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает она.

Лицо Чарли абсолютно равнодушное.

– Ничего. В следующий раз можно мне два евро?

Эмили думает о красоте и смерти, о черепе под брезентом. Возможно, местные ненавидят ее за то, что она живет в прекрасном доме, а они – в крошечных квартирах в Монте-Альбано? Но она знает, что большинство итальянцев не променяют современную квартиру даже на сотню разваливающихся вилл. Итальянцы просто созданы для проживания в квартирах (еще древние римляне жили в трехэтажных многоквартирных домах) с современной ванной комнатой. Она даже не представляет, чтобы кому-то пришло в голову позавидовать ей, брошенной мужем, из последних сил пытающейся воспитывать детей. Может, череп был предупреждением о чем-то другом? Et in Arcadia ego[94]. Но тут тоже про смерть.

Когда они подходят к калитке, ведущей на ферму, Эмили слышит голоса из-за живой лавандовой изгороди.

– Тебе нужно быть осторожной, – говорит один голос. – Давай ему по чуть-чуть еды за раз.

– Я отдаю ему свою еду, – отвечает другой голос. – Я и так слишком толстая. – Это Пэрис. Пэрис и Рафаэль.

Следует пауза, а затем Рафаэль обращается к Пэрис голосом, которого Эмили раньше никогда не слышала:

– Пэрис, это опасные разговоры. Ты должна есть, и ты должна кормить свою собаку. Понятно?

Пэрис что-то мямлит в ответ, а потом Тотти лает, и Чарли кидается бежать через калитку с воплем:

– Моя собачка! Моя собачка!

Пэрис и Рафаэль стоят у аккуратно вырытой траншеи, которая идет вдоль лавандовой изгороди. Рафаэль держит ромбовидный шпатель, а Пэрис – маленький камень. У Тотти кость во рту – наверное, по этой причине они обсуждали его рацион.

– Ты уверен, что это не кость этрусков? – бодро спрашивает Эмили.

Рафаэль и Пэрис вдвоем закатывают глаза.

– Это берцовая кость коровы, – отвечает Рафаэль. – Ему не навредит.

– Мам, – говорит Пэрис, – Рафаэль сказал, что нам нужно кормить Тотти часто и по чуть-чуть.

– Вместо того чтобы кормить его постоянно, – добавляет Эмили. – Он, скорее всего, прав.

– Обычно я не ошибаюсь, – говорит Рафаэль. Эмили не отвечает.

– Ты собираешься кинуть этот камень для Тотти? – спрашивает она Пэрис.

– Это не камень, – говорит Пэрис. – Это наконечник стрелы.

Рафаэль кивает.

– Вероятно, эпоха неолита. Здесь на холмах повсюду образцы обработанного камня.

Чарли пытается отнять кость у Тотти.

– Ма-ам, – канючит он, – я хочу пойти на ферму.

Эмили дает ему пакет с корками.

– Сходите вместе с Пэрис, – говорит она. С Пэрис тут же слетает ее уставшее от жизни выражение.

– Давай! – кричит она Чарли. – Наперегонки.

Пэрис, Чарли и Тотти несутся вниз по склону: собака лает, волосы детей развеваются.

Рафаэль улыбается Эмили:

– Больше черепа не находила?

– Нет, – говорит Эмили. – Ты мне не расскажешь, кто мог его оставить?

– Только когда буду уверен, – отвечает Рафаэль. – Но не переживай, не думаю, что вы в опасности.

– Легко тебе говорить, – угрюмо произносит Эмили, проводя ногой по краю траншеи.

Рафаэль смеется:

– Я защищу вас, миссис Робертсон.

Оба ненадолго замолкают, затем Эмили торопливо спрашивает:

– Ты узнал что-то новое о своих скелетах? Тех, которые современные?

– Нет, – говорит Рафаэль, поднимая наконечник, который Пэрис уронила в спешке. – Я не хочу продолжать раскопки в том месте, пока не узнаю больше об этих телах. Я хочу, чтобы их осмотрел эксперт, не хочу тревожить слои. Для этого мне очень нужен судебный археолог. Завтра у меня встреча с одним в Бадиа-Тедальде.

Эмили никогда раньше не слышала словосочетания «судебный археолог». Оно кажется ей комбинацией двух одинаково неприятных занятий – вскрытия тел и вскрытия прошлого.

Рафаэль смотрит мимо нее, вниз в долину. Им слышны детские голоса, разбавленные тосканским рыком Романо.

– Можешь поехать со мной, если хочешь, – внезапно говорит Рафаэль.

– В Бадиа-Тедальду?

– Да. Это приятная поездка. – Он широко улыбается ей. – Вверх, в Лунные горы.

– А как же дети?

– Мы успеем туда и обратно до того, как у Чарли закончатся занятия.

Эмили не знает, что сказать. Путешествие в горы, кажется, переносит их отношения в другое измерение, подальше от безопасности виллы «Серена» и шуток про собаку. Вместо ответа она задает вопрос, над которым часто размышляла в последнее время.

– Знаешь, – говорит она, – я никогда не спрашивала. Почему они называются Лунные горы?

– Ну, – медленно произносит Рафаэль, – простое объяснение заключается в том, что горный камень, поблескивая в лунном свете, напоминает поверхность Луны. Но есть и другая история. – Он делает паузу.

– Какая?

– Сотни лет назад одна графиня встречалась со своим любовником в горах. Они встречались при свете луны. Но однажды ночью он не пришел. И тогда она бросилась в объятия смерти.

– Она покончила с собой?

– Да.

Они оба молчат. Эмили, поеживаясь, думает о запертых дверях и принцессах, умирающих в башне. Чтобы разрядить обстановку, она говорит:

– Спасибо за то, что ты сказал Пэрис.

– Что?

– Насчет еды. Я беспокоюсь за нее. Она такая худая.

– Правильно делаешь, что беспокоишься, – прямо отвечает Рафаэль. – Она слишком худая.

Эмили совсем не обижается, наоборот, скорее испытывает облегчение. Она так привыкла к людям вроде Петры, которые говорят, что с Пэрис все в порядке, просто она от природы худенькая. Эмили чувствует себя смущенно, как будто компенсирует собственный лишний вес беспокойством о Пэрис; и это невероятное облегчение услышать, как кто-то говорит: да, она правильно делает, что волнуется.

Рафаэль продолжает, отводя взгляд от Эмили и пряча лицо в тень:

– И ее самооценка не в порядке. Ей не хватает уверенности, поэтому она тренирует единственную силу, что у нее есть, отказываясь от еды.

Эмили изумленно смотрит на него. Он уже второй раз удивляет ее словами, словно взятыми из женского журнала.

– Откуда тебе знать об этом? – спрашивает она. Получается грубее, чем она хотела.

Рафаэль пожимает плечами и поворачивается, чтобы посмотреть на нее.

– Моя жена умерла от анорексии, – отвечает он. – Так что насчет поездки в горы?

Эмили не сводит с него глаз. Она слышит, как Пэрис и Чарли поднимаются обратно, негромко споря. Где-то вдалеке снова начинают звонить колокола.

– Да, – говорит она, – я бы хотела поехать.

Глава 8


Мысли из Тосканы



Эмили Робертсон




Воскресное утро на вилле «Серена», колокола звонят по всей долине и отдаются эхом в моей голове, потому что у меня похмелье. Вчерашний вечер я провела с недавно открытым видом человека – итальянками, которые и не мамочки, и не мадонны. Это образованные – две учительницы и архитектор – одинокие женщины (по выбору или в силу обстоятельств), которые любят свою работу и свои семьи, но все равно хотели бы однажды встретить мужчину. Думаю, вы бы назвали их подругами.

Засиживаясь допоздна, болтая и выпивая с новыми подругами, я думала о своей жизни и решениях, которые я приняла. Переезд в Италию был только моей и больше ничьей мечтой. Я надеялась, что в этом прекрасном месте у меня будет идеальная жизнь. Что моя семья будет счастлива и едина. Что мой муж и я переосмыслим и снова откроем для себя наш брак.

Вместо этого мой средний ребенок, посреди кулинарного великолепия под названием «Италия», сражается с анорексией. Она едва весит тридцать пять килограммов, а сквозь кожу просвечивает череп. У нее на руках прекрасный светлый пушок – последняя отчаянная попытка ее тела согреться. Она не идет к врачу, но соглашается что-то съесть, правда, маленькое, каждый раз, когда ест собака. А собака ест довольно много.

Моя старшая дочь влюблена в подонка. Слово, возможно, типично английское, но этот род универсален. У него понимающие глаза и хитрая ухмылка, и я знаю, что он хочет с ней переспать. Выстоит ли она против него? Понимающие глаза и хитрая ухмылка очень привлекают, когда тебе шестнадцать. Сможет ли она это понять? Конечно нет. Я не смогла. А вы?

Мой младший ребенок до смерти избалован. Ему всего три, но он умеет устраивать истерики на двух языках. Он скучает и плачет по нашей уборщице, чудовищной Олимпии, но я не позволю ей сидеть со своим ребенком, потому что она ненавидит меня.

А я? Я сижу на террасе и пытаюсь писать колонку. Мне сорок один, и я вешу на двенадцать килограммов больше, чем должна. Мой муж ушел от меня к женщине помоложе, и у меня нет денег. Мои единственные активы – этот дом, серая «Альфа Ромео» и мое неожиданное убеждение, что я смогу справиться со всем этим беспорядком. И мои друзья.

Глава 9

Чем выше они поднимаются в горы, тем сильнее ощущается осень. Пока помятый джип Рафаэля маневрирует по ухабистой дороге к Бадиа-Тедальде, Эмили замечает, что листья на деревьях становятся все желтее с каждым смертельно опасным поворотом асфальта. Наконец они доезжают до аллеи полностью желтых деревьев, как будто проделали путешествие не только в пространстве, но и во времени.

Какое-то время Эмили развлекает себя, глядя на три дорожных знака, которые мелькают каждые несколько километров. Первый знак выглядит как пара гигантских силиконовых грудей, которые обозначают холмы. Следующий – праздничная, рождественская снежинка, которая, должно быть, предупреждает о сильных снегопадах зимой. И наконец очаровательное изображение оленя, который радостно перепрыгивает через дорогу. Груди, снежинка, олень; в конце концов в ее сознании они сливаются в одного чудовищного заснеженного оленя с силиконовой грудью. Эмили закрывает глаза. У нее заложило уши, поэтому она думает, что они уже достаточно высоко.

– Мы почти приехали? – спрашивает она, словно пародируя собственных детей.

Рафаэль бросает на нее взгляд:

– Еще десять минут. Эта дорога очень медленная.

Поскольку он вел машину как Михаэль Шумахер на подъемах, она предполагает, что это всего лишь фигура речи.

Горы покрыты густым лесом, время от времени где-то поблескивает белый камень. Тут и там видны вспаханные поля, коричневая плодородная земля и белые коровы, пасущиеся на крутом склоне холма. Далеко внизу она видит озеро, приток Тибра, между Сансеполькро и Пьеве-Санто-Стефано.

– Очень дикие земли, – говорит она Рафаэлю. – Я почти вижу бандитов, затаившихся в лесах.

Рафаэль смеется:

– В конце концов, это бандитская страна. – Потом добавляет: – Во время войны эти холмы назывались Готской линией; это была последняя линия обороны, отделявшая партизан от фашистов. Говорят, за каждым деревом прятался партизан.

Готская линия, линия Готик. Название вызывает у Эмили странную смесь страха и завороженности.

– Здесь было много сражений? – спрашивает она.

– Да, – говорит Рафаэль, ускоряясь, чтобы вписаться в поворот. – Партизаны против фашистов, берсальеры[95] против партизан, иногда партизаны против партизан.

Эмили закрыла глаза, чтобы не смотреть на дорогу. Когда она открывает их снова, они подъезжают к городу, расположенному на самой вершине холма. Мимо пролетают груди, снежинка, олень.

– Кто такие берсальеры?

– Первоклассные итальянские войска. Одни решительно оставались профашистами. Другие нет. Мой дедушка был коммунистом, воевал в Испании. Можешь представить, как это прославило мою семью.

Эмили совершенно забыла, что Рафаэль родился в Монте-Альбано. Его американский акцент, его археологический жаргон, его забавный, слегка рассеянный вид – все вместе создают образ чужака. Кого-то, кто появился из ниоткуда. Со вспышкой молнии.

– Что случилось с твоей семьей? – спрашивает Эмили.

– Ну, у моих прабабушки и прадедушки была траттория.

– Что?

Рафаэль удивленно смотрит на нее.

– Ресторан. Что в этом такого странного? Как бы там ни было, поначалу немцы приходили в ресторан поесть каждый вечер. Они были очень дружелюбны, хотя знали, что у владельцев сын – коммунист. Они всегда оставляли много чаевых. Понимаешь, у немцев были… monete di guerra… военные деньги, которые можно было потратить только в Италии. Поэтому они всегда оставляли много чаевых. Но потом немцы ушли и приехали СС. И все изменилось.

– Что произошло?

– Многие люди просто уехали из города, укрылись в холмах.

Он машет рукой в сторону леса, который возвышается, темный и неприступный, с другой стороны дороги.

– Где они прятались?

– У кого-то были охотничьи домики или просто укрытия для животных. Кто-то жил в пещерах.

– Правда?

Рафаэль смеется.

– Да, правда. Это были отчаянные времена. Тебя могли расстрелять за укрывательство партизана. Могли расстрелять за что угодно, на самом деле. Однажды утром эсэсовцы устроили облаву на всех молодых парней, включая двух младших братьев моего дедушки, и собирались расстрелять их на городской площади. Но потом пришел приказ сверху, и их отпустили. Так было всегда. Сегодня немцы делятся едой и напитками с горожанами, а в следующую минуту они в них стреляют.

– Что случилось с братьями твоего деда?

– Один стал членом «Цихеро», лучшего партизанского отряда на холмах. Его убили во время восстания в Генуе. Другой не высовывался и разбогател.

– Я никогда не слышала о восстании в Генуе.

Рафаэль смеется.

– Ничего удивительного. Историю пишут победители, и англичане искусно вычеркивают из нее любые примеры итальянского героизма.

Эмили пытается придумать, чем бы возразить, но при мысли об итальянцах на войне ей приходят на ум лишь военнопленные с грустными глазами на острове Мэн или Муссолини, висящий вверх ногами рядом со своей любовницей. Единственное, что она помнит об итальянской армии, – это анекдот про танки с пятью задними передачами. Ей кажется, что не стоит делиться этим с Рафаэлем.

– А твой дед? – спрашивает она.

– Его убили в Испании. Мой отец никогда его не знал.

– А твои родители живы?

– Нет. Отец умер около пяти лет назад, а мама в прошлом году. А твои?

– О, они еще живы. Они живут в Англии, в маленьком городке под названием Адлстон.

– Повезло тебе.

– Что? А, да, наверное, повезло, – Эмили никогда не думала об этом в таком ключе. В ее мире родители все еще живы, ходят играть в лото, возможно, имеют таймшер в Испании. Все это невероятно далеко от отчаянных партизан, сражавшихся среди холмов, от фашистов, воюющих против коммунистов, или гражданской войны в Испании. Ее дедушка был на войне; кажется, он участвовал в высадке в Нормандии. Но это больше похоже на учебники истории, чем на реальную жизнь. Она смутно помнит фотографию дедушки и других солдат возле захваченного немецкого танка и историю о том, как у него в колене осталась шрапнель («До живота дошла, – рассказывала ее бабушка, – и застряла в тонком кишечнике»).

Они добираются до города, и Рафаэль паркует джип на углу главной площади. На ней есть несколько магазинов и кафе с летними столиками, за которыми молча сидят трое пожилых мужчин и с подозрением за ними наблюдают. В дверях дома напротив женщина ощипывает курицу.

– Может, выпьем кофе? – спрашивает Эмили.

– «Кофе», – передразнивает ее Рафаэль. – Только англичане говорят «кофе». Давай выпьем капучино, – он произносит последнюю фразу высоким голосом с сильным английским акцентом. Эмили это кажется довольно обидным.

Они шагают мимо кафе (старики, как загипнотизированные, поворачиваются, чтобы посмотреть на них) навстречу современному зданию, на котором написано: «Информация». Внутри – маленький офис для туристов, с картами в рамках, фотографиями на стене и плюшевым волком в коридоре.

Рафаэль быстро и неразборчиво переговаривается о чем-то с девушкой за столом, и она выходит из комнаты.

Он поворачивается к Эмили.

– Она ушла позвать Стайн. В библиотеку.

– Стайн?

– Мой друг. Судебный археолог.

Стайн оказывается роскошной светловолосой датчанкой метр восемьдесят ростом.

Эмили, которая ожидала увидеть бородатого мужчину средних лет, на мгновение удивленно замолкает.

– Приятно познакомиться, – говорит Стайн по-английски, протягивая руку. – Ты дама со скелетами.

Эмили не очень нравится воспринимать себя в таком ключе, но ей удается улыбнуться и поздороваться.

– Строго говоря, это не мои скелеты, – произносит она.

– Но я думала, они на твоей земле, – отвечает Стайн.

Эмили поворачивается к Рафаэлю, который смотрит в сторону. Она не осознавала, что холмы с пещерами и скелетами официально находятся на ее земле. Теперь ей интересно, не по этой ли причине Рафаэль взял ее с собой сегодня.

– На границах твоей земли, – поспешно уточняет Рафаэль. Потом, поворачиваясь к Стайн, добавляет: – Я думаю, что они современные.

Эмили впервые об этом слышит.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает Стайн.