– Но кому давать взятку?
– Но Эдвард запретил ему общаться с тобой! – воскликнула потрясенная Элинор.
– Прежде всего — следователю. От него многое зависит. Как он повернет, так и будет. Если всю вину снять невозможно, он уменьшит. Тебе и дадут меньше. А если со следователем не выйдет, надо с судьей. В суде все зависит от судьи. И еще от прокурора. Но от судьи больше. Он срок дает. А прокурор только просит. Но если подмазать прокурора, он меньше запросит. Но судья — главный.
Губы Роуз дрогнули.
– А как с ними договориться? Сейчас надо начинать со следователя?
– Напиши письмо брату. Пусть идет к следователю и с ним с глазу на глаз говорит. Пусть обещает ему. Но вперед деньги не дает.
– Неужели ты всерьез считаешь, что Марсель меня бросит, поскольку так велит ему Эдвард?
– Можно и дать.
– А как письмо брату перешлешь? Через следователя — ни в коем случае.
– Ты хочешь сказать, что продолжаешь поддерживать с ним отношения?
– Я перешлю, — решительно сказал Чингиз, — Люда, что на нашем этаже еду разносит, у нас буфетчицей работала. Она сделает.
– Да, Элли. Прости, но мы продолжаем переписываться.
2
Жизнь в камере текла однообразно. Глаз от скуки подыхал.
– И что теперь? – Элинор поперхнулась своим вопросом.
На столе, на боковине, он решил вырезать свою кличку. «Если я вырежу «Глаз», то падунские, если кто попадет в эту камеру, не узнают, что Глаз — это я. Если вырежу старую кличку «Ян», те, кто сейчас меня знает, тоже не будут знать, что здесь сидел я»,— подумал Глаз и, отточив свою ложку о шконку, принялся вырезать огромными буквами через всю боковую стенку стола объединенную кличку ЯН—ГЛАЗ. Глазу оставалось отколупнуть от фанеры точку, как открылась кормушка и надзиратель рявкнул:
– Что ты там царапаешь, а?
Как ко всему этому отнесется Эдвард, когда вернется из Нью-Йорка? Эдвард и так считал затею Роуз с курсами безумием и удивлялся, что Элинор согласилась. Роуз получила возможность возобновить переписку. Элинор удивляется себе. У нее что, нет других поводов для беспокойства? Ребенок вот-вот родится, плюс неотступная тень болезни Мейбл.
Глаз вскочил и, повернувшись к дубаку, закрыл собой стол.
– Я не царапаю. Я мокриц бью. Одолели, падлы. Старшой, когда на тюрьме мокриц не будет? Житья от них нет. Позавчера мне в кружку одна попала. Сегодня в баланде одна плавала. Скажи, мне баланду на одного дают?
– И что же теперь будет с твоими планами найти работу?
Старшой промолчал.
– На одного, знамо дело,— ответил за него Глаз.— А хрена ли тогда эти твари лезут жрать мою баланду? Я до начальника жаловаться буду. Нельзя обижать малолеток. Или я всех мокриц на тюрьме перебью и мне зеки спасибо скажут, или мокрицы доконают меня. Ну что, старшой, скажи: есть справедливость на свете? Кто для тебя важнее — я или мокрица?
– Элли, да успокойся ты. Я же с ним не помолвлена. У нас и разговора такого не было. Если тебя волнуют мои планы, сообщаю: я по-прежнему намерена стать журналисткой. Я не могу сидеть и смотреть, как моя жизнь утекает сквозь пальцы.
– Про мокриц заливаешь, а сам на столе что нацарапал?
– Ничего не нацарапал, это я, старшой, целый полк мокриц на столе распял. И составил из них свою кличку, Видишь — Ян Глаз. Они когда засохнут — отвалятся.
Сестры умолкли, пристально глядя друг на друга. Элинор, конечно же, поняла язвительность последней фразы.
– Сейчас я напишу на тебя рапорт за порчу имущества — и пойдешь ты в карцер к мокрицам. Там их побольше, чем в камере.
Время в карцере шло медленно. Мокриц — больше. Но мокриц Глаз не бил. Противно было.
– Хочешь сказать, что моя жизнь утекает сквозь пальцы? – бросила она Роуз.
– Вы, падлы, тоже в карцере сидите. Всю жизнь притом. Ну и живите,— сказал он вслух мокрицам, потому что разговаривать было не с кем.
На пятые сутки в карцер к Глазу заглянул воспитатель.
– Нет! – Роуз сдернула с шеи салфетку и швырнула на пол. – Элинор, ты тут вообще ни при чем! – Выпалив это, она пулей вылетела из столовой.
– Юрий Васильевич,— атаковал его Глаз,— что меня к взрослякам садят? У них там скукотища. Делать абсолютно нечего. Да и поговорить не с кем. Вот я и попал в карцер.
На другой день Глаза привели к малолеткам. Камера была большая, но в ней сидели всего пять пацанов. Глаз у порога не остановился, а прошел к свободной шконке, бросил на нее матрац и только тогда поздоровался:
Утром в голове Элинор по-прежнему крутится ссора с Роуз. Ей вдруг захотелось выйти за пределы дома, и она отправилась на раннюю прогулку. Сейчас, поплотнее застегнув пальто, она начинает сомневаться в разумности своего решения. Она стоит на вершине мелового утеса, далеко от дома, и обжигающе холодный ветер прибивает к ногам полы пальто. Она поворачивает к дому. Снежные иглы больно колют лицо. Она тяжело ступает навстречу ветру.
– Здорово, ребята!
Парни поздоровались тихо.
– Курить есть?
Элинор не покидает ужасное чувство: едва вернется Эдвард, Роуз мигом отправится в Лондон и найдет работу в первой сомнительной газетенке, которая попадется ей на Флит-стрит. Сама идея сделаться журналисткой слишком грязна и отвратительна. Она липким комом застревает у Элинор в горле. Эта работа имеет такой же неприятный привкус, как работа полицейского, тюремного надзирателя или машиниста поезда. Элинор представляет Роуз бродящей по лондонским закоулкам с блокнотом и ручкой наготове и заводящей знакомство с проститутками, алкоголиками и мелкими воришками. А тем временем этот француз Марсель вползает в ее постель и подбирается к банковскому счету Эдварда.
Ему протянули пачку «Севера»,
Он сделал несколько сильных затяжек, и камера поплыла. Кайф! Пять суток не курил. Он сел на шконку. Навалился на стену. Пацаны стояли посреди камеры и глядели на него. Все были по первому заходу и не видали, чтоб новичок так шустро в камеру заходил. Ясно, этот парень по второй ходке.
– Ну что стали? — сказал Глаз.— Садитесь. Моя кличка Глаз. Ваши кликухи?
Элинор вздрагивает. Как же ей не хватает материнского совета! Она ловит себя на том, что в эти дни все чаще думает о матери. Ей мучительно хочется, чтобы мать оказалась рядом. Следом поднимается знакомая волна гнева на мерзавца, столь жестоко отнявшего у матери жизнь. Этот гнев особенно силен сейчас, когда потребность в материнском присутствии остра, как никогда. Элинор искренне надеется, что убийца матери страдает каждый день своей никчемной жизни в отвратительной тюрьме, куда его затолкали после суда.
Двое сказали клички, а трое назвали имена.
Через несколько дней Глаз сказал:
Она прячет руки под выступающим животом, который с каждым шагом становится тяжелее. Нельзя было уходить так далеко. Завтра она ограничит свои прогулки пределами дома. Ее охватывает волна слабости, угрожая опрокинуть. Эдвард должен вернуться через десять дней. До рождения ребенка остается всего четыре недели. Ей не дождаться, когда наступит тот благословенный день.
– Когда же новичков бросят? Хоть бы пропиской потешились.
– Сейчас прописку не делают. Запрет бросили.
– Кто бросил?
Тропка петляет по лесу, пока не превращается в слякотную дорожку, тянущуюся по берегу реки. Элинор идет по этой дорожке. Ее ботинки скользят и проваливаются, а ноги все больше промокают. Рядом неторопливо течет река. Из-за высокого содержания железа в местных почвах вода имеет ржавый цвет. Звука текущей воды не слышно. Элинор переходит реку по узкому шаткому мосту, озябшими и онемевшими пальцами цепляясь за деревянные перила. Ее шаги становятся мучительно медленными. На мгновение мелькает мысль: не прилечь ли на рыхлую землю под большим деревом. Но там слишком холодно и сыро, и она сомневается, что потом сумеет встать.
– Осужденка.
– Это херня, что они запрет бросили. Вот придет новичок, будем делать прописку.
– Смотри, Глаз, попадешь потом в осужденку, дадут тебе за это.
Боль в животе усиливается. Элинор невероятно устала. Она насквозь промокла и настолько озябла, что у нее начинают стучать зубы. Почему ноги кажутся резиновыми? Элинор перестает их чувствовать и думает, хватит ли у них крепости донести ее до Брук-Энда. Идти и не останавливаться. Идти дальше.
– Кто даст?
Ее дыхание становится хриплым и прерывистым. Она подавляет бесполезные слезы.
Ребята назвали самых авторитетных из осужденных.
– Я из них никого не знаю. А делать прописку — будем. За это отвечаю я.
К тому времени, когда она добирается до садовых ворот, вспышки боли становятся регулярными и жестокими. Каждая вынуждает ее останавливаться, сгибаться, насколько позволяет живот, и ждать, когда боль утихнет, а потом продолжать свой медленный, натужный путь по саду. И вдруг ее осеняет: схватки! Вот это что. Хотя ребенок ожидался только через месяц, она уверена: это не что иное, как схватки. Окоченев от холода, она добирается домой и вдруг оказывается среди женщин, которые вопят все разом. Роуз, миссис Фолкс, миссис Беллами и Элис.
Чем развлечься? И Глаз заставил маршировать по камере самых тихих пацанов. Один взял швабру и водрузил на плечо, как винтовку. Глаз сидел на шконке и командовал.
Новичков не бросили, а Бене пришла посылка. Глаз закрутился вокруг стола.
– Где вы были, миссис Хэмилтон?
Полакомившись, ребята завалились на шконки. Глаз задремал и услышал: в коридоре дежурный бренчит ключами. Он поднял голову и посмотрел на дверь. Она отворялась. «Хорошо, если новичок», — подумал Глаз.
– Мы извелись от волнений!
– Петров, с вещами.
«На этап, что ли?» Глаз быстро собрался и пошел за дежурным.
– Вы же насквозь промокли. Боже, вы только посмотрите на себя! Дрожите всем телом…
– Заходи.— Дежурный открыл одну из камер.
Камера такая же большая, как и та, из которой его перевели, только в этой полно народу.
– Здорово, ребята.
– Элли, как тебе такое взбрело в голову? Могла бы сказать, что хочешь перед завтраком прогуляться в вихрях метели. Здравомыслящие люди, владеющие своими чувствами, обычно так и поступают.
Глаз бросил матрац на свободную шконку и оглядел пацанов. Их было пятнадцать.
Малолетки в основном тюменские. Из районов всего несколько человек. Сидели за разное. Один — Сокол — за убийство. Трое за разбой. Двое за грабеж. Были и за изнасилование и за воровство. В камере в основном шустряки.
– Что скажет профессор Хэмилтон?
Про зону Глаз им рассказал в первый день, а на другой показал, как в зоне заправляют кровати. Парни потренировались. Получилось неплохо. В этот момент зашел воспитатель, Юрий Васильевич.
– Вот это я понимаю, заправка дак заправка. Как в армии. Это ты, Петров, показал?
– Элис, будьте любезны, приготовьте горячую ванну. Миссис Фолкс, пожалуйста, пошлите за доктором. Элли, тебе больно?
– Я, Юрий Васильевич.
– Вот держите такой порядок, полы помойте со скребочком, и будет у вас передовая камера. Только порядок не нарушайте.
Даже миссис Беллами выглядит почти довольной, видя, что Элинор вернулась. Повариха всовывает ей в руки чашку горячего сладкого чая, бормоча о людских сумасбродствах.
Воспитатель поговорил с ребятами и ушел, а они спросили Глаза, как ставят моргушки.
– Это надо на ком-то показать.
– Эй, Толя,— крикнул Сокол,— иди сюда!
Когда зубы Элинор перестают стучать, она просит ни при каких обстоятельствах не рассказывать Эдварду о ее прогулке. Она не хочет его волновать. И конечно, пусть попросят доктора приехать поскорее!
Толя был высокий, крепкий, но забитый деревенский парень. Сидел он за изнасилование. В камере был за козла отпущения. Жизнь в тюрьме для него была адом.
Глаз поставил Толю посреди камеры. Одного из ребят на волчок, чтоб дубак не заметил, и, согнув концы пальцев, закатил пацану моргушку. Раздался хлопок. Пацаны заликовали. Всем захотелось попробовать. Самые шустрые стали ставить Толе моргушки. У кого не получалось, пробовали второй раз. Толя не выдержал и сказал:
– Парни, у меня уже голова болит. Не могу больше.
С красным, набитым лицом он лег на шконку и отвернулся к стене.
Напольные часы отбивают три часа ночи. Вместе с последней вспышкой обжигающей боли Элинор выталкивает в мир новорожденного мальчика. Доктор Харгривс объявляет, что ребенок весит несколько меньше требуемого, но вполне здоров. Акушерка обмывает младенца, плотно пеленает и передает, словно тряпичную куклу, в руки Элинор. Младенец весь в пятнах, красный; его личико морщится, как у крошечного древнего человечка. Он открывает глазенки и пытается сосредоточить взгляд на лице Элинор.
Вечерами перед отбоем Глаз читал стихи. Лагерные. Кончались лагерные — ребята просили, чтоб читал любые, хоть даже из школьной программы. Глаз помнил все.
Ребятам особенно нравился «Мцыри».
– Привет, Личинка, – улыбается она сыну. – Я очень рада с тобой познакомиться.
– Глаз,— орали пацаны, когда Глаза забирали на этап,— возвращайся быстрее, мы без тебя от скуки подохнем!
Он попрощался со всеми за руку и под оглушительные вопли покинул камеру.
Взгляд младенца застывает на ее рте. Он надувает губки, словно пытаясь ей подражать. На головке топорщатся завитки каштановых волос, все еще влажных после купания.
Насмотревшись на полосатиков и на крытников
[10] и наслушавшись воровских историй, Глаз прибыл в КПЗ.
Элинор смотрит на доктора Харгривса, который велел акушерке собрать послед и сжечь. Это тоже должно способствовать здоровью ребенка.
3
– С ним действительно все в порядке? – хрипло спрашивает Элинор, у которой почему-то саднит горло. – Нет никаких признаков… – Ей не произнести проклятое слово. – Никаких нарушений?
В заводоуковском КПЗ заключенных — полно. Но место на нарах Глазу нашлось. Он расстелил демисезонное пальто, в изголовье положил шапку и лег. Он был уверен, даже больше чем уверен, что Бородин его расколоть не сможет. Он может колоть только в тех случаях, когда по делу проходят несколько человек. А Глаз сейчас один. «Грабителей было трое. А я один. Тебе, Федор Исакович, надо найти еще двоих. Как ты их найдешь? Робка сидит в зоне. Ты на него не подумаешь. Вызывать его с зоны просто так не будешь. Чтоб его вызвать, должны быть улики, а у тебя их нет. Нас с ним разделяют тыщи километров. Он есть на свете и одновременно его нет. Значит, с Робкой, Федор Исакович, глухо. Как в танке. Теперь остается Генка. Но и Генки в Падуне нет. Он в Новосибирске. В училище. С Генкой, значит, тоже в ажуре. Тебе его голыми руками не взять. Ну пусть он приедет на каникулы весной и ты решишь допросить его и даже попрешь на него буром — у тебя ничего не получится. Генка тоже не простачок. Он не дурак раскалываться. Если он колонется, ему срок горит, да и немалый. Значит, с Генкой тоже все железно. Насчет его беспокоиться нечего. Ну а насчет меня? Ну а насчет меня ты, Федор Исакович, знаешь, я не сознаюсь даже в тех случаях, когда на меня покажут несколько человек. Скажу — они брешут. Да и кто на этот раз может на меня показать? Нет таких. Конечно, есть Мишка Павленко. Он один знает, что это преступление совершили мы. А что, если Бородин вызовет Мишку и нажмет на него, скажет, нам все известно, так и так, признавайся, а не то и ты их сообщником будешь? Да, Мишка может напугаться, не выдержит и расколется. Очень плохо, что в тюрьме свиданку с сестрой не успел получить. Надо будет у Бородина свиданку просить и шепнуть сестре насчет Мишки, пусть предупредит, чтобы молчал».
Бородин вызвал Глаза на следующий день. Он сидел за столом и писал.
– Совсем никаких.
– Федор Исакович, что-то вы постарели. Я вас не видел всего несколько месяцев, и как заметно.
Бородин поднял глаза и нехотя сказал:
Доктор благожелательно улыбается ей, глядя поверх младенческой головы.
– Да, Колька, постареешь с вами. Времени отдохнуть нет. Вот ты сидишь у меня, а я дописываю протокол совсем по другому делу.
Бородин встал из-за стола, закурил беломорину и прошелся по кабинету. Он был выше среднего роста и немного сутулился. Движения его были вялы. Он будто не выспался.
– Вы уверены, что он вполне здоров? – умоляет Элинор, снова отказываясь упоминать Мейбл.
– Я закурю, Федор Исакович?
– Закури.
– Честное слово, он в превосходной форме, – уверяет ее врач, сжимая руку. – Судя по его виду, младенец родился не на месяц, а лишь на две недели раньше срока. Как вы понимаете, даты родов не поддаются точным расчетам. Но конечно, он родился преждевременно.
Бородин стоял у окна и дым пускал в форточку.
– Ну как твои дела, Колька?
– Хорошо.
Элинор кивает, глотая комок в горле. Мейбл тоже родилась совершенно здоровой. Кто знает, какое будущее ждет этого ребенка?
Бородин внимательно на него посмотрел.
– Да, Федор Исакович, я мать, отца, сестру давно не видел. Сделайте мне свиданку, хоть покажусь им, что жив-здоров.
– У вас нет никаких причин для страха. – Доктор Харгривс по-прежнему держит руку Элинор. – Мы понятия не имеем, чтó могло вызвать нарушения у Мейбл. Вы можете этого даже не помнить. Скажем, ударилась головой, чего-то сильно испугалась. Причиной могла стать и болезнь, перенесенная в раннем детстве. Все говорит в пользу того, что ваш сын будет совершенно здоровым. – Врач отпускает ее руку. – Попросить Фолкса отправить профессору телеграмму?
Бородин смотрел на Глаза устало, как бы нехотя.
– Свиданку тебе еще давать рано. Дадим потом. Сейчас протокол вот составим.
Настроение у Глаза упало.
– Да, пожалуйста, – соглашается Элинор, опуская голову на подушку.
– Что ж,— сказал Глаз,— протокол составлять? Хотите, показания давать не буду, пока не дадите свиданку? Составляйте протокол без меня.
Бородин все курил беломорину. «Я устал, а ты нам ох как надоел»,— говорил его взгляд.
– Вам следует поспать.
– Ладно, раз не хочешь давать показания, иди в камеру. В другой раз тогда. Мне сегодня нездоровится.— Бородин провел ладонью по лицу.— Свиданку дадим. Чуть позже.
Глаза увели в камеру. Только вошел, сразу спросили:
– Но не могли бы вы сначала послать сюда Роуз? Уверена, ей захочется увидеть племянника.
– Как дела?
– Да неплохо.
– Конечно. – Доктор Харгривс касается ее руки и уходит.
В камере он рассказал, за что его вызвали с зоны. Конечно, зеки понимали, что не зря его вызвали, но ведь зек зеку не скажет, что грабанул ты и что ты кривишь. На следствии кривят все, пока не припрут уликами. И теперь камера будет наблюдать дуэль Глаз — Бородин.
Наконец-то она остается наедине с Личинкой, которого держит на руках. Разумеется, нужно будет выбрать сыну подходящее имя. Не оставлять же за ним это, хотя сейчас оно вполне подходит для сморщенного комочка жизни. Элинор смотрит на ребенка и ждет, когда ее захлестнет волной любви к нему. Так было при рождении Мейбл. Она меняет позу, не сводя глаз с успевшего заснуть сына. Но она… ничего не чувствует. Полное отсутствие эмоций. Совсем ничего. В открытую дверь комнаты доносится музыка из гостиной. Роуз завела граммофон. Звучит песня Фэтса Уоллера «Squeeze Me». Элинор слышит голос доктора Харгривса. «Мисс Кармайкл, рад сообщить, что у вас появился здоровый племянник». До ее ушей долетает смех и взволнованный разговор.
В камере сидело восемь человек. Глаз да еще Женька Макаров, тоже привезенный с зоны, но взросляк, шли в несознанку за старые преступления. Вот за ними и наблюдала камера, расколют их или нет. Зекам было интересно, кто же выйдет победителем — уголовный розыск или уголовник. У Женьки преступление тяжелое — убийство. Вышак ему не горел, так как пострадавший умер через несколько дней. Но у него было восемь лет сроку, и если его раскрутят, то четыре добавят точно. И будет — двенадцать. Женьке — тридцать с небольшим, и половину он провел в тюрьмах и лагерях. А сколько еще сидеть? Он был среднего роста, бледный, но шустрый, половины зубов нет. И несмотря на то, что обвинялся в убийстве, был самый веселый. Духом не падал. Ему завидовали другие, те, кто ждал небольшой срок. Они никак не могли понять, как он, которому, возможно, дадут двенадцать, ходит и шутит больше их, а они снопами валятся на нары, боясь получить два или три года.
Глаз с Женькой нашли общий язык. Они на пару балагурили.
«Это придет», – твердит себе Элинор, подавляя неожиданный всплеск паники в животе. Любовь невозможно ощутить волевым усилием. Она сильно утомлена. Минувший день был таким долгим и трудным. Нужно хорошо выспаться, и ее чувства изменятся.
Еще один мужик, лет сорока, шел возвратом с химии. Срок — полтора года. Половину отсидел. Иван — сосед Глаза по нарам.
Прошло два дня. Глаза Бородин не вызывал. Глаз нервничал. Наконец его вызвали. Бородин составил протокол допроса. Глаз рассказал то же, что и написал в письме. В преступлении его Бородин не обвинял. Глаз считал, что идет как свидетель.
Через день Бородин вызвал Глаза вновь.
Из гостиной по-прежнему доносится сладкий, вкрадчивый голос Фэтса Уоллера, поющего о маленьком Купидоне. Дразняще-нежная мажорная мелодия не поднимает Элинор настроения.
– Сейчас мы устроим тебе очную ставку с потерпевшим на опознание.
Из КПЗ привели двоих заключенных чуть старше Глаза. Они сели рядом. Бородин посмотрел на стриженую голову Глаза, на пышные шевелюры ребят и сказал:
– Так, вас надо остричь, чтоб все были без волос.
– Элли, дорогая, отлично сработано!
– Федор Исакович,— встрял Глаз,— можно и не терять время. Давайте мы все наденем шапки, и не будет видно, кто с волосами, а кто без волос.
– Точно,— сказал Бородин.
Роуз влетает в комнату и присаживается на кровать. Она целует сестру в лоб, затем переводит взгляд на колыбель. Ее лицо расплывается при виде спящего Личинки, тепло укутанного от январского холода. На мгновение Элинор кажется, что все будет в порядке, но она тут же вспоминает о беде с Мейбл, к которой добавляется зримое отсутствие Эдварда. Ее накрывает сумраком, словно покрывалом свежевыпавшего снега.
Когда ребята надели шапки, Глаз сказал:
– Я сяду посредине.
– Какой красивый, – шепчет Роуз. – Такой крошечный и такой совершенный.
– Садись куда хочешь,— согласился Бородин.
Глаз слышал, как одного преступника, когда он сел между двумя понятыми, потерпевший не опознал. Об этом было написано в книге «Сержант милиции».
Она улыбается и с предельной нежностью проводит по щечке младенца. Потом снова подходит к кровати, обнимает Элинор и мягкими прохладными губами целует горячую щеку сестры.
Вошел потерпевший.
– Посмотрите на этих молодых людей. Кто из них вам знаком?
– Вот этого, что посредине, я видел тогда, в поезде. В тамбуре. Перед тем как мне выйти.
– Элли, дорогая, – говорит Роуз, усаживаясь рядом с Элинор. – Мне так неловко из-за позавчерашнего вечера. Ты же знаешь, я восхищаюсь тобой и люблю тебя больше, чем кого-либо.
– Можете ли вы сказать, что он принимал участие в разбойном нападении на вас?
– Нет, не могу. Я слышал только их голоса. Лиц не разобрал.
Элинор касается ее руки и вновь откидывается на подушку, закрывая усталые глаза.
Глаз особо не переживал, что его опознал потерпевший. «Ведь я не отрицаю, что ехал с ним одним поездом. И не отрицаю, что он меня видел. Мы же вместе стояли в тамбуре. Попробуйте докажите, что я принимал участие в разбойном нападении».
– Знаю. Я тоже очень тебя люблю. И мне неловко. Но я очень за тебя волнуюсь. Все только потому, что я слишком о тебе забочусь…
Бородину очная ставка мало что дала.
– Ты с кем день рождения праздновал в прошлом году? — спросил Бородин в следующий раз.
– Знаю, Элли. Потому я и хотела сказать: пожалуйста, не волнуйся. В смысле, из-за Марселя. Мы переписываемся, и не более того. Мы не собираемся жениться, а то, что я наговорила позавчера, несерьезно. Я просто была сердита. У меня нет намерений видеться с ним. Знаешь, я очень хочу стать журналисткой. Моя парижская мечта только окрепла после учебы в Лондоне. О такой работе наша мама не могла и мечтать. Но нынче нам, женщинам, это доступно. Мы можем. Мы должны. Брак с Марселем помешал бы осуществлению моей мечты. Понимаешь? – Роуз смеется. – Тебе не о чем беспокоиться. Куда важнее сосредоточиться на Мейбл и новорожденном сыне. Они для тебя важнее всего.
– В прошлом году я был на зоне и день рождения ни с кем не праздновал,— сказал Глаз, а сам подумал: «Вон куда метишь».
Разбойное нападение было совершено за день до дня рождения Петрова. Вот потому Бородин и хотел узнать, с кем он его праздновал, чтобы сразу же, кого он назовет, допросить. Припугнуть. Может, расколются.
– Да, – соглашается Элинор, продолжая думать о том, что считать бóльшим злом: Марселя или карьеру журналистки. Возможно, Марселя. – Так оно и есть.
– Да не о прошлом дне рождении я говорю, а о позапрошлом.
– А-а, о позапрошлом. Тогда с Бычковыми.
Обе некоторое время молчат.
– С кем из них?
– С Петькой и Пашкой.
– Элли, я больше не хочу стычек с Эдвардом. Ты можешь не говорить ему о письмах? Это всего лишь письма. Пожалуйста.
– Где?
– Хорошо, не скажу, если ты обещаешь, что это правда.
– У них дома и в лесу.
– А с кем еще ты в те дни встречался?
– Обещаю, – отвечает Роуз и снова целует сестру в лоб. – А сейчас тебе просто необходимо поспать.
– Да в основном с ними. А так мало ли еще с кем. Прошло уж почти два года. Много с кем я встречался.
Бородин понял, что Глаз больше ничего не скажет, и съездил в Падун, допросил Бычковых. Но без пользы.
– В первый этап поедешь в следственный изолятор,— сказал Бородин через несколько дней.— А сейчас повидайся с родителями.
В кабинет вошли отец, мать и сестра.
Элинор просыпается от криков младенца, раздающихся из колыбели. Из щелей между занавесками льется солнечный свет. Элинор берет сына на руки, осторожно укачивает. Младенец успокаивается и снова засыпает. Она раздвигает занавески и ненадолго задерживается возле холодного окна, глядя на заднюю лужайку, успевшую покрыться тонким слоем снега.
– В тебе чего-то не хватает,— сказала мать.
– Чего не хватает? — переспросил Глаз.
– Знаешь, мы и в самом деле не ожидали увидеть тебя так рано, – говорит она, всматриваясь в личико сына.
– Вот чего, не могу понять… Зачем ты сбрил брови? — догадалась она.
– Новые отрастут.
Набросив на плечи платок, она возвращается в теплую постель и звонит, чтобы ей принесли чай.
Зазвонил телефон. Бородин сказал в трубку: «Хорошо, сейчас» — и встал из-за стола.
Вместо Элис в комнату входит заспанная, всклокоченная Роуз с подносом, на котором лежат тосты, вареное яйцо и стоит большая кружка чая.
– Я тут на пару минут отлучусь. Ты, Колька, не сиганешь в окно? — Бородин посмотрел на замерзшее окно.
– Да что вы, Федор Исакович.
– Доброе утро, – улыбается сестра. – Отняла в коридоре у Элис. Не знаю, кому из нас больше хотелось взглянуть на маленького парнишку, но, как видишь, я победила! Как вы оба? – шепотом спрашивает она.
Бородин вышел. Глаз обрадовался: как здорово, что он останется с родными один.
– А магнитофона здесь нет? — спросил он, оглядывая кабинет.
Элинор тоже улыбается.
– Да откуда ему здесь быть? — улыбнулась сестра.
И Глаз заговорил с сестрой на тарабарском языке:
– Мы хорошо, хотя немного уставшие и помятые!
– Гасаляся, песереседасай Мисишесе Пасавлесенкосо, пусусть осон мосолчисит, чтосо есегосо бысы ниси спрасашисивасалиси. Посонясяласа?
– Даса,— ответила сестра.
– Конечно. – Роуз ставит поднос на тумбочку, наклоняется и берет младенца из рук Элинор. Она обнимает племянника, смотрит на него глазами, полными обожания. – Вскоре подъедут доктор Харгривс с акушеркой и осмотрят вас обоих, – помолчав, говорит она. – Но прежде чем они появятся, одной маленькой девочке не терпится познакомиться с ее крошечным братиком!
И они перешли на обычный язык. Ни мать, ни отец не должны были знать, что сказал он сестре. Свиданка длилась недолго. Вернувшийся Бородин разрешил Глазу взять в камеру передачу.
– Веди ее сюда, – говорит Элинор.
В камере вдруг у Глаза стало портиться настроение и заболело сердце.
Она садится на постели и переставляет поднос на колени.
– Что с тобой? — спросили зеки.
– Я что-то лишнее брякнул.
Роуз осторожно возвращает спящего младенца в колыбель, уходит и через несколько минут приводит Мейбл. Светлые локоны девочки растрепались. Большие глаза кажутся темными. Одна рука сжата в кулак, а в другой, как всегда, болтается Пруденс.
– При Бородине? — спросил сосед Женька.
– Да нет, он выходил.
– Малыш там? – спрашивает Мейбл, указывая на колыбель. – А почему он не в детской, не вместе со мной?
– Ну вот, если сейчас тебя вызовут, все ясно.
– Подрастет немного и переберется в детскую, – отвечает Роуз.
Глаз ходил по камере и курил. Вся камера ждала: вызовут или нет. Через полчаса Глаза увели. Камера провожала его молчанием. В кабинете Бородина сидели родители. Сестры не было.
– Ну, Колька, будешь честно говорить? — весело сказал Бородин.
– Дорогая, присаживайся, – зовет Элинор, указывая на место рядом с собой.
– Что честно говорить?
Роуз помогает Мейбл забраться на кровать. Девочка залезает под одеяло и берет с подноса тонкий тост.
– Все, как было дело. С кем ты совершил преступление.
– После того как доктор Харгривс и акушерка тебя осмотрят, мне связаться с няней? Ведь она должна была появиться сразу после рождения ребенка. Я скажу, что он родился раньше срока, и спрошу, не может ли она немедленно приступить к своим обязанностям. Тогда ты хотя бы сможешь высыпаться.
– Я не совершал, вы же знаете. Что я буду на себя показывать?
– Так будешь чистосердечным или нет?
– Спасибо, Роуз.
Глаз молчал. Молчал его отец. Молчала мать.
Мейбл задумчиво жует хлеб, одновременно поглаживая Пруденс по шерстяным волосам.
– Ну что ж, пошли,— Бородин встал,— прокрутим тебе пленку. Послушаешь себя.
Глаз шел, ничего перед собой не видя. Душа была стиснута тисками статьи. Срок. Срок. Срок. До пятнадцати. Ему как малолетке до десяти. Для Глаза сейчас не существовало бытия. Он был вне его. Он шел, потому что его вели. Надежды рухнули. Его — раскололи. Дуэль он — начальник уголовного розыска закончилась. Глаз проиграл.
– Где малыш? – спрашивает она, глядя на Элинор.
Как тяжело преступнику в первые минуты после того, как его раскололи. И как хорошо в эти минуты тому, кто его расколол. Бородин что-то весело говорил Глазу, пока они шли до дверей кабинета начальника милиции. Из соседних кабинетов выходили сотрудники и присоединялись к траурной — хотя для них почетной — процессии. Это был триумф уголовного розыска. С отделения милиции снималось пятно нераскрытого преступления.
– Мы же тебе сказали: он здесь. – Элинор указывает на колыбель.
В кабинете начальника милиции на столе стоял магнитофон.
– Хочешь на него взглянуть? Давай я тебя подниму, – предлагает Роуз.
– Садись, Колька, и слушай.
Бородин улыбался. Теперь он был бодрый и выспавшийся. Он сиял. Он сделал свое дело.
Мейбл энергично кивает. Роуз берет ее на руки. Вдвоем они склоняются над колыбелью и благоговейно смотрят на личико спящего младенца. Затем Роуз возвращает девочку на кровать к Элинор.
Глаз садиться не стал. Да и никто не сел. Даже начальник милиции Павел Арефьевич Пальцев встал, когда вошел Глаз. Все смотрели на него, понимая его душевное состояние. Включили магнитофон. Глаз не видел лиц. Он ничего не видел. Для него был крах. Расплата. Именно в эту минуту для него наступила расплата, а не потом, когда огласят приговор. Потом он придет в себя. Потом он будет спокоен. Он смирится со всем, даже со сроком.
– Как его зовут? – спрашивает Мейбл.
Магнитофон зашипел. Первые слова резанули душу Глаза. Первые слова были: «А магнитофона здесь нет?»
Пленка прокрутилась. Глаза повели в камеру. Он шел как пьяный. Бородин сказал на прощанье, что сестра сидит в кабинете и пишет объяснение.
– У него пока нет имени, – говорит Элинор. – Мы обязательно выберем ему имя, но вначале нужно дождаться папиного возвращения. Как ты думаешь?
– Все кончено, крутанули,— сказал Глаз в камере. Он бухнулся на нары и часа полтора пролежал ничком. Мужики не беспокоили его.
К вечеру он пришел в себя. А утром уже шутил.
– Папа, – повторяет Мейбл. – Папа, папа. – Она проверяет звучание этого слова, как будто успела забыть отца. – А как младенец здесь оказался?
Мейбл поворачивается к матери и не видит, как та и Роуз переглядываются.
– Нам его принес добрый аист. Это такая большая птица. Принес завернутым в одеяло и положил в саду под кустом крыжовника, – объясняет Элинор. – Что ты об этом думаешь?
4
У Мейбл округляются глаза. Элинор улыбается:
В камерах прибавилось народу. Они были переполнены. Скоро будет этап. И Глаз думал: «Все, все, в … их всех, но с этого этапа я убегу. Терять мне не … Три есть и статья до пятнадцати. Мне, в натуре, больше десяти не дадут. Остается семь. За побег статья до трех. Все равно сто сорок шестая перетягивает. Авось посмотрю волю. Напьюсь. Если все будет в ажуре — рвану на юг».
И Глаз вспомнил из песни куплет:
– Вот так, по волшебству, он здесь появился! Тебе нравится братик?
О город Гагры, о пальмы в Гаграх,
Кто побывал, тот не забудет никогда.
Мейбл задумывается.
Здесь здорово ласкают, силы набирают,
– Пока не знаю, – честно отвечает она. – Но как он здесь оказался? – повторяет она свой вопрос.
Здесь всюду женщины, и плещется вино.
Ему представилось море. Залитый солнцем пляж. И кругом — женщины. «Какую-нибудь уломал бы… Объяснил бы, что я только с тюрьмы. Мне надоела тюряга, опостылела зона. На худой конец, нашел бы какую нибудь шалаву. Жучку. Бичевку. И балдел бы: рядом — женщина, рядом — море, рядом — валом вина.
– Видишь ли… – начинает Элинор. – Обо всем этом ты узнаешь, когда вырастешь. А сейчас я хочу, чтобы ты была для него хорошей старшей сестрой. Сможешь?
Поймают — ну и… По этапу прокачусь. Следствие подзатянется. В зону идти не хочется. В тюрьме, в КПЗ, на этапах веселее. В зоне еще насижусь. Тем более если червонец припаяют».
– Да, – кивает Мейбл и, помолчав, добавляет: – Он тоже может играть с Пруденс.
– Женя,— тихо сказал соседу.— Базар есть. Иди сюда.
Женя спрыгнул с нар.
Она поднимает куклу. В горле Элинор встает комок. Она чувствует подступающие слезы. Мейбл засовывает в рот большой палец.
– Ну!