В зарослях оврагов стрекотали о проходящей станице сороки.

Сквозь сероватую, песчаную, глинистую пыль шляха пробивалась трава. Клубок пути разворачивался до самой кромки земли.

По воздуху, вспыхивая, летела паутина.

Сторонами шли тёрны, дикий бурьян, усатый ковыль, тёмное серебро полыни, желтеющая ботва чертополоха, всякая колючая поросль.

Репейник от жары выгорел, почернел, как опалённый.

Пёстрые разливы трав, вбирая последний жар, душно пахли.

Кружили степные орлы.



На стоянку стали ещё при вечернем свете, чтоб ночью не разводить костров.

Наскоро перекусили и двинулись дальше.

Шли до самой темноты.

Ночевали в балке, выставив дозоры.

Прошки Жучёнкова и Степана вышла очередь под самое утро.

Безжалостно разминая горячие со сна глазницы, вглядывался, как в туманной дымке стоят еле различимые кони.

Вдруг увидел стаю жаворонков, стремящихся в турскую сторону, – и не удивился, что те летят в ночи: меньше ветра.

Не смыкая воспалённых глаз, смотрел, как, растекаясь варевом, восходит солнце.

Томился тёплым, как на причастии, чувством.

Неподалёку алел боярышник.

Едва сменили – снова заснул, хотя выступали уже скоро. То время проспал младенчески.



…первое, что услышал, – как Аляной донимает Вяткина.

– Трифон, сам посуди… – гундел он, – лиса по бурьяну лазит – и ни один репей к ней не прицепится. А ты вроде верхами, а колючек да семян на те… Хучь похлёбку вари.

Ещё не открыв глаз, Степан огладил себя руками – опрятен ли он.

Утро задалось тёплым, но тепло то было ненадёжным: на самом краю видимой им степи лохматились низкие серые облака.

Прямые солнечные лучи скоро сменила кучерявая хмарь. Начался, как сквозь мелкое сито, дождик.

Вскоре твёрдо, наискось, ударил по ним. Полчаса упруго шли сквозь перехлёст воды.

Наконец, вырвались из-под тучи.

Оглянувшись, Степан увидел, что дождь продолжается, а туча медленно ползёт за ними, не поспевая.

…солнце уставилось в висок.

Скоро высохли, как и не мокли.

Оленухи, едва завидев людей, убежали в лесок, зато самец стоял на опушке недвижимо.

– Отец, до Валуек верно идём? – всерьёз крикнул ему Аляной.

Тот и не дрогнул в ответ.

Прицокивая, Аляной совсем недолго полюбовался густой гривой, кривыми – поломанными в драке – и всё равно красивыми рогами самца. Хохотнул и, ударив пятками, послал коня вперёд.

Она нахмурилась.



Путь их был через реки Тузлов и Кундрючью к перевозу через Северский Донец – неподалёку от устья речки Глубокой. По левой стороне Донца, следуя через Митякин колодезь, реки Деркул и Евсуг.

— Нам следовало бы ограничиться нелегалами. Но я так привязалась к Бобби, а он так мило умолял. Обе девушки, кстати говоря, тоже. — Она тряхнула головой. — Глупо с моей стороны.

С ними шёл вож, знавший татарские сакмы и множество обходных троп.

Когда она повернулась ко мне, на ее лице вновь играла широкая улыбка.

В появлявшихся изредка перелесках были чётко, как на иконе писанные, различимы деревья. Когда проезжали мимо, Степан успевал расслышать запах прелой листвы.

– …степные пчёлы, глядите, как устраивают гнёзда свои? – учил Аляной братьев Разиных. – Всегда в турскую сторону! Чтоб приход крымской татарвы высмотреть, – засмеялся сам себе. – Листья молокана видели? Они одним ребром смотрят в московскую сторону, а другим – опять же в турскую… Смотри, нюхай – и всё само уляжется. Зверь ведь не может заблудиться. А ему никакого ученья не было: носом потянул – лапы сами бегут.

— С другой стороны, в этот раз у меня намного больше денег, чтобы начать все заново. И кое-какое знание испанского я тоже сумею использовать. Куда теперь? В Коста-Рику? В Уругвай? Туда, где на все вопросы принимают ответ в долларах.

Сотовый Аланы пискнул, и это на секунду озадачило ее.

Купец, приметил Степан, и тот прислушивался и смотрел, на что указывает Аляной. Вообще же он весь путь ни с кем, кроме Аляного, не разговаривал. Когда вечеряли – молча ел, даже краем сильного рта не кривясь на потешное переругивание казаков.

В верховьях Айдара переправились и, пройдя поперёк Калмиусский шлях, завидели Валуйки.

— Тебе придется еще меня послушать. — Она взглянула на экран. — А, наконец-то, — произнесла она. Алана отвернулась и сказала в трубку несколько слов, выслушала то, что ей говорили, ответила и убрала телефон. — Сезар, Антуан, — позвала она прислугу с ружьями. Они подбежали на зов. — Он здесь, но… — Алана наклонилась к ним и сообщила им что-то еще, чего я не смог расслышать. Что бы это ни было, Сезар улыбнулся и кивнул. Алана подняла голову и взглянула на теплую компанию у гриля. — Бобби, — велела она, — иди с Сезаром, ему пригодятся лишние руки.

…встретивший их стрелецкий разъезд никакой грамотки не спросил, хотя у Корнилы Ходнева лежала за пазухой.

При виде русского городка купец словно расправился круглым, надменным лицом. Аляному сказал:

Бобби ухмыльнулся, взял Саманту за руку и занес нож.

– Зову к себе отобедать. А то и в баньку?

– Хоромишки здесь? – просто спросил Аляной.

— Не паясничай, милый, — сказала Алана, — беги помоги Сезару.

– И здесь тоже, спаси Бог, – ответил Харлам Матвеич.

– С братьями позовёшь – приду, – сказал, коротко кивнув на Разиных, Васька. – У остальных наших казаков тута свои знакомцы.

Бобби отпустил руку Саманты, она безжизненно упала, и девушка снова тихо застонала. Сезар и Антуан в компании Бобби и его приятелей сошли по шаткому трапу на берег и скрылись в парке.

Купец помолчал положенное – хватило на вздох и выдох, – и степенно ответствовал:

– Зовём и братьев, милости прошу.

Алана смотрела им вслед.



…въехали в окружённую надолбами Черкасскую слободу. Та потому так и называлась, что всякий раз являвшиеся с Дону казаки шли через неё.

— Скоро начнем. — Сказав, она отвернулась от меня и подошла к Саманте. — Ну как мы поживаем, маленькая свинка?

Следом, после Черкасской, через мосток, располагалась слобода Казачья, примыкавшая к самой крепости.

— Пожалуйста, — слабым голосом проговорила Саманта, — умоляю, пожалуйста.

Степан во все глаза разглядывал крытые тёсом башни и односкатные стены.

Тут жила та самая русь, из которой вышел погулять и не вернулся в обрат его дед, а следом и отец.

— Что «пожалуйста»? — переспросила Алана. — Хочешь, чтобы мы тебя отпустили? Гм…

Избы русь ставила иначе. Строились тут надёжней и жались друг к другу ближе.

У тех, кто побогаче, имелись тяжёлые ворота и высокие заборы.

— Нет, — ответила девушка, — нет.

Дерева у руси было куда больше – и его тут не жалели.

Жильё зажиточных русаков стояло крепче и пузатей даже самых крепких казачьих куреней. Иные богатые дома ставились на высоком подклете из дикого камня. Окна в них были заметно шире и выше казачьих, и не рыбьим пузырём затянутые, а слюдяные.

— Ясно, ты не хочешь, чтобы мы тебя отпускали. Тогда чего же ты хочешь, милая? — проворковала Алана. — Что-то мне ничего не приходит в голову. — Она взяла один из очень острых на вид ножей. — Возможно, так я смогу помочь тебе объясниться, поросеночек.

Больше же, однако, попадалось вовсе худых изб.

Встретившиеся им по пути мужики в сермягах не имели ни сабель, ни пистолей, но лишь ножи. При виде явившихся казаков никто не дивился. Стоявшие у дороги на станицу не оглянулись.

И она принялась вонзать нож в торс Саманты, не очень глубоко, но с неотвратимостью машины, что делало пытку еще более ужасной. Саманта закричала и попыталась вывернуться, но веревки делали это невозможным.

Зато местные бабы, коих тут было даже поболе, чем мужиков, прибывших разглядывали, хоть и поймать их глаза в глаза не удавалось.

Отовсюду несло съестным: перегаром масла, квасом, жареными пирогами, луком, горелым тестом, пастилой.

— Так тебе нечего мне сказать, дорогая? Совсем нечего? — спросила Алана, когда Саманта наконец повисла на веревках, истекая жуткой алой жидкостью из слишком большого для одного человека количества ран. — Ну что ж, я дам тебе время подумать.



Алана положила нож на стол и повернулась к грилю.

Попрощавшись с купцом, станица ушла в Казачью слободу – расседлать лошадей, обменяться известиями с валуйскими государевыми казаками, помолиться в слободской Рождественской церкви – отблагодарить святителей за бестрепетную дорожку.

— О, черт, боюсь, оно подгорело, — сказала она и, удостоверившись, что девушка смотрит на нее, взяла вилку с длинной ручкой и выбросила кусок мяса За борт.

Оставив всех, Аляной с Ходневым съездили недалёко, в саму валуйскую крепость, до воеводского двора.

Вскоре Аляной вернулся за братьями Разиными и забрал их в гости.

Саманта из последних сил издала вопль отчаяния и бессильно повисла на своих путах. Алана посмотрела на нее с весельем в глазах и повернулась ко мне.

Дорогу туда ему купец обсказал заране.



— Ты следующий, старина, — сказала она со змеиной улыбкой и отошла к борту.

У невысокого домика с резным крыльцом казаков встретила приветливая круглобёдрая баба с простым, но чистым и сытым лицом, в белых чоботах, в киндяковом летнике и холодной телогрее.

Тут же вышел на крыльцо сам купец, раздевшийся до исподней рубахи, поверх которой накинул ферязь, на голову же надел тафью. Борода его была только что расчёсана, и в руке он ещё держал гребешок из слоновой кости. На пальцах были надеты с крупными камнями перстни, которых до се на нём не видели.

Честно говоря, ее уход меня порадовал. Шоу оказалось довольно тяжелым для зрителей. Помимо того что не слишком люблю смотреть, как мучают ни в чем не повинную жертву, я понимал: Алана пыталась произвести на меня впечатление. Мне не хотелось быть следующим, и я не желал становиться едой. А придется, если Чатски не доберется сюда в ближайшее время. Я был уверен: он там, в темноте, ходит кругами, пытаясь подобрать лучшее направление для атаки, чтобы увеличить свои шансы, совершает какой-то хитрый и смертоносный маневр, на который способны только такие закаленные в боях воины, как он. И скоро он ворвется сюда под свист выстрелов. Но все же мне очень хотелось, чтобы он поторопился.

– Здесь переночуете, и завтра, помолясь… – сказал, шевеля пальцами, ещё не привыкшими заново к украшеньям.

Алана все смотрела в сторону ворот. Казалось, она задумалась, и меня это устраивало. Во всяком случае, так у меня появилось время поразмышлять о моей бесцельно прожитой жизни. Очень грустно, что все вот так заканчивается, сейчас, когда я еще не успел совершить ничего важного: не записал, к примеру, Лили-Энн в школу танцев. Как она будет без меня? Кто будет учить ее ездить на велосипеде, читать сказки?

Степан приметил, что купец имеет привычку обрывать всякую свою мысль, договаривая ровно до того места, после которого всё и так становилось ясным. Даже слова берёг, чтоб не продешевить.

Ещё в сенях повеяло сразу и варёным, и печёным, и кислым, и мясным.

Саманта снова тихо застонала, и я взглянул на нее. Она медленно и судорожно билась в путах, как игрушка с подсевшими батарейками. Ее отец тоже читал ей сказки. Вероятно, мне не стоило повторять его опыт. Во всяком случае, Саманте его забота сослужила плохую службу. Впрочем, при настоящем положении вещей мне все равно не придется никому ничего читать. Дебора. Я надеялся, что с ней все в порядке. Несмотря на ее странное поведение в последнее время, она оставалась стойкой и живучей, но получила сильный удар по голове и выглядела совершенно безжизненно, когда ее тащили вниз.

Под образами, в рушниках-божницах, обложенных веточками ещё не подсохшей калины, стоял кувшин с хмельным. Рядом – квас. На столе толпились невысокие кубки.

Помолившись, уселись на лавки, крытые узорчатыми полавочниками.

Внезапно Алана воскликнула:

Купец разлил.

— Ага!

Аляной опрокинул в себя хлебное вино и потянулся к солёному огурцу.

Иван со Степаном проделали то же.



Я обернулся посмотреть. Группа людей появилась в луже света, отбрасываемого одним из работающих фонарей. Это была новая компания жаждущей развлечений молодежи в пиратских костюмах, и я задумался: сколько же еще людоедов может скрываться в Майами? Они возбужденно и бестолково двигались, как стая чаек, размахивая пистолетами, мачете и ножами. В центре группы я различил троих: Сезара — человека, которого Алана послала в парк, Антуана — второго телохранителя и Бобби. Они тащили волоком еще одного мужчину, который, по всей видимости, находился без сознания. За ними шел человек в черном одеянии с капюшоном, скрывавшим его лицо.

…скоро Степану стало горячо; он чересчур вдумчиво и даже строго вслушивался в разговор Васьки с купцом, но внутри всё приплясывало.

Являлась баба, ловко меняла плошки на столе, подкладывала огурцов, капусты. Раз, выходя, тихим голосом позвала купца.

Человек, которого волокли телохранители, запрокинул голову, свет от фонаря упал ему на лицо, и я смог разглядеть его между бестолково толпящимися людоедами.

Поднимаясь, тот вытер полотенцем рот и бороду. Подобравшись, вышел грузно и слишком уверенно, что выдало и в нём растёкшийся по телу хмель.

Это был Чатски.

…вернулся, снова вытирая рот. Мягко мерцали перстни на пухлой руке. Только усевшись за стол, он вновь будто бы опознал всех сидевших, и, не без запинки, вернулся к беседе.

Говорили за торговлю, за цены, за то, как торгуется с литвинами, как – с персами, как – с греченинами.

Васька ни разу не потешничал, являя многие знания в торговых тонкостях.

Купец нигде не спорил. Если не соглашался – лишь покачивал крутой головою. Прежде чем начать говорить, всегда оглаживал бороду, словно готовя себя и даже чуть похваливая. Оглаживанье длилось иной раз дольше, чем всё, что предстояло ему сказать.

Глава 39

Пока обедали, баба протопила баню, почистила казакам уздечки и зипуны, и теперь – казаки видели в оконца – скоблила сёдла.

– …добрая жёнка, – подивился Аляной. – На Дон бы такую… Нет у тя, мил человек, её сестрицы в закромах?

Эйнштейн утверждал, что наше ощущение времени всего лишь фикция. Не буду притворяться, что когда-либо считал себя гением, способным это осознать, но сейчас впервые в жизни на меня снизошла хотя бы тень прозрения. Когда я увидел лицо Чатски, мир остановился. Времени больше не было. Я почувствовал себя запертым в мгновении, которое будет длиться вечно, или, возможно, персонажем живописного полотна. Силуэт Аланы, замершей у фальшборта старого аттракциона в виде пиратского корабля, ее лицо, застывшее в хищной улыбке, пять неподвижных фигур в пятне света под фонарем: Чатски с безжизненно запрокинутой головой, Бобби, тянущий его за руки, и странная фигура в капюшоне с ружьем Сезара в руках. Вокруг них — компания пиратов, которые стояли в карикатурно угрожающих позах. Никто не двигался. Я не слышал ни звука. Все остановилось и превратилось в картину под названием «Конец надежды».

– Гляди, чтоб она тебя не прибрала… – добродушно ответил купец.

Затем неподалеку, в той стороне, где была полоса препятствий, раздалась музыка, тот же ужасный, вызывающий головную боль ритм, что и в клубе. Кто-то вскрикнул, и время вновь пошло. Сначала медленно, а потом разогналось до обычной скорости. Алана отвернулась от борта, Саманта застонала, раздалось хлопанье Веселого Роджера на мачте, ему вторил невероятно громкий стук моего сердца.

Его повадка речи казалась Степану всё привлекательней.

Раз попытался произнести задуманное, чтоб тоже не договорить, – но его слово в таком виде выглядело, как бесхвостая собака.

— Ты кого-то ждал? — поинтересовалась Алана светским тоном. — Боюсь, он вряд ли сможет тебе помочь.



…полакомившись белой патокой, пошли, полусонно раскачиваясь, до бани.

Эта мысль уже побывала у меня в голове. Как, впрочем, и несколько других, но ни одна из них не предложила ничего ценного, а лишь сообщила о том, что подвалы замка Декстера затапливает безнадежность. И эта новость звучала довольно истерично. Я все еще чувствовал висящий в воздухе аромат жарящейся на гриле плоти, и мое воображение с готовностью рисовало сюжет: незаменимого, единственного в своем роде Декстера, подрумянивающегося над углями. В сценарии, написанном по голливудским законам, именно сейчас в мою голову должна была бы прийти замечательная идея, которая помогла бы мне освободиться, схватить ружье и вырваться из плена.

…купец пересидел всех, без пощады обивая себя веником, как провинившегося, и не произнося при том ни звука.

Дождавшись, когда Иван с Василием выйдут, в ту минуту, пока купец медленно, через нос дыша, расчёсывал грудь, сбивая налипшие листья, Степан спросил, как бы продолжая шедший в предбаннике разговор:

– …а Русь не завидует казаку?

Но, по всей видимости, моя история была другого рода, и мою голову не посетило ничего, кроме не слишком полезной, но неотвязной мысли: вот сейчас меня убьют и съедят. Выхода я не видел и даже не мог справиться с бесполезной истерикой, чтобы подумать о чем-то еще, кроме одного — вот оно. Конец игры, все кончено, впереди — только тьма. Я — такой замечательный — исчезну навсегда. Ничего не останется, кроме груды обглоданных костей и брошенных внутренностей, и где-то, возможно, несколько близких мне людей сохранят смутные воспоминания о человеке, которым я притворялся. Даже не обо мне настоящем, что особенно обидно. Да и то помнить они будут недолго. Жизнь пойдет своим чередом без замечательного, великолепного Декстера. И хотя это совершенно неправильно, выхода нет. Конец, все кончено, finito[31].

– Чему? – не удивившись, спросил купец.

– Жить – ярмо тащить, когда можно – по-казацки, – сказал Степан, вдруг почувствовав себя тем, каким и был, – младым.

Странно, что я не умер от жалости к самому себе прямо у всех на глазах, но если бы от этого умирали, вряд ли кто-нибудь доживал бы до четырнадцати лет. Я выжил и увидел, как они затаскивают Чатски по шаткому трапу на палубу. Человек в капюшоне с ружьем Сезара встал у гриля, откуда он мог держать под прицелом нас обоих. Бобби и Сезар подтащили Чатски к ногам Аланы и опустили его. Он упал лицом вниз и остался лежать безжизненной подрагивающей грудой. Из его спины торчало два дротика, что объясняло дрожь. Каким-то образом они смогли обойти его и выстрелить из полицейского парализатора, а затем оглушили ударом по голове. Вот тебе и помощь профессионала.

Купец, не повернув головы, продолжал дышать в нос, как не слыша.

– У всякого своё ярмо, – сказал негромко. – Господь без ярма никого…

— Какой здоровый детина, — произнесла Алана, слегка толкая его ногой, — твой друг?

– А какое у казака ярмо? – упрямо спросил Степан.

– Ярмо казака – башка… – сказал купец, громко высморкался, отёр руку о ляжку и полез вниз с полка.

— Вроде того, — мрачно сказал я. В конце концов, я рассчитывал на его помощь, а он считался специалистом в таких вещах.



…проснувшись на рассвете, в их, как купец назвал, повалуше, Степан по-новому увидел, сколь много при них оружия.

— Ну что, — задумчиво проговорила она, разглядывая Чатски, — он нам не нужен. В нем одни шрамы.

Секанка и персидская, от отца, сабля Ивана. Польская сабля и обух Степана. Польский клевец и ордынка Аляного. Пистолей и ножей, как в оружейном ряду, и пищаль у каждого. И само, в мерцании лампадки, оружие будто заторопило в дорогу.



— Вообще то мне говорили, что где-то в глубине он может быть очень нежным, — произнес я с надеждой, — намного нежнее меня.

Баба – бодрая, румяная, как будто спала сколь требуется, а не мыла уже в ночи баню, и не встала затемно, – молча раскрыла им ворота.

«Мой купец – видный, вам не чета, и вам в радость было его проводить с вашего воровского Черкасска, зря он вам плату положил и потчевал щедро», – показывал весь вид её.

— Ооох, — простонал Чатски, — ооох, твою мать.

Корнила с казаками дожидались их при выезде с Валуек, за Черкасской слободой.

— Ни фига себе у него челюсть, — одобрительно присвистнул Сезар, — я его и вправду хорошо приложил. Он должен быть все еще в отключке.

Возы были тяжко уложены доверху запасом пшеничной и ржаной муки, гречки, ячменя, сухарей, соли.

– Спали, что ли, Васька, помногу? – спросил Корнила.

— Где она? — спросил Чатски, продолжая дрожать. — С ней все в порядке?

– Я и посейчас сплю, – ответил Аляной без вызова, а, скорей, с печалью.



— Нет, правда, я хорошо его приложил. Я знаю, я умею драться, — сказал Сезар, ни к кому не обращаясь.

…спустя час, когда шли уже по степному шляху, к братьям подъехал Жучёнков:

– Глянулись Валуйки? – спросил хитровато.

— Она здесь, — ответил я, — без сознания.

– Не то продать решил? – ответил Иван без чувства.

Степан ехал молча, жмурился; вспомнил:

Чатски сделал огромное усилие, вероятно, причинившее ему сильную боль, и перекатился так, чтобы ему было лучше меня видно. Я посмотрел в его глаза — они покраснели, и в них застыло страдание.

– …вечор, как ложились, вслушивался – там не играют песен. В Черкасском завсегда песня тянется… А там – тишь.



— Мы все просрали, приятель, — сказал он, — все.

Я не счел нужным комментировать столь очевидное заявление, и Чатски, опять устало выругавшись, сник на палубе.

…проспали три часа и двинулись дальше.

— Оттащите его к сержанту Морган, — велела Алана, и Сезар с Бобби опять подхватили Чатски, подняли его на ноги и втащили в каюту. — Все остальные, — продолжила распоряжаться она, — бегите к полосе препятствий и проследите за тем, чтобы костер горел. Можете развлекаться. — Она кивнула Антуану: — Прихвати чашу для пунша.

Утро занялось туманное: пробирались, как сквозь водой разбавленное молоко. Степан едва видел рядом едущего Ивана, а выраженья его лица различить уже не мог. Если ж смотреть вперёд, видны были спины лишь ближайших казаков, дальше всё тонуло в белёсом.

…несколько раз останавливались.

Кто-то издал радостный вопль, и двое «пиратов» схватили котел на пять галлонов за ручки. Человек в капюшоне осторожно обошел их, продолжая держать ружье нацеленным на меня, пока пираты спускались по трапу и удалялись в парк. Когда они скрылись, я вновь оказался под ледяными струями взгляда Аланы.

Вож уходил вперёд, возвращался. К нему подъехал Аляной; негромко переговаривались.

Из тумана явилась конская голова – и по коню Степан догадался: Корнила объезжает станицу.

— Ну что ж, — сказала она, и хотя я знал, что она не способна испытывать эмоции, в ее словах слышалась темная и страшная радость, исходящая от чешуйчатого монстра внутри ее, — вернемся к нашему кабанчику. — Она кивнула вышибале, и тот отступил к фальшборту, не опуская ружье. Алана шагнула ко мне.

Шли овражком.

Стояла весенняя ночь во Флориде, и температура была под восемьдесят градусов[32], и все же, когда она подошла, я почувствовал ледяной обжигающий ветер, проникший в самые глубины замка Декстера, и Пассажир поднялся на своих лапах и закричал в бессильной злобе. Мои кости покрылись трещинами, вены высохли, и весь мой мир сократился до пристальных и безумных глаз Аланы.

Было совсем тихо, когда раздался внятный, чуть насмешливый голос:

— Что ты знаешь о кошках, милый? — промурлыкала она. Вопрос выглядел риторическим, да и, кроме того, мое горло неожиданно слишком пересохло, чтобы я мог ответить. — Ты знаешь, они так любят играть со своей едой. — Она нежно погладила меня по щеке, а потом, не меняя выражения лица, влепила пощечину. — Я могла часами наблюдать за ними. Они так мучают свою маленькую мышку, ты видел когда-нибудь? Знаешь, почему они это делают, милый?

– Откелеча гости такие?..

Она провела длинным, накрашенным красным лаком ногтем по моей груди, к плечу и руке, порезанной острым пальмовым листом. Алана нахмурилась, увидев раны.

– Онтелеча… – хмуро ответил Аляной, будто час ждал того вопроса.

– Какой масти будете? – спросили тут же с весёлой угрозой.

— Знаешь, это, к сожалению, не просто жестокость. Хотя, я думаю, без нее все же не обошлось. — Она провела ногтем по одному из порезов. — Но дело в том, что от мучений в организме маленькой мышки вырабатывается адреналин.

Алана вонзила ноготь в нежную плоть пореза, и я подскочил от острой боли. Она задумчиво кивнула.

– Вороной! – немедля, тем же тоном ответил Васька и – Степан видел, – едва тронув коня, чтоб оказаться боком к вопрошавшему, тихой сноровкой извлёк пистоль из-за седельного кармана.

Беззвучно прижал пистоль к гриве коня. Все движенья его были так мягки, будто рука Аляного обезволела.

— Или, в нашем случае, в организме маленькой свинки. Тело зверенка трясется от страха, а по сосудам течет кровь с адреналином. И знаешь, милый? Адреналин чудесным образом делает любое мясо нежным.

«Хохлачи…» – догадался Степан.

Скосился на Ивана: тот держал ладонь на рукояти сабли.

В такт словам она вонзала ноготь в рану, все глубже и глубже, поворачивала его, разрывая и так поврежденную плоть. И, несмотря на боль и мучительный вид зрелища, я не мог отвести глаз от драгоценной крови Декстера, потоками льющейся из раны.

…тут же вся их станица оказалась окружена. Запорожцев было явственно больше: то слышалось по топоту и дыханью их лошадей.

– Стоим! – раздался спокойный голос Корнилы Ходнева. – Мы станица Войска Донского, а вы чьего улуса, православные?

— Так что, если с едой поиграть, она действительно становится вкуснее. То есть можно совместить потрясающее развлечение и пользу. Природа полна чудес, не правда ли?

– Чем богаты? – насмешливо спросил всё тот же хохол, не отвечая Корниле.

На сей раз не ответили уже ему.

Она вонзила ноготь особенно глубоко и посмотрела на меня с жуткой застывшей улыбкой. В отдалении послышался смех «пиратов», пришедших на вечеринку; у мачты опять застонала Саманта, на этот раз значительно тише. Я повернулся к ней. Она потеряла много крови, и кастрюля, которую Бобби подставил под ее руку, была переполнена. Когда я увидел переливающуюся через край кровь, меня замутило, и воображение нарисовало мне картину моей собственной крови, вытекающей из ран на палубу, и липкой красной гадости, которой мы вместе с Самантой покроем здесь все. У меня закружилась голова, и я почувствовал, как проваливаюсь в багровую тьму.

Степан, смиряя дыхание и сердцебиение, вслушивался: всё должно было начаться вот-вот – с того легчайшего звука, когда вдруг взлетает, как птица, сабля из ножен.

– Должно, грамотку какую везёте крымскому хану в обход братов сечевиков, нам на поруху? – насмешливо сказал хохол.

Но меня не желали отпускать. Новый укол боли вернул меня на палубу ветхого подобия пиратского корабля к ногам вполне реальной и очень элегантной людоедки, пытающейся проткнуть ногтем мою руку. Мне казалось, она вот-вот проколет артерию, и тогда кровь будет повсюду. Единственное, что радовало: туфли Аланы будут безнадежно испорчены — не сказать, что достаточно внушительно для предсмертного проклятия, но больше ничего не оставалось.

Ходнев тихо выехал вперёд, встав рядом с Аляным, чтоб разглядеть говорившего.

– Мы не вестовая станица, браты сечевики. Москву не видали, ходили по запасы для войска до Валуек, а звать меня Корнила, я атаман станицы.

Алана сильнее вцепилась в мое предплечье, ее ноготь еще глубже вонзился в мою мышцу, и на секунду мне захотелось закричать от боли, но в этот момент дверь каюты распахнулась и на палубу поднялись Бобби и Сезар.

– Не признал по голосу, – ответил ему сечевик с явственной издёвкой.

Степан склонился, чтоб разглядеть, кто из хохлачей был ближе всех к нему.

— Сладкая парочка, — ухмыльнулся Бобби. — Он, знаешь: «Дебби, Дебби», — а она ничего, все еще валяется в отключке, а он снова: «Господи, Господи, Дебби».

Конь, будто догадавшись, бережно ступил вперёд, как бы стараясь не помешать людскому разговору. Тут же выплыло знакомое весёлое лицо.

— Это очень забавно, — сказала Алана, — но, я надеюсь, он нам не помешает, милый?

– Боба… – сказал Степан.

Сезар кивнул:

– Стёпка! – шёпотом ответил Боба как ни в чём не бывало.

В руке он держал корбач – лошадиную челюсть, привязанную ремнём к древку.

— Он никуда не денется отсюда.

– Опознал кого, сынок? – спросил нежданный, густой голос.

— Прекрасно, — одобрила Алана, — тогда почему бы вам двоим не пойти на вечеринку? — Она посмотрела на меня из-под полуопущенных век. — Я останусь здесь еще ненадолго, хочу развеяться.

Степан поначалу решил, что обращаются к нему, но откликнулся Боба:

Уверен: Бобби сказал что-то в ответ, и, как ему, вероятно, показалось, нечто остроумное, я также уверен: они с Сезаром прогромыхали вниз по трапу и отправились на вечеринку, но ничего этого я уже не помню. В тот момент все силы моего мозга ушли на построение ужасных картин нашего с Аланой совместного будущего. Она стояла рядом и не мигая смотрела на меня; сила ее взгляда была такова, что, казалось, он может разрезать плоть не хуже ножа.

– Да, батько. Черкасские казаки. Гостили у них.

– Ну раз так, здоровеньки! – произнёс тот же голос. – Мир на стану!

К сожалению, она решила не полагаться в сложном деле приготовления нежного бифштекса только на свои глаза. Медленно, словно дразня меня, она повернулась к столу, где поблескивал в ожидании начала веселья ряд ножей. Человек в черном стоял рядом со столом. Все это время дуло его ружья ни на дюйм от меня не отклонялось. Алана посмотрела на ножи и задумчиво погладила подбородок.



Хохлачи вызвались проводить донцев, божась, что ведают особый шлях до перевоза.

— Столько интересных вариантов, — проговорила она. — Так жаль, что времени слишком мало, чтобы сделать все как следует. Хотелось бы действительно узнать тебя. — Она с сожалением покачала головой. — Знаешь, у меня совсем не было времени на того красавца полицейского, которого ты послал. Я успела только немного попробовать, прежде чем его пришлось прикончить. Спешка убивает удовольствие, тебе не кажется?

– Мне ведом путь, – хмуро сказал вож.

– Ведом ему, – передразнил один из хохлов. – Едва не стоптал меня…

Итак, Дика убила она. И я не мог не слышать в ее словах эхо собственных размышлений, посещавших меня во время ночных развлечений. Честно говоря, в такой момент это было как-то несправедливо.

Степан видел, что хохлачи едут по двое, по трое возле каждого казака их станицы, норовя поддерживать нехитрый, и оттого казавшийся подлым разговор.

С ним рядом снова оказался Боба.

— Но, — сказала Алана, — думаю, мы с тобой поладим в любом случае. Пожалуй, начнем с этого.

– До Валуек ходили? – спросил. – Добрый товар, гляжу. Что там, как?

– Купца провожали, – сказал Степан, чувствуя, что у него сдавлено дыханье.

Она взяла большой и очень острый на вид нож, похожий на хлебный. Определенно с его помощью она сможет неплохо развлечься. С ним в руках она повернулась ко мне, подняв нож, сделала шаг в мою сторону и замерла.

Втянул сквозь зубы влажный воздух.

– А был я у валуйских… – чему-то засмеялся Боба. – Крепко построились, дюжий городок. А в тех мешках чего? Соль?

Ее глаза шарили по мне, и, очевидно, она проигрывала в уме все то, что собиралась сделать. Может быть, у меня слишком живое воображение, или мой скромный опыт позволил мне разгадать ее намерения, но я мог предсказать каждое ее движение, каждый надрез, который она собиралась сделать. Пот пропитал мою рубашку и струйками потек по лицу, я услышал, как лихорадочно бьется в ребра мое сердце, будто хочет вырваться на свободу и убежать.

Разговор их прервала склока впереди. Аляной остановил коня, и без нажима велел:

– Так, хлопчики, ну-ка подались вперёд, оба… Давай-давай, а то мне тень наводите.

Нас разделяло расстояние в десять футов, но разумы наши переплелись в па-де-де из классического балета крови. Алана растягивала момент предвкушения удовольствия, и я почувствовал, что мои потовые железы истощили запас влаги, а распухший язык прилип к нёбу. В конце концов она шагнула вперед.

Запорожцы засмеялись, Аляной передразнил:

– Гы-гы-гы, гуси… К бабе жаться будете, когда найдётся, какая сжалится…

— Вот так, — тихим гортанным голосом произнесла она.

Голос Аляного звучал лениво.

– Якимушка… – окликнул всё тот же густой голос. – Да отъедь ты трошки, молят тебя…

Вероятно, что-то есть в этой идее приверженцев нью-эйдж, будто нарушенное равновесие имеет свойство восстанавливаться. Я сейчас не о том, что мне предстояло после стольких лет катания наконец-то повозить саночки. Нет, речь не об этом. Я имею в виду, что этим вечером я успел увидеть, как время замедляется и останавливается, а вот теперь, едва Алана с занесенным ножом повернулась ко мне, оно, время, для восстановления справедливости включило высшую передачу, и все, что случилось, произошло одновременно, словно в каком-то дерганом быстром танце.

– Не бойсь, – тут же сказал негромко Степану Боба. – Батька каже: миром решим. Так и будет. Не бойсь. А в той суме чего?



…запорожцы вывели донцев на пригорок, где туман оказался пожиже.

Сначала раздался оглушительный грохот, и огромный вышибала с длинными волосами взорвался. Его торс буквально исчез в кошмарном веере алых брызг, а все остальное с выражением немого возмущения на лице перелетело через борт. Он исчез с такой скоростью, словно рука всемогущего монтажера вырезала его из этой сцены.

Все, наконец, друг друга разглядели.

Затем, почти одновременно с полетом вышибалы, Алана развернулась, широко открыв рот, и с занесенным ножом кинулась на человека в черных одеждах, который передернул затвор ружья и следующим выстрелом лишил ее руки вместе с ножом. Он передернул затвор еще раз так быстро, что это выглядело почти невероятным, и застрелил последнего из охранников. Тот даже не успел ничего предпринять. Алана осела к ногам Саманты, охранник ударился о фальшборт и перелетел через него, и все стихло на палубе грозного корабля «Возмездие».

Сечевиков было вдвое больше.

А затем театральная зловещая фигура в черных одеждах еще раз передернула затвор и направила дымящийся ствол прямо на меня. На секунду мир снова застыл. Я посмотрел на темную маску, заглянул в еще более темный провал дула и задумался: неужели я настолько достал Кого-то Наверху? Что я такого сделал, чтобы меня пригласили к столу, так богато сервированному различными видами смерти? Нет, правда, сколько смертей, одна ужаснее другой, может угрожать относительно невинному человеку в течение вечера? Неужели в мире нет справедливости? Не той, на которой специализируюсь я, разумеется.

Иные из оружия имели при себе лишь луки. Другие были при мушкетах и пистолях. Одеты ж все были как сиромахи: виднелись грязные шеи, голые груди.

Одно за другим — меня били, угощали пощечинами, протыкали, пытали, угрожали ножами, обещали съесть, заколоть и застрелить. Все, мне надоело. Хватит с меня. Я даже толком не пострадал от такой чудовищной несправедливости — меня переполнял адреналин, мое мясо было уже таким нежным, что дальше некуда, и покончить со всем этим было бы чуть ли не облегчением. Всякому терпению приходит конец, и Декстер дошел до точки, когда он больше не может этого выносить.

Даже на Бобе были стоптанные сафьянные чёботы, а запорожская свитка его поизносилась до сальности и утеряла червчатый свой цвет.

Зато у Бобы имелся пистоль с богато изукрашенной рукоятью.

Я поднялся на ноги, преисполненный благородной решимости выступить вперед, чтобы достойно и мужественно встретить свою смерть, но жизнь приготовила мне еще один неожиданный поворот.

Ещё один хохол, густо поеденный оспой, блёкло вперился в Степана. Мутный взгляд его говорил: не по заслугам наряжен, хлопчик…

Иван, бледный как снег, загородил, тронув коня, от того взгляда младшего брата – и, не глядя на Степана, шёпотной скороговоркой поделился:

— Ну, — сказал человек в черном, — кажется, я опять вынужден спасать твою шкуру.

– …жду-еле-терплю, когда ж…



Он поднял ружье, и я понял, что мне знаком этот голос.

Корнила и запорожский атаман отъехали в сторону; говорили недолго.

Корнила махнул казаку их станицы Фёдору прозваньем Будан, и тот в полминуты, развязав узлы, скинул два мешка соли с воза.

Я точно его знал, и теперь не понимал, радоваться мне, плакать или сейчас меня стошнит. Но прежде чем я смог выбрать один из вариантов, он развернулся и выстрелил в Алану, которая медленно и мучительно ползла к нему, оставляя за собой широкий кровавый след. Выстрел почти в упор подбросил ее над палубой и разрезал пополам. Оба по-прежнему элегантных фрагмента упали на палубу совершенно неэлегантной кучей.

– Бывайте, браты, – сказал густоголосый атаман сечевиков.

— Мерзкая сучка, — сказал Брайан, опуская ружье, отбрасывая капюшон и снимая маску, — хотя платила хорошо, и работа мне подходила. Я ведь и вправду хорошо управляюсь с ножами.

– Повидаемся, – просто ответил Корнила.

Аляной чуть привстал на стременах, вытягивая шею.