Король Генрих Четвертый.


Художник John Gilbert, гравер Dalziel Brothers, 1865.


Генрих Четвертый. Часть вторая

Пьеса начинается с пролога, во время которого на сцену выходит актер, олицетворяющий Молву, и произносит монолог о фейковых новостях. Классно, правда? Итак,

Пролог


Уоркуорт. Перед замком Нортемберленда



Входит

Молва

в одежде, сплошь разрисованной языками.


В монологе Молвы две составляющие. Первая обрисовывает нам механизм формирования и распространения информации (любой: правдивой, ложной, слухов, сплетен), вторая же имеет непосредственное отношение к предстоящим событиям в пьесе.

Молва позиционирует себя как носителя именно фейковых новостей, то есть ложной информации:




На языках моих трепещет ложь:


Ее кричу на всех людских наречьях,


Слух наполняя вздорными вестями.




Это у нее хобби такое: ни слова правды, иначе будет скучно.

– Если где-то вражда не дает людям спокойно жить, я всем талдычу сладкие байки о мире и полном благополучии. Или вот еще вариант: я кричу на всех углах, что враг уже у ворот и нужно скорее вооружаться и обороняться, хотя совершенно точно знаю, что от этого врага нет никакой опасности, а настоящая угроза таится совсем в другом. Молва – она же как труба, «в нее дудят догадки, подозренья и зависть». Да в нее трубить-то – много ума не надо, любой справится, вот толпа на ней и играет.

Далее Молва сообщает нам то, что мы уже и так знаем из первой пьесы: в битве при Шрусбери победу одержал король Генрих Четвертый; Генри Перси Горячая Шпора повержен; восстание подавлено.

– И с чего это я вдруг решила сказать правду? – удивляется сама себе Молва. – Нет уж, я должна раструбить совсем о другом: Хотспер убил принца Генриха, а король пал от руки Дугласа. Именно это я и разнесла по всем селеньям от Шрусбери до того замка, где отец Хотспера, граф Нортемберленд, валяется в постели и прикидывается больным. Гонцы один за другим на всех парах мчатся к замку и докладывают Нортемберленду ту дребедень, которую я им на уши навешала. А сладкая ложь, как известно, намного опаснее и хуже горькой правды.




Мчатся к замку


Усталые гонцы и все приносят


Лишь вести, что слыхали от меня, —


Из лживых уст Молвы рассказ отрадный,


Что много хуже правды беспощадной.





Уходит.


Оказывается, Шекспир уверен, что Нортемберленд ни от какой болезни не страдал, а банально симулировал, чтобы уклониться от участия в боевых действиях. Если его сын Генри Перси Горячая Шпора выиграет сражение, то «ах, как жаль, что я так не вовремя заболел, но ты молодец, сынок, и без меня справился»; а уж коль проиграет, то «я ни при чем, я с самого начала был против этой затеи». В источниках эта версия никакого подтверждения не находит, точно известно только одно: 1-й граф Нортемберленд действительно не принимал участия в битве при Шрусбери 21 июля 1403 года.

Акт первый

Сцена 1


Там же


Входитлорд Бардольф.

Ох, не запутаться бы нам! Лорд Бардольф – реальное историческое лицо, он понадобился Шекспиру для сюжета. И как быть, если среди персонажей уже есть Бардольф, один из дружков принца Генриха и Фальстафа? Эти два Бардольфа так и будут смущать невнимательного читателя на протяжении всей пьесы. Не упустите: один из них – лорд, а другой – просто Бардольф.

Томас Бардольф, 5-й барон Бардольф, родился в 1369 году, на момент текущих событий ему исполнилось 33 года. Он принадлежал к богатой семье, имевшей большую власть в Восточной Англии. Томас служил королю Ричарду Второму, был вместе с ним в Ирландии в 1399 году, когда начался мятеж Генриха Болингброка. Тут лорд Бардольф кинул своего патрона-короля и переметнулся к Генриху, который, став королем Генрихом Четвертым, в благодарность за поддержку включил Томаса в состав Тайного совета. Сначала все шло более или менее ровно, король проявлял благосклонность к лорду Бардольфу, но потом все, как обычно, уперлось в деньги. В результате Бардольф оказался в оппозиции Генриху и примкнул к мятежу Вустера, Нортумберленда и Хотспера.

Появившись на сцене, лорд Бардольф зовет привратника и спрашивает, где граф. Привратник впускает его, интересуясь:

– Как о вас доложить?

– Скажи, что лорд Бардольф пришел.

– Граф гуляет в саду. Вы постучите в ворота, он сам и выйдет.


Входит

Нортемберленд

. Привратник больше не нужен, поэтому он тихо уходит.


– Что скажете, лорд Бардольф? Какие новости? – спрашивает Нортемберленд.

– Я привез из Шрусбери точную информацию.

– Надеюсь, хорошую?

– Лучше не бывает! – радостно рапортует лорд Бардольф. – Король серьезно ранен, почти смертельно, а ваш сын собственноручно убил принца Гарри. Оба Блента убиты Дугласом. Юный принц Джон Ланкастерский бежал вместе со Стаффордом и Уэстморлендом. А еще ваш сынок, лорд Перси, взял в плен этого толстого борова, сэра Джона, дружка принца Гарри Монмута. Такой блестящей победы в истории еще не было!

«Оба Блента»? Нам показали гибель только одного из них, которого Дуглас по ошибке принял за короля Генриха Четвертого. Стало быть, в сражении принимал участие еще один Блент, вероятно, родственник убитого. Судя по тому, что какой-то Блент указан в списке действующих лиц, этот родственник вполне себе жив-здоров. А вот Стаффорд, который якобы бежал вместе с принцем Джоном Ланкастерским и Уэстморлендом, как раз убит все тем же Дугласом и все по той же причине: он был одним из двойников короля и пал жертвой ошибки.



Лорд Бардольф и граф Нортемберленд.


Художник Henry Courtney Selous, 1860-е.




– Вы точно знаете? Вы были в Шрусбери на поле битвы? Своими глазами видели? – недоверчиво уточняет Нортемберленд.

– Нет, я сам не был, но мне рассказал один уважаемый человек, родовитый дворянин. Он ручался, что говорит правду.

В общем, «я сам не слышал, как поет Карузо, но мне Изя по телефону напел».

Нортемберленд видит приближающегося человека и говорит:

– А вот и Треверс, мой слуга, я его во вторник отправил за новостями.

ВходитТреверс.

– Так я его видел на дороге и обогнал, – говорит Бардольф. – Он знает ровно столько, сколько я сам ему и рассказал, ничего нового у него быть не может.

Но у Треверса, как выясняется, сведения совсем другие. То есть сначала некий встретившийся в дороге дворянин сказал, что все хорошо и мятежники одержали победу (вероятно, этим дворянином как раз и был лорд Бардольф), поэтому Треверс не стал продолжать путь, а повернул назад, чтобы поскорее доложить хозяину. Но тут другой путник остановился, чтобы спросить дорогу, и на вопрос Треверса о вестях из Шрусбери поведал, что восстание подавлено, а «юный» Перси Горячая Шпора погиб.

Нортемберленд в ужасе от таких новостей, но Бардольф уверяет графа, что это все неправда.

– Милорд, я вам клянусь: все в порядке! Если окажется, что ваш сын не победил, я готов последнюю рубаху с себя снять.

– Почему же тогда тот человек сообщил о поражении?

– Да кто он вообще такой? – возмущается Бардольф. – Небось какой-нибудь проходимец, скакал на украденном коне, его спросили – он и ляпнул наобум первое, что в голову пришло. Вот еще один гонец прибыл, мы сейчас у него спросим.

ВходитМортон.

Нортемберленд с тревогой видит, что выражение лица вошедшего не предвещает ничего хорошего.

– Ты из Шрусбери? – спрашивает он.

– Да, бежал оттуда.

– По твоему лицу уже видно, что ты мне скажешь. Сначала будешь рассказывать, как доблестно сражались мой сын и Дуглас, заморочишь мне голову похвалами, а потом с размаху прихлопнешь, мол, и сын мой, и брат, и все убиты. Так ведь?

– Не совсем, – признает Мортон. – Дуглас жив, и ваш брат пока тоже живой, а вот ваш сын…

Получается, Мортон знает, что Вустер и Дуглас попали в плен, а вот о том, что Вустера казнили, он не в курсе. На самом деле Томас Перси, граф Вустер, был казнен через два дня после пленения. Если Мортон сбежал из Шрусбери сразу же, как только стало ясно, что мятежники проиграли, то есть до казни Вустера, то понятно, почему его сведения не вполне точны.

Мортон не успевает договорить, что же там такое с сыном Нортемберленда, поскольку граф прерывает его:

– Неужели мой сын погиб? Нет, Мортон, я не хочу этого слышать, скажи, что предчувствие меня обмануло. Я порадуюсь своей ошибке, а тебя щедро награжу.

– Мне боязно вам перечить, но… Вы не ошиблись, к сожалению, – признается Мортон.

Нортемберленд в отчаянии, он не хочет верить в смерть сына, и его короткий монолог полон противоречий: «И все ж не говори, что Перси мертв» – «Коль убит он, скажи».

– Приносить дурные вести – неблагодарный долг, – удрученно констатирует граф.

Бардольф продолжает гнуть свое:

– Я не верю, что ваш сын умер.

Мортон собирается с духом и наконец рассказывает все в подробностях. В общем-то, излагать его слова смысла нет, мы с вами все видели-читали в предыдущей пьесе: принц Генрих в отчаянной схватке убил Гарри Перси; солдаты, потеряв своего лидера, утратили кураж и кинулись прочь с поля боя; Дуглас убил трех двойников короля; Вустер взят в плен; Дуглас попытался сбежать, но оступился, упал, потерял скорость и тоже оказался в руках врагов.

Ах, этот отважный, но невезучий Дуглас! Вроде в предыдущей части убитых двойников нам показали только двоих. Оказывается, был и третий?

– В конечном счете король одержал победу и отправил против вас войска под руководством принца Джона Ланкастерского и графа Уэстморленда. Вот и все новости, – заканчивает Мортон свое печальное повествование.

Нортемберленд произносит исполненную горечи и муки речь, из которой следует, что гибель сына порождает в нем ярость, придающую сил, несмотря на болезнь.

– Прочь, костыль презренный! Прочь, колпак больного! Пора надевать кольчугу и идти в бой. Пусть мир рухнет и начнется кровавая битва!

Вот насчет костыля любопытно. Так все-таки притворяется граф больным или нет? Если он симулирует, то, выходит, достаточно искусно, даже с костылем ходит. Или у него и вправду какая-то серьезная травма? Но, в отличие от первой пьесы, об утрате конечности здесь речь почему-то не идет.

– Не горячитесь так, милорд, вам вредно волноваться, – уговаривает его Треверс.

– Да, граф, сохраняйте благоразумие, – вторит ему лорд Бардольф.

Мортон тоже вносит свою лепту в попытки успокоить Нортемберленда:

– Вы погубите себя, если будете предаваться такой скорби, а ведь от вашего здоровья зависит жизнь ваших приверженцев, не забывайте. Когда вы принимали решение начать вооруженное восстание, вы же наверняка много раз все обдумали и взвесили и вы должны были понимать, что ваш сын может погибнуть. Вы не могли этого не предвидеть и все равно послали его сражаться. Так что теперь случилось? Разве восстание принесло что-то такое неожиданное, чего вы не предусмотрели?

– Мы все, кто пошел за вами, понимали, что шансов погибнуть у нас в десять раз больше, чем шансов победить, но мы все равно пренебрегли опасностью и решились выступить, – подхватывает лорд Бардольф. – Да, сейчас мы проиграли, но мы рискнем всем, что у нас есть, и предпримем новую попытку.

– Правильно! Сейчас самое время! – одобрительно восклицает Мортон. – У меня есть проверенная информация, что архиепископ Йоркский уже собрал прекрасно экипированное войско. Не забывайте, что архиепископ не только светский чиновник, он еще и духовное лицо, и его слово – слово пастыря, оно имеет куда больший вес, чем ваше или вашего сына. Ваш сын управлял только физическими телами бойцов, потому что они не понимали смысла самого восстания, не понимали, за что бьются. Им велели – они и сражались, примерно так же, как больной пьет микстуру, не понимая, из чего она состоит и как подействует на организм. Врач прописал – он и пьет, ни во что не вникая. Так и бойцы вашего сына: они отдали в его распоряжение только свои мечи, но их умы и сердца в борьбе не участвовали. А теперь архиепископ своим участием освятил мятеж, понимаете, в чем разница? Теперь мятеж считают святым и праведным, теперь в него вовлечены не только тела, но и души участников.

– Да, – отвечает Нортемберленд, – я знал про Йорка и его войска, но от горя все позабыл. Пойдемте обсудим стратегию возмездия и средства обороны. Разошлем гонцов к тем, кто нам верен. Таких людей осталось мало, и они все нам очень нужны.


Уходят.


Сцена 2


Лондон. Улица



Входит

сэр Джон Фальстаф

в сопровождении

пажа

, который несет его меч и щит.


И снова авторская ремарка в оригинале не совпадает с переводом: никаких «сэров Джонов» у Шекспира нет, этот персонаж по-прежнему просто Фальстаф. Вероятно, в русскоязычном издании нам хотят дать понять, что битва при Шрусбери все-таки не прошла для Фальстафа бесследно: кое-какие почести он все же получил. Вот и паж при нем. Хотя Азимов сомневается в том, что паж – настоящий[12].

Сцена длиной в 8,5 страницы, сами понимаете, прозаическая, поэтому пересказ будет весьма приблизительным и сильно сокращенным.

Фальстаф, судя по всему, посылал доктору свою мочу на анализ и теперь спрашивает у пажа, что же сказал лекарь. Оказалось, что моча сама по себе хорошая, а вот ее владелец – обладатель целой кучи болезней. Вероятно, в этом месте публика должна разразиться хохотом. Сэр Джон рассуждает о том, что люди любят позубоскалить на его счет, потому что сами не в состоянии выдумать ничего смешного. Он же считает себя необыкновенно остроумным, а тот факт, что его существование дает пищу для остроумия других, считает своей огромной заслугой.

Из дальнейших слов Фальстафа мы узнаем, что паж и в самом деле не очень-то настоящий: это маленький мальчишка невысокого роста, которого принц Генрих прислал в качестве слуги. Фальстаф, конечно, недоволен, что слуга у него такой смехотворный, и всячески поносит своего благодетеля-принца. И вообще все идет не так, как сэр Джон себе намечтал: торговец тканями не желает считаться с воинскими заслугами благородного рыцаря Фальстафа и не продает атлас в долг, а требует обеспечения. Бардольф (не путать! Это дружок Фальстафа, а не лорд), которого отправили покупать коня для сэра Джона, собирается приобрести скакуна не в дорогой конюшне, а на скотном дворе в Смитфилде, где, как известно, торгуют недобросовестные барышники. Одним словом, никакого уважения!

Входитверховный судья с помощником.

Фальстаф пытается уклониться от встречи с судьей, но судья замечает тучную фигуру и спрашивает у своего помощника: не тот ли это человек, который обвинялся в грабеже?



Фальстаф и судья.


Художник Henry Courtney Selous, гравер George Pearson, 1860-е.




– Тот самый, милорд, – отвечает помощник. – Но потом он отличился под Шрусбери, а теперь его посылают с поручением к принцу Джону Ланкастерскому.

И чем же это наш Фальстаф так отличился в битве? В первой пьесе нам показали, что он всячески избегал опасности, трусил и прятался, зато врал о своих подвигах вдохновенно и изобретательно. Вероятно, кое-каким из этих выдумок все-таки поверили.

Судья требует привести к нему Фальстафа, который начинает валять дурака, вступает в «смешной» диалог с помощником, одним словом, предпринимает все возможное, только бы не оказаться пред очами верховного судьи. Однако ничего у него не выходит, судья все-таки добирается до сэра Джона. Оказывается, после той истории с грабежом (из первой пьесы) судья посылал за Фальстафом, чтобы призвать его к ответу, но толстяк не явился. Это было еще до битвы при Шрусбери. Фальстаф не желает обсуждать вызов в суд, который он в свое время проигнорировал, строит из себя глухого и морочит судье голову разговорами об апоплексии, якобы приключившейся с королем. Судья в конце концов теряет терпение и начинает «предъявлять»: во-первых, Фальстаф не явился по вызову к судье; во-вторых, он ведет распутный образ жизни; в-третьих, он, не имея достаточно средств, позволяет себе огромные траты и влезает в долги; в-четвертых, он совратил молодого принца с пути истинного. Конечно, заслуги в битве при Шрусбери несколько сгладили бесконечные прегрешения сэра Джона, особенно его подвиги при разбойном нападении в Гедсхиле, но он должен понимать: все это сошло ему с рук только потому, что времена сейчас неблагополучные. В другое время за то, что натворил, он бы поплатился жизнью.

– Впредь ведите себя смирно, – говорит судья. – Не нарывайтесь. И перестаньте всюду таскаться за молодым принцем.

В ответ на каждую реплику судьи у Фальстафа находится короткий или длинный ответ, который призван вызывать смех у публики. Он острит, играет словами, каламбурит.

Из слов судьи мы узнаем, что королю удалось-таки разлучить Фальстафа с принцем Генрихом и теперь бравого вояку посылают с войском под предводительством принца Джона Ланкастерского разбираться с архиепископом Йоркским. Мы-то думали, что Генрих действительно завязал с разгульным образом жизни, как и обещал, но нет: так называемая разлука – вынужденная. Вы же помните, что после сражения король отправляет младшего сына, Джона, вместе с Уэстморлендом в Йорк, а сам со старшим сыном, Генрихом, намерен отправиться в Уэльс повоевать против Глендаура и Мортимера. Тогда у меня возникает вопрос: а за каким это молодым принцем всюду следует Фальстаф? Ведь судья утверждает именно это… За Джоном Ланкастерским, что ли? Вроде об этом вообще речи не было. Шекспир показывает нам Джона приличным мальчиком, не склонным к сомнительным забавам. За Генрихом? А как это может быть, если король все-таки разлучил друзей? В общем, ничего не понятно.

– Ну, будьте честным человеком, будьте честным, и да благословит господь ваш поход, – напутствует судья сэра Джона.


Верховный судья и его помощник уходят.


Фальстаф спрашивает у пажа, много ли осталось денег. Оказывается – совсем мало, сущие гроши. Сэр Джон сетует на то, что никак не может вылезти из долгов, и отправляет пажа с письмами. Одно предназначено принцу Джону Ланкастерскому, второе – некоей миссис Урсуле, которой Фальстаф уже давно и регулярно обещает жениться.


Паж уходит.


И опять в моей неугомонной голове рождается вопрос: а что, принц Джон тоже в Лондоне? Не идет с армией в Йорк? Или уже вернулся, разгромив Нортемберленда, архиепископа Йоркского и прочих бунтовщиков? Можно, конечно, допустить, что Джон Ланкастерский все еще в походе, но тогда мальчонка-паж уж точно не может доставить ему письмо, слишком мал он, чтобы проделать длинный путь верхом. Стало быть, принц у нас где-то здесь, поблизости, в шаговой доступности.

Фальстаф же, прежде чем покинуть сцену, жалуется на подагру, из-за которой у него страшно болит палец на ноге.

– Но не беда, если я буду прихрамывать: свалю все на войну, и тем больше прав у меня будет на пенсию. Умный человек все обратит себе на пользу, – оптимистично заявляет он.


Уходит.


Сцена 3


Йорк. Архиепископский дворец


Входятархиепископ Йоркский, лорд Хестингс, лорд Маубрей и лорд Бардольф.

Если вы еще не забыли пьесу «Ричард Второй», то легко вспомните Томаса Моубрея (Маубрея), герцога Норфолка, который публично поссорился с Генрихом Болингброком, после чего оба они были отправлены в изгнание. Генрих вскоре вернулся за отцовским наследством, поднял бучу, сверг короля Ричарда и сам уселся на трон, став Генрихом Четвертым, а Томас Моубрей умер в Венеции, прожив в изгнании всего год. Вспомнили? Так вот, нынешний Томас Маубрей – это его сынишка. Родился он в 1385 (по некоторым источникам – в 1386) году, то есть на момент описываемых событий ему 17–18 лет. После смерти отца в сентябре 1399 года Томас унаследовал звание маршала Англии и почти все титулы (граф Норфолк, граф Ноттингем, барон Сегрейв, барон Моубрей), кроме самого главного: стать герцогом Норфолком ему не дали. Графом – да, можно, а герцогом – нет. То есть доходов от обширных земель ему не видать как своих ушей. Другие земли, тоже, надо сказать, немаленькие, Томасу оставили, но он хотел получить все, что было у отца, в том числе и ту часть, которую конфисковала корона. И титул, само собой. Сами понимаете, юноша был ужасно обижен на короля, поэтому нет ничего удивительного, что он оказался в стане мятежников.



Архиепископ и лорды.


Художник Henry Courtney Selous, гравер R. S. Mar-riott, 1860-е.




Кто таков лорд Хестингс (Гастингс) – установить трудновато. Дело в том, что старшая ветвь знатного и древнего рода Гастингсов угасла в 1389 году, то есть за 14 лет до событий, которые мы разбираем: последний Джон Гастингс был убит на турнире в возрасте 17 лет, не оставив потомства. На титул барона Гастингса стали претендовать разные родственники, которые много лет спорили между собой в суде. Судебное решение было вынесено только в 1410 году, то есть получается, что в период около 1403 года титул «барон Гастингс» по закону не принадлежал никому. Но ведь Шекспир именует этого персонажа «лордом», стало быть, какой-то титул у него все-таки есть, иначе был бы просто «сэром». На всякий случай предлагаю не ассоциировать лорда Хестингса с какой-то реальной исторической фигурой, чтобы не попасть впросак.

Ну а Ричарда ле Скрупа, архиепископа Йоркского, и лорда Бардольфа вы уже и так знаете.

Архиепископ обращается к присутствующим:

– Что ж, цели поставлены, средства понятны. Как вы считаете, мы можем добиться успеха? Лорд-маршал, каково ваше мнение?

– С причинами для восстания я полностью согласен, но хотелось бы знать, как и чем еще мы могли бы подкрепить свои силы, чтобы уверенно сражаться с королем. У него мощное войско, – отвечает Маубрей.

– У нас по спискам примерно двадцать пять тысяч отлично подготовленных солдат, – докладывает Хестингс. – Но мы ждем подкрепления от лорда Нортемберленда, который рвется отомстить за смерть сына.

– Теперь вопрос только в том, можем ли мы начинать сражение теми силами, которые у нас уже есть, или все-таки лучше подождать войска Нортемберленда, – говорит Бардольф.

Хестингс уверен, что без Нортемберленда они не справятся.

– Вот о том и речь, – констатирует лорд Бардольф. – Если мы слишком слабы, то нужно сидеть тихо и не высовываться, пока не подойдет подкрепление. В таком кровавом деле нельзя допускать ошибок и неверных расчетов.

Архиепископ полностью согласен:

– Вы правы, милорд. Как раз это и погубило Хотспера в битве при Шрусбери.

– Именно! – подхватывает Бардольф. – Он мечтал невесть о чем, надеялся непонятно на что, рассчитывал на войско, которое оказалось никуда не годным. Хотспер пошел вслед за своим буйным воображением и в итоге отправил своих солдат на смерть. И сам погиб вместе с ними.

– Но тем не менее планирование и учет возможной поддержки – дело полезное, – замечает Хестингс.

Но у лорда Бардольфа другая точка зрения, он в данной ситуации – жесткий реалист, который хочет опираться только на многократно проверенную информацию. Кстати, это весьма странно, учитывая его поведение в той сцене, где он настойчиво распространяет фейки об итогах сражения. Или Шекспир хочет нам показать, что ситуация с ложными сведениями обернулась для лорда Бардольфа горьким уроком и теперь он дует на воду? Так или иначе, автор пьесы ярко показывает нам силу Молвы: если уж такой образованный дворянин, как лорд Бардольф, повелся, то какой спрос с простых англичан!

– В такой войне, как наша, мы не имеем права надеяться на помощь и строить планы исходя из возможной поддержки, – твердо говорит он. – Нельзя жить надеждой, это опасно. Когда мы весной смотрим на почки, мы, конечно, надеемся, что потом из них появятся плоды, но шансы, что грянет мороз и плоды не вызреют, ровно такие же, пятьдесят на пятьдесят. Если вы решите строить дом, то что будете делать? Правильно, сначала исследуете почву, потом пригласите специалиста, который начертит план, потом составите смету, прикинете, хватит ли денег. Ежели окажется, что денег не хватает, то либо переделаете планировку дома, чтобы он стал поскромнее, либо вообще бросите всю затею. А мы с вами не просто дом строим, мы хотим разрушить государство и построить новое! Значит, мы непременно должны исследовать почву, подготовить чертеж, узнать мнение специалистов: хватит ли нам сил и средств. В противном случае «сильны мы будем только на бумаге, владея именами, не людьми». И в результате нам придется бросить недостроенное здание. Разве это правильно?

Хестингс, однако, не сдается.

– Ладно, допустим, надежды нас обманут и подкрепление не придет. Но я считаю, что у нас достаточно солдат, чтобы смело вступать в бой с королевскими силами. Сами справимся.

Эк он, однако, осмелел! Только что ведь утверждал, что без солдат Нортемберленда они не справятся, а теперь что? Переобулся в воздухе? Или у него такой стиль: внимательно выслушать длинные речи участников обсуждения и кратко сказать что-нибудь наперекор?

– А что, у короля тоже всего двадцать пять тысяч бойцов, как и у нас? – спрашивает лорд Бардольф.

– Да, точно не больше, а я думаю, что даже и меньше, – уверенно отвечает Хестингс. – В стране неспокойно, и король вынужден разделить свою армию на три части: одна пойдет сражаться с французами, вторая – с Глендауром в Уэльсе, так что на войну с нами останется только третья часть. Такое разделение ослабит его армию, да и в казне у короля пусто.

Архиепископ согласен с тем, что королевская армия в настоящий момент не представляет большой опасности:

– Он не соберет все силы в один кулак, чтобы двинуться на нас, так что бояться нечего.

– Совершенно верно, – подтверждает Хестингс. – Если он решит направить против нас всю мощь, то оставит без прикрытия тылы со стороны Франции и со стороны Уэльса. Он же не идиот, чтобы так поступить!

– Кто возглавляет полки, которые идут на нас? – спрашивает лорд Бардольф.

– На нас идут Джон Ланкастерский и Уэстморленд, – докладывает Хестингс. – В Уэльс король пойдет сам вместе с принцем Гарри, а кого назначили на французское направление – я не знаю.

Значит, Джон Ланкастерский и Уэстморленд уже «идут». Так куда же Фальстаф посылал маленького пажа с письмом? Загадка!

– Тогда приступим! – решается архиепископ. – Нужно довести до широких народных масс цель нашего восстания.

А далее произносит речь, в которой содержатся основы политологии и социологии, поэтому рекомендую всем интересующимся ознакомиться с ней в оригинале или в русском переводе, не ограничиваясь моим вольным пересказом.

– Народу надоело неистово любить и поддерживать короля, «и от избранника его тошнит». Здание, основанное только на любви толпы, крайне ненадежно и неустойчиво. Пустоголовое быдло радостно превозносило Генриха Болингброка и хотело, чтобы он стал королем. Ну вот, народ получил то, что хотел, Болингброк стал нашим правителем. И что? Чернь так объелась этим королем, что ее теперь блевать тянет. А ведь с Ричардом Вторым произошло в точности то же самое: чернь обожралась им и в конце концов изрыгнула. А «теперь изблеванное» ищет «с воем, чтобы пожрать». Пока Ричард был жив, народ желал, чтобы он поскорее помер, а теперь, накушавшись досыта Генрихом, все вспомнили про Ричарда и снова хотят его. Прямо влюбились в покойника! Все мастера сожалеть о прошлом и мечтать о будущем, а настоящее никому не нравится. Вот какова природа человека!


О дух людской! Что будет иль что было —



Желанно всем, а что теперь – не мило.


– Так что, стягиваем войска и готовимся к походу? – уточняет Маубрей.

– Нужно торопиться, медлить нельзя! – откликается Хестингс.


Уходят.


Акт второй

Сцена 1


Лондон. Улица


ВходятхозяйкаиФенгсо слугой мальчиком, затемСнер.

Фенг и Снер – помощники шерифа. Хозяйку зовут миссис Куикли, это все та же дама, которая и в предыдущей пьесе появлялась в качестве хозяйки трактира в Истчипе. В списке действующих лиц ее имя указано, но в самом тексте она по-прежнему называется просто «Хозяйкой».

Эта сцена, равно как и следующая, – прозаические, они предназначены для увеселения публики.

Из разговора хозяйки с помощниками шерифа мы узнаем, что она подала жалобу на сэра Джона Фальстафа, который задолжал ей кучу денег и не отдает. Фальстафа предстоит арестовать, но миссис Куикли предупреждает, что это дело непростое: сэр Джон чуть что – сразу хватается за кинжал и «кидается на всех как дьявол», не щадя ни мужчин, ни женщин, ни детей.

ВходятФальстаф, паж и Бардольф.

В ответ на объявление об аресте Фальстаф затевает свару, обзывает хозяйку разными обидными словами, та тоже в долгу не остается.

А тут откуда ни возьмись входит верховный судья с полицейскими. Хозяйка бросается к нему за защитой, а судья удивляется: почему Фальстаф все еще в городе? Ему давно пора быть на пути в Йорк вместе с войском. Миссис Куикли снова принимается жаловаться на сэра Джона, который питается в долг и не платит, задолжал уйму денег, а кроме того, обещал на ней жениться. Фальстаф по своему обыкновению пытается отбрехаться, однако судью на кривой козе не объедешь.

– Сэр Джон, я отлично знаю вашу способность извращать истину. Ни ваш самоуверенный вид, ни поток слов, который вы извергаете с наглым бесстыдством, не заставят меня отступить от строгой справедливости. Вы, как мне представляется, злоупотребили доверием этой податливой женщины, заставив ее служить вам и кошельком и собственной особой, – сурово произносит он. (Для придирчивых знатоков синтаксиса: по правилам после слова «кошельком» должна стоять запятая, но в книге, изданной в 1959 году, этой запятой нет, а цитаты я привожу именно по этому изданию и не считаю возможным что-либо менять.)

Судья велит Фальстафу вернуть долг и чистосердечно покаяться перед миссис Куикли за причиненное ей зло. Фальстаф упирается, но судья непреклонен.



Фальстаф и миссис Куикли.


Художник Henry Courtney Selous, гравер Burgess, 1860-е.




И тут у сэра Джона появляется очередной план. Он отводит в сторону хозяйку и что-то шепчет ей на ухо. Судя по всему, он просит, во-первых, отозвать жалобу, а во-вторых, срочно дать ему в долг большую сумму, потому что наклевывается хороший доход и он сегодня же вечером все ей вернет. Ну и женится, само собой. При этом клянется словом дворянина. Хозяйка колеблется, ведь, чтобы выполнить просьбу, ей придется заложить серебряную посуду и стенные ковры.

– Стаканы – вот что нужно для питья, их ты сохранишь, а стены – фигня, их можно раскрасить картинками, совсем не обязательно прикрывать коврами, – легкомысленно заявляет Фальстаф и заверяет хозяйку, что все будет в порядке.

Но она все равно сомневается и предлагает сэру Джону обойтись меньшей суммой, ведь серебряную посуду так жалко!

Фальстаф делает вид, что разочарован и обижен:

– Ну и ладно, обойдусь без твоих денег. «А ты как была, так и останешься дурой».

Эдак и без жениха можно остаться! И миссис Куикли решается:

– Ладно, я раздобуду вам денег, хотя бы мне пришлось заложить мои платья.

И тут же, угодливо заглядывая в глаза, спрашивает:

– Надеюсь, вы придете ужинать? Вы ведь разом со мной расплатитесь?

Она даже предлагает пригласить на ужин некую Долль Тершит. Ну на все готова ради этого пройдохи! Фальстаф клянется и божится, что обязательно расплатится, при этом шепотом велит Бардольфу следовать по пятам за миссис Куикли.


Хозяйка, Бардольф, полицейские и паж уходят.


Пока происходила эта душераздирающая сцена банальной мошеннической разводки, появился некто Гауэр, который в списке действующих лиц обозначен как «приверженец короля». Он передает верховному судье письмо и сообщает, что скоро прибудет король с принцем Гарри. За то время, что Фальстаф морочил голову хозяйке, судья, видимо, успел ознакомиться с письмом (авторских ремарок на этот счет нет, поэтому нам остается только догадываться, что там происходит) и говорит Гауэру:

– Да уж, новости могли бы быть и получше. Где король сегодня ночевал?

– В Безингстоке.

– С ним вся армия идет?

– Нет, – отвечает Гауэр, – полторы тысячи пехотинцев и пятьсот всадников король отправил на подмогу принцу Джону для борьбы с Нортемберлендом.

– Я понял, – говорит судья. – Пойдемте, я дам вам письма для отправки.

Во время этого диалога Фальстаф несколько раз пытается влезть со своими вопросами: какие новости? Все ли благополучно у короля? Возвращается ли он из Уэльса? Никаких ответов он, естественно, не получает, на него просто не обращают внимания. Тогда сэр Джон начинает довольно назойливо приглашать Гауэра сперва отобедать вместе с ним, потом отужинать. Гауэр вежливо и сдержанно отказывается, а судья недовольно отчитывает Фальстафа за дурные манеры. И вообще, Фальстафу следовало бы уже давно заниматься вербовкой солдат в графствах по пути в Йорк, а не слоняться по Лондону.


Уходят.


Прежде чем перейти к следующей сцене, предлагаю навести хотя бы минимальный порядок в описанных Шекспиром событиях. Понятно, что, поскольку образ толстяка Фальстафа очень полюбился публике, драматург решил развить успех и до отвала насытить вторую пьесу эпизодами с участием сэра Джона. Собственно говоря, складывается впечатление, что вся вторая часть «Генриха Четвертого» написана исключительно ради Фальстафа, а все остальное «про политику и всякое умное» приделано кое-как на живую нитку. Но даже в этом хаотическом «кое-как» следует попытаться отыскать логику и выстроить последовательность событий.

Итак, битва при Шрусбери состоялась 21 июля 1403 года. Сразу же по окончании сражения король прямо там, в полевом лагере, принимает решение немедленно двигаться в Уэльс, чтобы разобраться с оставшимися участниками мятежа – Глендауром и «наследником престола» Мортимером. Этим займется он сам вместе со старшим сыном Генрихом, принцем Уэльским, а младшему сыну Джону Ланкастерскому и графу Уэстморленду поручает выдвигаться на север Англии, в Йорк, и решить вопрос с Нортемберлендом и прочими приспешниками восставших. Шрусбери находится всего в 16 км к востоку от границ Уэльса, то есть Генриху Четвертому и принцу Уэльскому добираться недалеко. Можно предположить, что пока принц Джон и Уэстморленд плетутся в северную часть страны, король успел как-то повоевать в Уэльсе и уже возвращается в Лондон, ведь Безингсток (или Бейсингсток) – это чуть больше 70 км от столицы. Такой расклад, в принципе, можно принять, хотя и с очень большими натяжками. На самом деле от Шрусбери до Лондона около 250 км, а от Шрусбери до Йорка – 210–220 км, иными словами, на «повоевать в Уэльсе и почти вернуться» времени требуется все-таки больше, чем на дорогу до Йорка без всяких военных действий.

Но! Как известно из истории, второе восстание под руководством графа Нортемберленда началось в 1405 году, то есть через два года после битвы при Шрусбери. Если опираться на эту дату, то вполне понятно, что уэльская кампания Генриха Четвертого уже вполне могла бы закончиться, и возвращение королевских войск под руководством монарха и принца Уэльского выглядит достаточно логично. Однако в этой схеме совершенно необъяснимым является все, что связано с Фальстафом. Ему велено было отправляться в Йорк сразу после Шрусбери, прошло два года, а он туда не то что не дошел, он даже еще не начал идти. Это как? И войска Джона Ланкастерского тоже почему-то до сих пор не прибыли в Йорк и не начали там кровавые разборки с остатками бунтовщиков. Это ведь мы только из проверенных источников знаем, что второе восстание было через два года, Шекспир ничего этого зрителям-читателям не говорит, два года у него пропадают неизвестно куда, и получается, что повторная попытка мятежа готовилась прямо сразу после Шрусбери. Если «сразу» – тогда можно с грехом пополам объяснить, почему Фальстаф до сих пор отирается по лондонским кабакам и почему отправленная на север армия еще не встала лагерем в Йорке. Однако не очень понятно, по какой причине король и его старший сын уже возвращаются из Уэльса. Если же не «сразу», а все-таки «через два года», то неясно, почему Фальстаф все еще в Лондоне, а не с армией принца Джона, и почему сам принц Джон неизвестно чем занят.

Для справки отмечу, что сразу после битвы при Шрусбери Генрих Четвертый отправился на север, в Йорк, где граф Нортумберленд сдался ему, был отправлен в тюрьму и лишился всех владений (согласно хронисту Капгрейву, а также Д. Норвичу[13]). «Википедия», ссылаясь на другого хрониста, Томаса Уолсингема, описывает данный момент биографии несколько иначе: хотя графу Нортумберленду, который не участвовал в битве, удалось избежать обвинений в измене, он лишился ряда должностей и положения и был отправлен под домашний арест. В любом случае расправа с мятежным графом состоялась именно после Шрусбери. Покончив с Нортумберлендом, король двинулся на юго-запад, в Уэльс, провел там военные действия и вернулся в Лондон. Иными словами, блокирование оставшихся бунтовщиков проходило не параллельно, как у Шекспира, а последовательно, и принц Джон Ланкастерский в этом не участвовал.

В общем, обычная для Шекспира мешанина из дат и фактов.

Сцена 2


Лондон. Другая улица


Входятпринц Генрих и Пойнс.

Ну, стало быть, добрался наш принц до столицы наконец!

Пойнс – его дружок по кабацким забавам, мы его уже знаем по первой пьесе.

Генрих признается Пойнсу, что ужасно устал, хотя особе королевской крови подобное не к лицу. Более того, его одолевает желание выпить легкого пива, однако такие вкусы слишком низменны для человека его статуса.

– Значит, у меня совсем не королевские вкусы, – констатирует принц, нимало, впрочем, не печалясь по этому поводу.

Пойнс отмечает, что такая праздная болтовня плохо сочетается с доблестными подвигами принца на поле битвы. Ни один приличный принц не станет вести себя так, когда его отец тяжело болен. Получается, что Пойнс – ценитель «цельности образа».

Ого! Значит, король Генрих Четвертый не только «стар» (см. предыдущую пьесу), но и тяжко заболел. Напомню, он родился в 1367 году и ему на момент первого мятежа в 1403 году было 36 лет, на момент второго – 38. Да, по меркам того времени – уверенная зрелость, но уж точно не старость. Тут и еще один вопрос приходит в голову, но я задам его чуть позже.

Генрих оправдывается: как бы разгильдяйски он себя ни вел, но болезнь отца его очень печалит.


– Уверяю тебя, у меня сердце обливается кровью при мысли о том, как тяжело болен мой отец. Но в таком дурном обществе, как твое, у меня нет ни малейшей охоты обнаруживать свою грусть.


Они еще какое-то время перебрасываются ничего не значащими фразами, но вдруг видят Бардольфа (не лорда, а своего дружка) и маленького пажа, которого Генрих приставил к Фальстафу.

ВходятБардольф и паж.

Снова начинаются шуточки-прибауточки, потом Бардольф протягивает принцу письмо от Фальстафа. Генрих читает письмо вслух, в нем сэр Джон предупреждает своего друга о неблагонадежности Пойнса: «Он злоупотребляет твоей благосклонностью и так обнаглел, что клянется, будто ты собираешься жениться на его сестре Нелль». Ай да Фальстаф! Он еще и на друзей наушничает, нехороший человек!

Пойнс все отрицает, но мы не удивлены: от персонажа по имени сэр Джон Фальстаф пока не прозвучало ни одного слова правды.

Генрих выясняет у Бардольфа, что Фальстаф находится в Лондоне и сегодня вечером ужинает, как обычно, в Истчипе в компании гуляк, миссис Куикли и еще одной женщины по имени Долль Тершит. Ага! Стало быть, действие сейчас происходит в тот же день, что и склока с полицейскими. А ведь именно во время той склоки верховный судья получил письмо, в котором говорится, что король приближается к Лондону. Складываем два и два и получаем… что? Что Генрих Четвертый тяжело заболел в походе, на пути из Уэльса? Ни судья, ни принц Генрих ничего такого не подтверждают. Вот и вопрос, который я вам обещала задать чуть выше.

– Это что еще за тварь? – спрашивает Генрих, услышав незнакомое женское имя.

Получается, никаким другим словом, кроме как «тварью», по представлениям принца, нельзя назвать женщину, собравшуюся разделить ужин с сэром Джоном Фальстафом.

Паж поясняет, что Долль Тершит – приличная дама, родственница сэра Джона.

– Она такая же ему родственница, как приходская корова городскому быку, – язвительно отвечает принц и тут же предлагает учинить очередную каверзу, дабы поставить Фальстафа в неловкое положение, как это уже было в первой пьесе в ситуации с ограблением и нападением.

Он просит Бардольфа и пажа хранить молчание и ни в коем случае не говорить Фальстафу, что принц уже в Лондоне. А когда Бардольф и паж уходят, заявляет, что Долль Тершит – то, что в нынешнее время называется «плечевая», с чем Пойнс полностью согласен. Суть же замысленной каверзы состоит в том, чтобы тайком пробраться в трактир миссис Куикли, спрятаться в укромном месте и подсмотреть-подслушать, как ведет себя Фальстаф и что говорит, когда рядом нет его закадычных друзей.


Уходят.


Сцена 3


Уоркуорт. Перед замком



Входят Нортемберленд, леди Нортемберленд и леди Перси.


С леди Перси вы уже знакомы по первой части, это родная сестра «наследника престола» Мортимера, вдова погибшего Хотспера, сына Нортемберленда. А вот наличие леди Нортемберленд ставит меня в тупик. Генри Перси, 1-й граф Нортемберленд, был женат дважды. От первого брака у него имелись дети, в том числе и Хотспер, но супруга давным-давно умерла. Нортемберленд женился вторично и вторично же овдовел еще в 1398 году, то есть как минимум за 5, а то и за 7 лет до описываемых событий. Больше никаких жен, которые имели бы право официально именоваться «леди Нортемберленд», у графа не было. Что ж, давайте посмотрим, что за даму нам подсовывает Шекспир в качестве графской супруги.

Нортемберленд просит жену и невестку (которую он по традиции называет дочерью) перестать ходить с кислыми минами:

– Не мешайте мне заниматься восстанием, времена и без того тревожные, а тут еще вы со своим нытьем.

То есть не в тюрьме граф сидит, а как минимум под домашним арестом. Возможно, и вовсе на свободе восстанием занимается. Ну, бывает.

– Поступай как знаешь, – отвечает леди Нортемберленд. – У тебя своя голова на плечах.

– Это вопрос чести, я обязан ехать с армией.

И тут молодая вдова леди Перси выступает с неожиданными аргументами:

– Не уезжайте на войну, отец, не унижайте память Перси. Вы его бросили одного, не пришли к нему на подмогу, когда он так вас ждал, так надеялся на вас! Вы знали об этом, но все равно не поехали, остались дома. Так что же теперь? Ваши нынешние соратники больше достойны вашей помощи, чем родной сын? Вы их сильнее любите? Вспомните, каким был Гарри! Вся молодежь страны обожала его, восхищалась, стремилась подражать во всем, от походки до манеры быстро говорить. И вы в трудную минуту оставили его без поддержки, вынудили сражаться в одиночку. Вы, и только вы виноваты в его гибели! Вы оскорбите его память, если выполните обещание, которое дали повстанцам.