Эрик Ву привычно размял пальцы и мягко толкнул дверь.
Ему не составило особого труда вычислить двух чернокожих, которые спасли Бека. У Ларри Гэндла были друзья в полиции, Ву описал им защитников доктора и получил фотографии подходящих под это описание парней. Оставалось только перебрать снимки. Через пару часов он наткнулся на фото одного из вчерашних типов. Судя по подписи, типа звали Брутус Корнуэлл. Ву сделал несколько телефонных звонков и выяснил, что работает Брутус на наркодилера Тайриза Бартона.
Легко.
Щелкнул замок, дверь отворилась, ручка стукнула о стену. Удивленная Латиша подняла глаза. Закричать она не успела — Ву оказался быстрее. Он прыгнул к девушке, зажал ей рот и что-то сказал на ухо. Второй человек, видимо нанятый Гэндлом, вошел следом.
— Ш-ш-ш, — нежно прошептал Эрик.
На полу играл Ти Джей. Он поднял голову на шум и сказал:
— Мама?
Эрик Ву поглядел на ребенка и улыбнулся. Освободив Латишу, он опустился на пол. Латиша рванулась было к нему, но второй мужчина удержал ее. Ву опустил свою невероятную руку на голову Ти Джея и погладил мальчика по волосам. Потом повернулся к Латише:
— Как я могу найти Тайриза?
* * *
Выскочив из поезда, я взял такси и доехал до гаража, где арендовал машину. Там же служащий в зеленой форме рассказал мне, как добраться до библиотеки. Я попал туда через три минуты. Риджмонтская библиотека оказалась внушительным кирпичным зданием: окна с цветными стеклами, балконы, башенки. Внутри буковые полки и даже бар. За стойкой на втором этаже я нашел библиотекаря и спросил, можно ли воспользоваться Интернетом.
— У вас есть какие-нибудь документы? — спросила она.
Я протянул ей паспорт.
— Мы обслуживаем только местных жителей.
— Пожалуйста, — попросил я. — Это очень важно.
Я ожидал сурового отказа, однако библиотекарь неожиданно смягчилась.
— Сколько времени вам понадобится?
— Буквально несколько минут.
— Садитесь вон к тому компьютеру. — Она показала на машину за моей спиной. — Это экспресс-терминал. Им может воспользоваться каждый, но только на десять минут.
Я поблагодарил ее и сел. Поисковик «Yahoo!» выдал мне сайт «Нью-Джерси джорнал», самой известной газеты округов Берген и Пассеик. Необходимая дата — 12 января, двенадцать лет назад. Я нашел графу «Поиск» и набил данные.
Оказалось, что на сайте хранится информация только за последние шесть лет.
8
Черт.
«Будь осторожен, когда хочешь в человеке бить по дьяволу, как бы не задеть в нем Бога». Это значит то, что, осуждая человека, не забывай того, что в нем дух Божий.
Я снова кинулся к библиотекарю.
9
— Мне нужно найти статью из «Нью-Джерси джорнал», напечатанную двенадцать лет назад.
«С грехом ссорься, с грешником мирись». Ненавидь дурное в человеке, а человека люби.
10
— Через Интернет не получилось?
Любовь истинная не на словах, а на деле не только не может быть глупа, но только одна любовь дает истинную проницательность и мудрость.
Я замотал головой.
— Тогда микрофиши, — сказала она, вставая. — Какой месяц?
Живя с людьми, не забывай того, что ты узнал в уединении. И в уединении обдумывай то, что узнал из общения с людьми.
— Январь.
29 МАРТА (Воздержание)
Библиотекарь — крупная женщина с тяжелой походкой — нашла рулон в нужном шкафу и помогла заправить пленку в машину.
Если чувствуешь иногда, что, несмотря на все желание победить страсть, страсть преодолевает тебя, то не думай, что ты не можешь победить страсть. Это доказывает только то, что на этот раз ты не мог этого сделать. Возница не бросает вожжей оттого, что не сразу остановит коней, но продолжает тянуть – и кони останавливаются. Так и ты: не удержался один раз, продолжай бороться и наверное победишь ты, а не страсти.
— Удачи, — пожелала она.
1
Я сел и крутанул ручку аккуратно, как на новом мотоцикле. Микрофиша затрещала, продергиваясь через механизм. Каждые несколько секунд я останавливал аппарат, чтобы внимательно поглядеть на текст. Не прошло и двух минут, как появилась нужная мне дата. Статья оказалась на третьей странице.
Настраивать свой ум выше своих влечений – это и есть смысл воздержания. О нем один из отцов церкви говорит, что это не добродетель, а великое дело добродетели.
Джонсон
При виде заголовка я чуть не задохнулся.
2
Приучайся повелевать над жадностью, сном, роскошью, гневом.
Иногда мне кажется, что тогда я явственно слышал скрежет шин по асфальту, хотя на самом деле мирно спал в своей постели за много миль от места происшествия. Рана ныла до сих пор, правда не так, как та, которую нанесла потеря Элизабет. Это была моя первая встреча со смертью, первая большая потеря, такое не забывается. Даже сейчас, двенадцать лет спустя, я досконально помнил ту ночь, хотя события обрушились на нас, будто ураган: предрассветный звонок в дверь; полицейские с бесстрастными лицами, и Хойт среди них; слова сочувствия; сначала шок, потом постепенное осознание случившейся беды; побелевшее лицо Линды; мои внезапные слезы; непонимание мамы; она уговаривает меня перестать плакать; ее до той поры не заметная болезнь берет верх, она говорит, чтобы я перестал вести себя как младенец, утверждает, что все в порядке, потом неожиданно наклоняется ко мне и удивляется, какие большие у меня слезы, слишком большие для такого маленького ребенка; мать трогает одну слезинку, растирает ее между большим и указательным пальцем; «Прекрати рыдать, Дэвид!» — требует она сердито, а так как я не могу остановиться, она начинает кричать и все кричит на меня, чтобы я перестал плакать, пока Линда и Хойт не дают ей успокоительное — далеко не в первый и, увы, не в последний раз в ее жизни. Воспоминания просто взорвались во мне. Прочитав же статью, я испытал очередное потрясение.
3
Тот, кто победил себя, гораздо больший победитель, чем тот, кто победил тысячу раз тысячу людей в сражении. Лучше победить себя, чем всех других людей.
Тот, кто победил других людей в сражении, может быть побежден, но тот, кто победил себя и владеет собою, останется навсегда победителем.
Дхаммапада
МАШИНА СВАЛИЛАСЬ В ОВРАГ
Причина не установлена, один человек погиб
Сегодня около трех часов ночи «форд-таурус», за рулем которого находился Стивен Бек, житель Грин-Ривер, штат Нью-Джерси, упал с моста недалеко от границ округа Нью-Йорк. Вероятно, это случилось из-за того, что после недавнего снегопада дорожное покрытие было скользким, хотя полиция еще не выдала официального заключения о причинах аварии. Единственный свидетель трагедии, Мелвин Бартола, водитель грузовика из Вайоминга…
4
Я не стал читать дальше. Авария или самоубийство. Таковы были две версии случившегося. Теперь я знал, что и то и другое — неправда.
Владеть собою настолько, чтобы уважать других, как самого себя, и поступать с ними так, как мы желаем, чтобы с нами поступали, – вот что можно назвать учением о человеколюбии. Выше этого нет ничего.
Конфуций
* * *
5
— Ты чего? — спросил Брутус.
Молодой человек! отказывай себе в удовлетворении твоих желаний (в увеселениях, в роскоши и т. п.), если и не из намерения совсем отказаться от удовлетворения их, то из желания иметь в виду все более возрастающее наслаждение. Такая бережливость по отношению к твоему жизненному чувству сделает тебя, благодаря отсрочке наслаждения, в действительности богаче. Сознание, что наслаждение находится в твоей власти, плодотворнее и обширнее, чем удовлетворенное посредством этого наслаждения чувство, потому что вместе с удовлетворением оно уничтожается.
Кант
— Не знаю, — ответил Тайриз. И, подумав, добавил: — Возвращаться не хочется.
6
Брутус промолчал. Тайриз искоса взглянул на старого друга. Тусоваться вместе они начали с третьего класса. Брутус и тогда не отличался разговорчивостью. Возможно, потому, что здорово получал на орехи — по два раза на дню, и в школе, и дома, — пока не сообразил, что единственный путь сохранить свою шкуру — стать самым крутым парнем в округе. Он начал таскать в школу пистолет, когда ему было одиннадцать, а в четырнадцать первый раз убил человека.
Страсть в сердце человека сначала – паутина, потом – толстая веревка.
Страсть вначале – как чужой, после – как гость и, наконец, как хозяин дома.
Талмуд
— Тебе такая жизнь не надоела?
7
Брутус пожал плечами и резонно ответил:
Всякая невоздержанность есть зачаток самоубийства; это невидимый поток под домом, который рано или поздно подмоет его фундамент.
Блекки
— Это все, что мы умеем.
8
Зазвонил мобильный Тайриза. Он нажал кнопку:
Истинно могуч тот, кто побеждает самого себя.
Восточная мудрость
9
— Да.
Главные мои желания в том, чтобы никогда не сердиться, всегда говорить правду, говорить ее любовно, так, чтобы никого не оскорбить, быть терпимым с нетерпимыми, добрым с осуждающими, свободным от страсти среди страстных. Вот в чем мои главные желания.
Дхаммапада
— Привет, Тайриз.
Воздержание не достигается сразу, но всегда может быть достигнуто. Жизнь всякого человека идет не к усилению страстей, а к ослаблению их.
Странный незнакомый голос.
Время помогает усилиям и воздержанию.
— Кто это?
— Мы познакомились вчера. В белом фургоне.
30 МАРТА (Доброта)
Тайриз похолодел. «Брюс Ли. О черт…»
Истинная доброта – не только добродетель и радость, но и орудие борьбы, гораздо более могущественное, чем насилие.
1
— Что тебе нужно?
Правда, что трудно быть добрым с человеком порочным, лживым, особенно с тем, кто оскорбляет нас, но с ним-то, с этим именно человеком, и нужно быть добрым и для него, и для себя.
2
— Тут кое-кто хочет с тобой поздороваться.
Тогда Петр приступил к Нему и сказал: Господи, сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня, до семи ли раз?
Иисус говорит ему: не говорю тебе до семи, но до семижды семидесяти раз.
Мф. гл. 18, ст. 21—22
3
Мгновенная тишина, а потом голос Ти Джея:
Если ты знаешь, как надо жить людям для их блага, и желаешь добра людям, то будешь высказывать им это и высказывать так, чтобы они поверили тебе. Для того же, чтобы они поверили тебе и поняли тебя, тебе надо постараться передавать свои мысли спокойно и с добротой.
А между тем как часто мы поступаем как раз наоборот. Мы хорошо умеем беседовать с человеком, согласным или почти согласным с нами; когда же мы видим, что собеседник наш не верит в ту истину, которую мы признаем, или даже не понимает ее и, несмотря на наши усилия объяснить ему, он продолжает не соглашаться с нами и, как нам кажется, упрямится или извращает наши слова, то как легко мы теряем наше спокойствие и раздражаемся! Мы или начинаем сердиться и говорить нашему собеседнику неприятности, или прекращаем разговор, думая, что с таким непонятливым или упрямым человеком не стоит и рассуждать.
Когда ты хочешь показать твоему собеседнику в разговоре какую-нибудь истину, то самое главное при этом – не раздражаться и не сказать ни одного недоброго или обидного слова.
По Эпиктету
— Папа!
4
Если ты заметил в ком-либо ошибку, поправь его кротко и укажи ему, в чем он ошибся. Если же он не слушает тебя, вини одного себя или, еще лучше, никого не вини, а продолжай быть кротким.
Марк Аврелий
Тайриз сорвал темные очки. Все тело свело судорогой.
Если ты разошелся с человеком, если он недоволен тобой, если он не согласился с тобой, когда ты был прав, виноват не он, а, наверное, ты тем, что ты не был добр, когда имел с ним дело.
31 МАРТА (Покаяние)
— Ти Джей! Что с тобой?
Каяться – значит видеть всю степень своей порочности, своей слабости. Покаяние есть порицание всего дурного в себе, есть чистка души, приготовление ее к принятию добра.
Ему снова ответил Эрик Ву:
1
— Я ищу доктора Бека, Тайриз. Мы с Ти Джем надеемся, что ты мне поможешь.
Если добрый человек не признает своих ошибок, а старается всегда оправдывать себя, то он очень скоро из доброго сделается очень недобрым.
— Я не знаю, где он сейчас!
2
— Какая досада.
Присуще ли тебе нечто такое, что достойно порицания, сам спеши признать это.
— Бог свидетель, не знаю!
3
— Понятно, — сказал Ву. — Не вешай трубку, Тайриз, хорошо? Я хочу, чтобы ты кое-что послушал.
Ничто так не размягчает сердца, как сознание своей вины, и ничто так не окаменяет его, как желание быть всегда правым.
По Талмуду
4
Глава 43
Если человек и чувствует в душе себя виноватым пред Богом, но не признается в своей вине ни перед другими людьми, ни перед собой, то такой человек всегда охотно обвинит других людей, и в особенности тех, перед кем виноват.
5
Дул ветер, и качались деревья, и пурпур заката сменился оловянным блеском ночного неба. Я поежился, вспомнив, как восемь лет назад точно такой же ночью последний раз приехал в это памятное место.
Добрый человек – это тот, кто помнит свои грехи и забывает свое добро, а злой – наоборот, тот, кто помнит свое добро и забывает свои грехи.
Не прощай себе, и тогда легко будешь прощать другим.
Талмуд
Интересно, не приглядывают ли ребята Скоупа и за озером? В любом случае это не важно. Элизабет опять перехитрила всех. Я уже говорил, что на озере когда-то находился детский лагерь. Так вот, «Дельфином» назывался один из домиков, в котором жили самые старшие ребята. Он стоял в отдалении, глубоко в лесу, и в детстве мы даже побаивались туда заходить.
6
Арендованная мной машина взобралась на холм, где раньше располагался служебный вход в лагерь. Теперь он был почти не виден, высокая трава скрывала въезд, будто отверстие пещеры, однако и цепочка, и знак, гласивший «Посторонним вход воспрещен», по-прежнему были на месте. Я вылез из машины, отпер заржавевший замок и обмотал цепочку вокруг дерева.
Тот, кто свои прежние злые дела покрыл добрыми, светит в этом мрачном мире подобно месяцу в облачной ночи.
Буддийская мудрость[15]
7
Снова сел на водительское место и поехал по направлению к лагерной кухне. Вернее, к ее останкам. И хотя торчали еще в траве разрушенные, перевернутые печи и плиты, валялись там и сям горшки и кастрюли, большая часть оборудования и посуды ушла в землю. Я снова вышел и вдохнул сладковатый аромат молодой листвы. Я старался не думать об отце, но, дойдя до прогалины между деревьями, туда, где виднелся кусочек озера и светилась на воде лунная дорожка, опять услышал голоса духов. Теперь казалось, что они взывают к отмщению.
Я начал взбираться вверх по тропе, тоже почти незаметной. Странно, что Элизабет выбрала именно это место. Я уже говорил, что она никогда не любила играть в развалинах лагеря. Нас с Линдой, напротив, манили брошенные спальные мешки или свежевыпотрошенные консервные банки; мы гадали, что за бродяга оставил их здесь и не прячется ли он где-нибудь поблизости. Элизабет была умной девочкой, ей не нравились наши игры. Странность и неизведанность лишь отпугивали ее.
Хорошо каяться в грехах, когда еще в силах.
Каяться – значит очищать свою душу и готовиться к доброй жизни, и потому хорошо каяться, пока еще силы жизни не оставили человека. Надо подливать масла, пока еще не погасла светильня.
По Талмуду
До «Дельфина» я добрался минут за десять. Домик на удивление хорошо сохранился: стены и потолок стояли нетронутыми, рассыпались только деревянные ступени крыльца. Уцелела даже вывеска с надписью «Дельфин». Правда, висела она вертикально, на одном гвозде. Все поросло мхом, диким виноградом и другими, неизвестными мне растениями; они окружили домик снаружи, заползли внутрь, проросли и в окна, и в двери, так что он стал выглядеть частью пейзажа.
Сознание человеком своей конечности среди бесконечного мира и своей греховности, т. е. неисполнения всего того, что он мог бы и должен был сделать, но не сделал, всегда было и всегда будет до тех пор, пока человек будет человеком.
— Вот ты и вернулся, — раздался голос за моей спиной.
Недельное чтение
Я подскочил от неожиданности.
Корней Васильев
Мужской голос.
I
Среагировал я мгновенно. Метнулся в сторону, упал на землю, перекатился, выхватил пистолет и прицелился. Незнакомец молча поднял руки вверх. Я не спускал с него глаз, держа палец на спусковом крючке. Он оказался совсем не похож на тех, кого я боялся увидеть. Длинная, спутанная шевелюра, густая борода, напоминающая разоренное вороньей стаей гнездо малиновки, истрепанный камуфляжный костюм. На миг мне показалось, что я вернулся в город и столкнулся с одним из уличных бродяг. Но я тут же понял, что ошибаюсь. Человек стоял прямо и спокойно глядел мне в глаза.
Корнею Васильеву было пятьдесять четыре года, когда он в последний раз приезжал в деревню. В густых курчавых волосах у него не было еще ни одного седого волоса, и только в черной бороде у скул пробивалась седина. Лицо у него было гладкое, румяное, загривок широкий и крепкий, и все сильное тело обложилось жиром от сытой городской жизни.
— Кто вы, черт побери? — прорычал я.
Он двадцать лет тому назад отбыл военную службу и вернулся со службы с деньгами. Сначала он завел лавку, потом оставил лавку и стал торговать скотиной. Ездил в Черкассы за «товаром» (скотиной) и пригонял в Москву.
— Давненько ты не появлялся здесь, Дэвид.
В селе Гаях, в его каменном, крытом железом доме, жила старуха мать, жена с двумя детьми (девочка и мальчик), еще сирота племянник, немой 15-летний малый, и работник. Корней был два раза женат. Первая жена его была слабая, больная женщина и умерла без детей, и он уже немолодым вдовцом женился второй раз на здоровой красивой девушке, дочери бедной вдовы из соседней деревни. Дети были от второй жены.
— Я вас не знаю!
— Ты — нет. А вот я тебя знаю. — Он мотнул головой в сторону домика. — Тебя и твою сестру. Я следил, как вы здесь играли.
— Ничего не понимаю!
Корней так выгодно продал последний «товар» в Москве, что у него собралось около трех тысяч денег. Узнав от земляка, что недалеко от его села выгодно продается у разорившегося помещика роща, он вздумал заняться еще и лесом. Он знал это дело и еще до службы жил помощником приказчика у купца в роще.
Незнакомец улыбнулся. В густой бороде ослепительно блеснули белоснежные зубы.
На железнодорожной станции, с которой сворачивали в Гаи, Корней встретил земляка, гаевского кривого Кузьму. Кузьма к каждому поезду выезжал из Гаев за седоками на своей парочке плохеньких косматых лошаденок. Кузьма был беден и оттого не любил всех богатых, а особенно богача Корнея, которого он звал Корнюшкой.
— Я тот, кого вы прозвали Лешим.
Корней в полушубке и тулупе, с чемоданчиком в руке вышел на крыльцо станции и, выпятив брюхо, остановился, отдуваясь и оглядываясь. Было утро. Погода была тихая, пасмурная, с легким морозцем.
Вдалеке загоготала стая гусей, собираясь спланировать на поверхность озера.
– Что ж не нашел седоков, дядя Кузьма? – сказал он. – Свезешь, что ли?
— Что вам нужно? — продолжал допрашивать я.
– Что ж, давай рублевку. Свезу.
— Да, собственно, ничего, — все так же улыбаясь, ответил Леший. — Можно руки опустить?
– Ну и семь гривен довольно.
– Брюхо наел, а тридцать копеек у бедного человека оттянуть хочешь.
Я кивнул. Он уронил руки, я отвел пистолет, но не расслабился. До меня наконец дошли его последние слова, и я спросил:
– Ну ладно, давай, что ль, – сказал Корней. И, уложив в маленькие санки чемодан и узел, он широко уселся на заднем месте.
— И давно вы здесь прячетесь?
Кузьма остался на козлах.
— Уже около, — человек пошевелил пальцами, пытаясь сосчитать, — около тридцати лет.
– Ладно. Трогай.
Он улыбнулся еще шире, увидев мое оторопевшее лицо.
Выехали из ухабов у станции на гладкую дорожку.
— Я следил за тобой с тех пор, как ты был во-о-от такого роста.
– Ну а что, как у вас, не у нас, а у вас на деревне? – спросил Корней.
– Да хорошего мало.
Леший пошевелил пальцами где-то на уровне колена.
– А что так? Моя старуха жива?
– Старуха-то жива. Надысь в церкви была. Старуха твоя жива. Жива и молодая хозяйка твоя. Что ей делается. Работника нового взяла.
И Кузьма засмеялся как-то чудно, как показалось Корнею.
— Видел, как ты рос и… — Он осекся. — Прошло много лет с тех пор, как ты приехал сюда последний раз, Дэвид.
– Какого работника? А Петра что?
— Кто вы?
– Петра заболел. Взяла Евстигнея Белого из Каменки, – сказал Кузьма, – из своей деревни, значит.
— Меня зовут Джереми Ренуэй.
– Вот как? – сказал Корней.
Имя незнакомое.
Еще когда Корней сватал Марфу, в народе что-то бабы болтали про Евстигнея.
— Я прячусь от закона.
– Так-то, Корней Васильич, – сказал Кузьма. – Очень уж бабы нынче волю забрали.
– Что и говорить! – промолвил Корней. – А стара твоя сивая стала, – прибавил он, желая прекратить разговор.
— А почему тогда вышли сейчас?
– Я и сам не молод. По хозяину, – проговорил Кузьма в ответ на слова Корнея, постегивая косматого кривоногого мерина.
Джереми пожал плечами:
На полдороге был постоялый двор. Корней велел остановить и вошел в дом. Кузьма приворотил лошадь к пустому корыту и оправлял шлею, не глядя на Корнея и ожидая, что он позовет его.
— Например, потому, что хотел с тобой поздороваться.
– Заходи, что ль, дядя Кузьма, – сказал Корней, выходя на крыльцо, – выпьешь стаканчик.
— А откуда вы знаете, что я на вас не донесу?
– Ну что ж, – отвечал Кузьма, делая вид, что не торопится.
— Видишь ли, ты — мой должник.
Корней потребовал бутылку водки и поднес Кузьме. Кузьма, не евши с утра, тотчас же захмелел. И как только захмелел, стал шепотом, пригибаясь к Корнею, рассказывать ему, что говорили в деревне. А говорили, что Марфа, его жена, взяла в работники своего прежнего полюбовника и живет с ним.
– Мне что ж. Мне тебя жалко, – говорил пьяный Кузьма. – Только нехорошо, народ смеется. Видно, греха не боится. Ну да погоди же ты, говорю. Дай срок, сам приедет. Так-то, брат, Корней Васильич.
— Почему это?
Корней молча слушал то, что говорил Кузьма, и густые брови все ниже и ниже спускались над блестящими, черными как уголь глазами.
— Я спас тебе жизнь.
– Что ж, поить будешь? – сказал он только, когда бутылка была выпита, – а нет, так и едем.
Он расплатился с хозяином и вышел на улицу.
Земля поплыла под ногами.
Домой он приехал сумерками. Первый встретил его тот самый Евстигней Белый, про которого он не мог не думать всю дорогу. Корней поздоровался с ним. Увидав худощавое, белобрысое лицо заторопившегося Евстигнея, Корней только недоуменно покачал головой. «Наврал, старый пес, – подумал он на слова Кузьмы. – А кто их знает. Да уж я дознаюсь».
— Что?!
Кузьма стоял у лошади и подмигивал своим одним глазом на Евстигнея.
– У нас, значит, живешь? – спросил Корней.
— Кто, по-твоему, вытянул тебя из воды?
– Что ж, надо где-нибудь работать, – отвечал Евстигней.
Меня будто пыльным мешком огрели.
– Топлена горница-то?
— А кто, по-твоему, втащил тебя в домик и даже вызвал «скорую»? — продолжал Леший.
– А то как же? Матвевна тама, – отвечал Евстигней.
У меня отвисла челюсть.
Корней поднялся на крыльцо. Марфа, услыхав голоса, вышла в сени и, увидав мужа, вспыхнула и торопливо и особенно ласково поздоровалась с ним.
— И кто, — его улыбка стала еще шире, — ты думаешь, выкопал трупы тех бандитов, чтобы их все же нашли?
– А мы с матушкой уж и ждать перестали, – сказала она и вслед за Корнеем вошла в горницу.
— Зачем? — с трудом выговорил я.
– Ну что, как живете без меня?
— Сам толком не знаю, — задумчиво сказал Джереми. — Понимаешь, много лет назад я сам совершил преступление. И теперь мне показалось, что я могу его искупить, или что-то в этом роде.
– Живем все по-старому, – сказала она и, подхватив на руки двухлетнюю дочку, которая тянула ее за юбку и просила молока, большими решительными шагами вошла в сени.
— Вы имеете в виду, что видели тогда…
Корнеева мать с такими же черными глазами, как у Корнея, с трудом волоча ноги в валенках, вошла в горницу.
– Спасибо проведать приехал, – сказала она, покачивая трясущейся головой.
— Все, — закончил за меня Ренуэй. — Я видел, как два типа сграбастали твою жену и стукнули тебя бейсбольной битой. Слышал, как они обещали ей вытащить тебя, если она скажет, где находится что-то важное. Видел, как твоя жена дала им ключ, они захохотали и запихнули ее в машину, а ты так и остался в воде.
Корней рассказал матери, по какому делу заехал, и, вспомнив про Кузьму, пошел вынести ему деньги. Только он отворил дверь в сени, как прямо перед собой он увидал у двери на двор Марфу и Евстигнея. Они близко стояли друг от друга, и она говорила что-то. Увидав Корнея, Евстигней шмыгнул во двор, а Марфа подошла к самовару, поправляя гудевшую над ним трубу.
Я сглотнул:
Корней молча прошел мимо ее согнутой спины и, взяв узел, позвал Кузьму пить чай в большую избу. Перед чаем Корней роздал московские гостинцы домашним: матери шерстяной платок, Федьке книжку с картинками, немому племяннику жилетку и жене ситец на платье.
— А вы видели, как их застрелили?
За чаем Корней сидел насупившись и молчал. Только изредка неохотно улыбался, глядя на немого, который забавлял всех своей радостью. Он не мог нарадоваться на жилетку. Он укладывал и развертывал ее, надевал ее и целовал свою руку, глядя на Корнея, и улыбался.
Ренуэй продолжал улыбаться.
После чая и ужина Корней тотчас же ушел в горницу, где спал с Марфой и маленькой дочкой. Марфа оставалась в большой избе убирать посуду. Корней сидел один у стола, облокотившись на руку, и ждал. Злоба на жену все больше и больше ворочалась в нем. Он достал со стены счеты, вынул из кармана записную книжку и, чтобы развлечь мысли, стал считать. Он считал, поглядывая на дверь и прислушиваясь к голосам в большой избе.
— Мы уже достаточно поговорили, сынок. Она ждет тебя.
Несколько раз он слышал, как отворялась дверь в избу и кто-то выходил в сени, но это все была не она. Наконец послышались ее шаги, дернулась дверь, отлипла, и она, румяная, красивая, в красном платке, вошла с девочкой на руках.
— Не понял.
– Небось с дороги-то уморился, – сказала она, улыбаясь, как будто не замечая его угрюмого вида.
Корней взглянул на неё и стал опять считать, хотя считать уж нечего было.
— Она ждет тебя, — повторил он, отворачиваясь. — У дерева.