Тут до шпор еще не додумались, как и до узды. Крестьяне своих лошадок просто подгоняют, те сами знают, куда идти надо, а боевые кони вышколены, им голосом приказы отдают. В галоп там перейти, рысь, или повернуть - это не сложно совсем, а кони тут умные, умнее земных, голоса хорошо узнают, кого хозяином признали - только того и слушаются. Так Гоб и тут выдал. Сидит, себе, сидит, и вдруг бросит: \"эй, лошадка, тут направо сверни, хорошо?\". И лошадка сворачивает. Я спрашивал у него, в чем тут дело - не ответил. Только ухмыляется, клыки свои, острые и гнилые, демонстрирует.

Я уже тогда понял, дурные вопросы Гобу лучше не задавать. Если он считает, что я и сам догадаться смогу, никогда не ответит. С лошадью я понял, на самом деле он не голосом, а ногами правил. А все эти свои фирменные \"лошадка, притормози, тут мост старый, трухлявый, осторожней надо\", не лошадке, а мне предназначались.

А еще он на привалах всегда играл. Снимет со спины свою гитару, одной рукой на ней играет, а другой на флейте. Причем часто две разные мелодии, причем мелодично, без фальши. Мог часами играть, и ни разу не повториться. Я вообще сначала думал, что это все импровизация. Он только потом признался, что композитор из него никакой, просто память хорошая, и слух. Стоило Гобу хоть раз мелодию где-то услышать интересную, все, она тут же в его репертуаре появлялась. Ему бы бродячим менестрелем быть. Но нет, ни за деньги, ни просто на публику ни разу Гоб не играл. Только для друзей, или даже просто так, для себя. Я когда на привалах с Гобом уходил куда-то, в лес, дрова собирать, или \"поохотится\", никогда не боялся заблудиться. Всегда знал, что назад выйти смогу, на одну музыку ориентируясь.

Вообще с ним было как-то странно путешествовать. Он не такой был, как все. Никогда на постоялых дворах не останавливался, или просто у людей. Вообще под крышей не любил ночевать, только на свежем воздухе. Я его однажды спросил:

- Ты что, замкнутых помещений боишься? Чего внутри не хочешь останавливаться?

- Я, Моше, до своего рожденья уже \"внутри\" насиделся, а как помру, так еще належусь а \"замкнутом помещении\".

Ничего больше не сказал. Только на дудке своей заиграл, гитарой аккомпанируя - и так всю ночь, до утра. Я засыпал под его мелодии, проснулся - все еще играет. И на небо смотрит. На звезды. Мечтательно. А утром гитару за спину забросил, флейту на пояс, и уже не мечтатель предо мной, не бродяга, а самый настоящий злобный гоблин, таким только детей пугать.

Мне иногда казалось, что он вообще не отсюда. Бродяга, он был совершенно не таким, как остальные жители Латакии. Те все правильные, \"регламентированные\" - крестьяне пашут и сеют, мастеровые ремеслами занимаются, аршаины колдуют, шираи за порядком следят, даву шмонов учат. Только один Гоб по всей Латакии шатается, бредет, куда глаза несут, нигде якорь не хочет бросать. Я даже подумал, что он шмон, как я. Прямо так и спросил. А он ответил:

- Не, Моше, я под этим небом родился, под ним живу, и умирать, паря, тоже под ним, родимым, буду.

- А не хочешь на той стороне побывать? - спросил тогда я. - Посмотреть, как шмоны живут? Там, наверно, тоже интересно.

- Что там может быть интересное… Вот скажи, разве там небо не такое? Или деревья не вверх, а вниз растут, или дождь снизу вверх идет? Видел я этих шмонов, такие же они, как и мы, а значит и сторона их ничем от нашей не отличается. Так ведь?

- Наверно… - задумчиво ответил я.

Ехали мы какими-то дикими петлями, которые почему-то оказывались короче прямой. По самому сердцу Латакии, по центральным землям, самым богатым и густонаселенным. Тут все было спокойно, люди пережили зиму, нигде не поднимались народные бунты и не передавалось из уст в уста загадочное \"учение\". Рядом был Багряный Храм, один из оплотов власти шираев. Сейчас он был пуст, вся Багряная стража Храма воевала в Пограничье, но люди все равно отзывались о шираях уважительно. О том, что в других частях Латакии происходит, лишь смутные слухи ходили, но им никто особо не верил. \"Враги, говорят, лютуют, так они того, вечно лютуют - сдюжат пограничники, им не впервой\", - примерно так местные жители отмахивались от всех бед, занимаясь более важными делами. Огород вспахать, поле засеять, как-никак весна на дворе, кто озимыми осенью не озаботился, для того весна - самая жаркая пора. Разве что позднее лето еще жарче, когда все это убирать надо в срок.

В целом же все было спокойно. Сюда не шли беженцы, они все, не сговариваясь, своей целью Хонери избрали. Хоть прошлое лето сухим было, а зима морозной, от голода тут тоже люди не страдали, у всех старые запасы имелись. Так что постепенно мои страхи столичных времен тускнели, а от общения с Гобом вообще легко на душе становилось. Уже и враги не такими страшными виделись, казалось приеду на границу - и все их полчища одним заклинанием смету. И магистры бывшие, Яул и Беар, стали лишь мелкой неприятностью, которую Исса с Жаном-Але как только освободятся, так сразу и решат. А бунт южных земель и сам, наверно, как-нибудь утихнет, и Пророчество тоже ничего не предвещает страшного, сказано же \"сподобиться мира отсрочить конец\" - значит все будет хорошо.

Но по мере приближения к Пограничью тревога вновь все отчетливее давала о себе знать. Опять появились беженцы. Только их уже не зима, а солдаты из родных домов погнали - это были бывшие жители Пограничья, которых, после прорыва врагом границы, отослали куда подальше. Помочь они ничем не могли, такое ополчение с вилами против врага не поставишь, только ряды настоящих воинов спутают. А рисковать их жизнями смысла нет. Исса понимал клятву \"защищать Латакию\", как клятву \"защищать жизнь каждого из жителей Латакии\", вот и приказал им уходить, пока по их домам фронт боевых действий не прокатился. Но эти беженцы не роптали. Наоборот. Они были благодарны армии, которая сейчас где-то там, еще дальше, их селения отстаивает, и сами в бой рвались. Только и держало, что данное лично Иссе, главнокомандующему, слово - пока враги за Границу не будут отброшены, не возвращаться.

- Да уж, дела у них, видать, не сладко идут, - заметил Гоб. - Хорошо, что мы сюда приехали - помочь твоим приятелям надо, видать, не справляются они.

- Поможем, - согласился я, и мы въехали в Пограничье.

То есть это раньше было Пограничье. Тут блокпосты стояли, ров перекопанный, шлагбаум (то есть почти шлагбаум, идея та же, воплощение намного более монументальное). А сейчас пусто, ни одного человека - как будто вымерли все. С людьми понятно, они ушли отсюда, но куда военные делись? Я задумался, а Гоб пустил коня в галоп, да так резко, что я чуть не свалился.

- Что-то случилось? Ты чего так резво взял?

- Да ничего особого, - отмахнулся Гоб, уже выхвативший в каждую руку по сабле, - ты, если не хочешь, можешь слезать, а мне интересно досмотреть, как враги наших добивать будут.

А потом и я услышал. То есть Гоб услышал первым, у него вообще слух отличный, и тонкий, не фальшивит никогда, и чуткий, такой комара за пол километра услышит. А на этот раз даже не комар был, а звуки самой настоящей битвы - крики, стоны, лязг и звон оружия, ржание коней. Только мы до последнего момента не могли рассмотреть, что же именно там происходит - холм скрывал, а как только поднялись, так сразу все поле боя и встало перед глазами.

Тут мне поплохело немного. То есть я мертвых не боюсь, я их немало в своей жизни повидал, пока благотворительностью занимался, только с одними трупами, по сути, и общался. И зимой их тоже немало, замерзших насмерть, по улицам Хонери валялось. Но они были как-то… совсем мертвые. То есть это были или тяжело больные люди, или старые, или я их уже видел через большое промежуток времени. Тут же они как бы был не совсем мертвые. То есть только вот был парень, здоровый, розовощекий блондин, настоящий русский богатырь, хоть и рогатый, и вдруг его уже не стало. Как-то так быстро, прямо у меня на глазах - клинок в грудь вошел, и вот его уже нет. Я все же некромант, я смерть всегда могу почувствовать, она \"пахнет\" по другому, чем любая, даже самая тяжелая, рана.

А уже через секунду вдруг оказалось, что я уже на земле стою, и меня рвет. Гоб потом рассказал, что это он меня ссадил, да так, что я этого даже не заметил. Тогда я об этом даже не думал. Мне плохо было. А когда я пришел в себя, ни гоблина, ни моего коня рядом уже не было. Только гитара рядом лежала на земле. Зато в самой гуще схватки знакомый голос напевал что-то боевое. Типа \"гэ-гэй гэй гэй, гэ-гэй гэй гэй\" - смысла никакого, зато такое звучит, особенно в исполнении Гоба, всегда очень задорно.

Не знаю, что на меня нашло. Наверно, все сразу. Я тогда плохо соображал, просто мне захотелось, чтоб все закончилось. Чтоб люди больше не гибли, чтоб Гоб вернулся целым и невредимым, чтоб не звучали эти душераздирающие стоны погибающих. Если бы я просто начал огненными арами кидаться, или ураган закрутил, то это бы ничего не дало. Вообще. Я же не мог прицельно по каждому врагу прицельно стрелять. Да и мне бы не дал никто это делать. Меня и так уже заметили, и двигались в мою сторону, явно не с самыми добрыми намерениями. Но тогда ни о чем подобном не думал. Я просто очень захотел, чтоб врагов не стало. Очень захотел.

И врагов не стало. Только после этого я понял слова Ахима: \"магия не в словах или жестах, магия в человеке\". И всегда приговаривал, что \"только тот, кто верит в свои силы, может стать магом\". А еще он говорил: \"настоящий маг не тот, кто знает дюжину дюжин заклинаний, а тот, кто умеет сотворить свое\". Так и я. То, что я сделал, ни в одном учебнике магии не описывалось, просто у всех врагов в один миг остановилось сердце, и они умерли. Все сразу. Честно говоря, я до сих пор вспоминаю об этом с неким содроганием. Я впервые в своей жизни убил, убил сознательно, желая этой смерти. То есть умом я понимаю, что если бы не я, то меня бы убили, но все равно. Это страшно. Сразу не осознаешь, туман вокруг какой-то, а кошмары только потом приходят. Говорят, что это души умерших хотят отомстить, но я не верю. Это моя собственная совесть.

Но тогда я еще ни о каких кошмарах не думал. Я стоял на холме, над полем боя, и смотрел на удивленных людей, враги которых внезапно, в один миг, умерли. И воевать сразу стало не с кем. А потом все взгляды почему-то на мне скрестились, все как-то догадались, что это я сделал. Что было потом, я не помню. Я потерял сознание.

Рядом стоит Гоб, ухмыляется. Напоминает мне, как тогда все было. Меня, бессознательного, водрузили на носилки, и как героя понесли в ближайший замок. Хотели меня лечить, но аршаин, который был при армии, сказал, что со мной все в порядке, а потерял сознание я просто от переутомления, сотворив очень мощное заклинание. В замке меня разместили в самые лучшие покои, где я пролежал без сознания целые сутки. Гоб напоминает, что он все это время просидел со мной рядом, держа за руку и глядя в мои карие глаза. Киваю, делаю вид, что верю, хотя на самом деле, конечно, все было не так. Но Гоба не изменить, какие карие глаза, если я лежал без сознания, а значит, глаза были закрыты?

Когда я очнулся, то даже не сразу сообразил, где нахожусь. У меня из памяти тогда целый кусок выпал, и когда Гоб рассказал, что я в одиночку целую армию врагов уничтожил, прорвавшую оборону и уже почти покинувшую Пограничье, не сразу поверил. Только потом, когда ко мне в комнату пришло двое моих старых знакомых, смирился.

Это были ширай и аршаин, но не те, которых мне больше всего видеть хотелось. Ширай Кесарр, тот самый, у которого я служил в замке Кэй-Вэй, теперь, оказывается, командовал этим замком. А аршаином, тем самым, который посоветовал после боя меня не лечить почем зря, а подождать, пока сам очнусь, оказался Бинор. Он меня даже не сразу узнал. Все же мы с ним виделись почти два местных года назад, тогда я был неопытным шмоном, а он - мудрым аршаином, который спровадил меня на обучение в школу Ахима Растерзала. А сейчас я был непонятно кем, который всех спас, а он - главным боевым магом. В локальном масштабе. Который ничего не смог сделать.

Ширай Кесарр почти не изменился. Все такой же могучий, только один из клыков был обломан, да клешня перебинтована. Зато Бинор заметно сдал. Его волосы и тогда уже покрывала легкая седина, а сейчас совершенно белым стал. И полнота исчезла, худой, кожа с костей свисает. Взгляд у обоих был уставший, мешки под глазами. Я, конечно, догадывался, что тут, в Пограничье, этой зимой жизнь не легкая была, но даже предположить себе не мог, насколько нелегкая.

- Да? Я вас слушаю? - не успели ширай с аршаином зайти в комнату, как на их пути тут же стал Гоб. - С чем пожаловали? Излагайте вашу просьбу максимально четко, мой хозяин не в духе, а когда он не в духе, вы уже знаете, что с теми, кто его потревожил, происходит.

- Да мы вообще-то пришли узнать, как у него дела… - замялся Бинор. - По моим расчетам выходит, что он уже должен очнуться, вот мы и решили проведать…

- Скорейшего выздоровления пожелать… - добавил ширай.

- Хозяин отдыхает, он велел никому не беспокоить. Вы можете передать свои пожелания и просьбы через меня. Прошу вас, я внимательно слушаю.

Гоб был сама серьезность, по такому поводу он даже своими когтями в ушах не ковырял целых пол минуты. Бинор и Кесарр явно смутились, не знали, что в такой ситуации делать. Все же для них непривычно было, чтоб какой-то бродяга, который непонятно кто спасшему всех магу, таким тоном разговаривал. Ни \"Ваше Благородие\", ни других признаков уважение. Стоит, гоблин кривоногий, клыки свои гнилые скалит. Пришлось мне им на выручку прийти.

- Кесарр, Бинор - не обращайте на него внимания. Это мой личный шут, он всегда так себя ведет. Я рад вас видеть, заходите, я уже очнулся и нормально себя чувствую.

Я уже тогда перестал удивляться подобным встречам. Тут, в Латакии, это в порядке вещей. Если один раз с кем-то встретился, то и второй раз, скорее всего, пути пересекутся. А пересеклись два раза - третьего не миновать.

Потом мы долго говорили. Сначала на общие темы. Бинор тогда признался, что далеко не сразу меня признал. Моя магическая сила с толку сбила, \"я даже подумать не мог, что ты станешь настолько могучим аршаином, значит старина Ахим все же может чему-то научить!\", - говорил он. А когда я признался, что я еще не аршаин, только отмахнулся, \"да быть того не может\". Так и не поверил, решил, что я шучу. Кесарра боле практичные вопросы интересовали, долго ли мне восстанавливаться и когда я смогу опять им помочь. Так, слово за слово, перешли на последние события. Ширай рассказывал нам с Гобом про события последней зимы, аршаин дополнял.

Враги пошли на приступ с первыми морозами. Хорошо, что шмон Аледе и на этот раз не подвел - заранее предсказал их массовый прорыв. Так что на стене их встретили в полной боеготовности, все места их будущего прорыва были известны заранее, Исса организовал очень грамотную оборону и Воинов Пограничья нигде не удалось застать врасплох. Только никто даже представить себе не мог, насколько прорыв будет массовым.

Враги обычно нападали стаями, или племенами - так я для себя перевел понятие \"дайраха\". Это их минимальная боевая единица, но состоит не только из мужчин, а и из женщин с детьми тоже, те всегда стоят в последних рядах и метают из пращей камни. Несколько стай образуют племенной союз, \"харайам\". Такие союзы опасны в основном тем, что они могут нападать сразу в нескольких местах, но с появлением шмона Аледе харайамов Воины Пограничья больше не боялись. Самое страшное до этого была орда - \"батхара\" - множество племенных союзов, временно заключивших союз для попытки очередного прорыва Границы. Если в дайраха от ста до тысячи врагов, харайам - от тысячи до десяти тысяч, то во времена нападений батхара враги собирали пятьдесят-сто тысяч, и у любой орды всегда был вождь, который координирует их действия. Самая крупная орда всосала в себя более пятисот племен, в ней было триста тысяч человек, она прорвала Границу и только заманив врагов в ловушку шираям удалось их уничтожить.

Но для того, что пришло ранней зимой, просто не было названия. Враги шли всей своей массой, их были сотни тысяч. Они не думали о тактике или стратегии, а рвались в Латакию любой ценой, не думая о собственных потерях. Кесарр рассказывал страшные картины, как стена была до верха завалена трупами врагов, а они все шли и шли. Лучники даже не смотрели, куда стреляли - любая их стрела всегда попадала в какую-нибудь цель. Враги, казалось, забыли о том, что они смертные, мечтая умереть на мечах удерживающих стену Воинов Пограничья.

Самый тяжелый натиск был именно тут, на других участках Границы силы врагов были на порядки меньше, и там их удается до сих пор сдерживать нескольким тысячам солдат, из которых шираев не больше сотни. Тут же, собрав более двух тысяч шираев, это при том, что их всего в Латакии было не более пяти тысяч, и почти сто тысяч тадапов, Исса не смог удержать стену. Не помогли чудеса героизма, не помогли лютые морозы, не помогли снежные вьюги, когда смертоносные пращи врагов становились бесполезными. То в одном, то в другом месте враги прорывались в Пограничье, устраивая кровавые побоища, и выбивать их по ту сторону становилось все сложнее и сложнее.

Зима, страшные холода, подкрепление не пройдет как минимум до весны - в такой ситуации магистр приказывает отступать. Людей уже тогда попросили покинуть обжитые земли и уходить на запад, остатки же войск укрылись в многочисленных замках, взять которые штурмом на порядки сложнее, чем прорваться сквозь стену. Пограничье встретило врагов опустевшими поселениями, откуда предварительно было вывезено все продовольствие, многочисленными неприступными замками и метровым слоем снега. Все думали, что враги отступят - они никогда не брали в набеги большой запас продовольствия, а двигаться дальше был невозможно. Все Пограничье превратилось в одну широченную, от горизонта до горизонта, белесую равнину, и снег продолжал падать.

Но враги как будто обезумили. Они штурмовали замки, гибли тысячами, но на место погибших откуда-то с востока приходили все новые и новые племена, дайраха. И случилось невероятное - сначала один, потом второй, третий, четвертый замки пали. Никто не знал тогда, что происходит внутри - снег намертво засыпал ворота, и даже если бы кто решил совершить безумие, и отправиться на выручку товарищам - ничего бы не вышло. Теперь каждый был сам за себя, Кесарру и Бинору посчастливилось оказаться в одном замке с Иссой, потому они всегда знали, что делать. Гигант не терял присутствие духа. Солдаты, воодушевленные его примером, держались, и их замок устоял до весны. О том, что происходило в других замках, можно было только догадываться - вспыхивает в полдень красный огонь на башне, значит замок держится, а стоит черный столб дыма - значит замок пал и горит.

Весна пришла в эти края несколько раньше, чем в Хонери. Как только снег подтаял до того уровня, чтоб сквозь него могли пробиться кони шираев, Исса перешел из защиты в наступление. Используя свои преимущества в скорости и маневренности, отряд Иссы метался от одного замка к другому, помогая снять осаду врагов и пополняясь свежими силами. Хотя какие они были свежие… Вся зима в безвылазной осаде, непрекращающиеся штурмы, угроза близкого голода - Воинам Пограничья нужно было срочное подкрепление. С приходом весны враги усилили свой напор, и было очевидно, что как только стает снег - они ринуться прочь из Пограничья, в сердце Латакии, где остановить их уже будет невозможно.

Но чаще замки Пограничья встречали Иссу не новыми силами, а обгоревшими руинами и обглоданными костями бывших защитников. По словам Кесарра, это было ужасно. Тут, возле Границы, замки стояли плотно, только в этой районе их было почти пять десятков, но только семнадцати удалось пережить эту зиму. Более трех десятков неприступных твердынь, взять которые о этого враги и мечтать не могли, были уничтожены. От того войска, которое укрылось по крепостям в начале зимы, осталось не больше трети. Фактически не осталось шаинов и аршаинов, они всегда держались сплоченно и как раз остались в тех замках, уцелеть которым не посчастливилось.

Не радовали даже огромные потери врагов - все Пограничье было завалено их телами, но живых от этого, казалось, меньше не становиться. И они не собирались сидеть сложа руки. Первый шок от наглых действий всадников на могучих конях, а всадников этих у Иссы было немногим больше тысячи, прошел. И началась жесточайшая мясорубка, которая шла одновременно и повсюду. Полем боя было все Пограничье, штурмы врагами замков, ответные вылазки гарнизонов, рассекающие вражеские ряды быстрые рейды магистра Воинов Пограничья, который оказывался всегда в нужное время и нужном месте. Зимой погиб шмон Аледе, не от вражеских рук - от старости, не выдержал лютых морозов, отказало сердце. Но его помощь уже была не нужна, чтоб увидеть врага не было необходимости его искать. Враги были повсюду.

Именно в те дни Исса затребовал всю возможную помощь - а письмо его было столь коротким потому, что писать не было ни одной свободной минуты. Враги рвались на запад, в человеческие земли - их всегда тянуло тепло человеческих тел - и удержать их тут надо было любой ценой. Шираям это удалось. Сколь бы не была примитивна тактика врагов, они знали древнюю воинскую мудрость - никогда нельзя оставлять у себя в тылу вооруженные до зубов и не захваченные вражеские бастионы. Потому они не оставляли попыток взять штурмом последние семнадцать замков, тем более там оставались лишь гарнизонные воины и ополчение тадапов, а все шираи и аршаины, самые опасные противники, были с Иссой.

Сам же магистр совершил очередное, как тогда казалось, безумие, разбив пополам и без того малые силы - теперь пятьсот конников должны были любой ценой останавливать тех врагов, которые все же бросятся в глубь Латакии, а пятьсот - перехватывать \"обозы\" с продовольствием, пребывающие с той стороны Границы.

Для врагов это было вообще в новинку. Раньше они никогда не заботились о том, что еду тоже надо брать с собой, предпочитая добывать ее на месте. Но ледяная земля в опустевшем Пограничье поставила их перед выбором. Или отступить, или умереть от голода, или придумать и организовать обозные поставки продовольствия. Враги выбрали третье, но они еще даже весной не поняли, что обозы - одно из самых слабых мест любой армии. Потому что они не были армией. Грандиознейшая из всех орд, их орда, ведомая боевым безумием, пошла в атаку в самое неблагоприятное время, ранней зимой, и теперь поплатилась за свою ошибку.

Именно так рассуждал Кесарр, когда рассказывал мне свою историю, и тогда я с ним был согласен. Он ничего не мог рассказать про действия отряда Иссы - потому что сам попал в другой, и Бинор тоже. Им тоже было нелегко, чем теплее становилось, тем больше врагов бросали бессмысленные штурмы оставшихся замков и рвались на запад, туда, где богатые земли и много вкусных людей. Именно отряд Кесарра, а как-то так получилось, что именно этот ширай его возглавил, встретил первый отряд подошедшей подмоги - триста шираев и восемь тысяч тадапов, все, что смог собрать за столь короткое время Багряный Храм, первым откликнувшийся на мольбу о помощи своего магистра. Но тогда и эти силы показались огромными - тем более новые воины были свежи, не измотаны утомительной зимней компанией. С их помощью врагов еще не удавалось теснить, но появились хоть какие-то шансы на благоприятный исход.

Потом приходили другие. Шираи, зимовавшие в своих замках, приводили по десять-сто человек. Другие по пол тысячи, тысяче - но больше всего, естественно, прислал Хонери. От негласной столицы и ждали этого, но жест этот по достоинству не оценили. Тут никто даже и помыслить не мог, что какие-то \"мелкие проблемы\" на севере и юге Латакии могут сравняться с крупнейшим нашествием врагов за всю историю Пограничья.

Совместными усилиями, в кровопролитных боях врагов, ослабленных от голода, удалось отбросить к самой стене. Но разгрома не произошло. Враги, ослепленные безумием, не желали признавать своего поражения и отступать на другую сторону Границы. Они до сих пор держались. Более того, иногда им удавалось достаточно крупными силами, которые в иное, спокойное время и сами бы назывались харайам или даже батхара, удавалось вырваться из окружения, но пока все такие прорывы удалось догнать и остановить. Последний, один из самых крупных, мы с Гобом как раз и застали. Ширай Кесарр и аршаин Бинор как раз и отвечали за то, чтоб отсекать подобные попытки. Они бы и в этот раз справились, но без тени зависти признали - без меня жертвы были бы в десятки раз больше.

- А где араршаин Жан-Але? - спросил я. - Вы ни разу о нем не упоминали за это время?

За этим, в общем-то простым вопросом, повисло тяжелое молчание.

- С ним что-то случилось? - тревожно переспросил я, вспоминая, как в нашу последнюю встречу маг жаловался, что становится слишком стар.

- О нет, с араршаином, наверно, все в порядке, - поникши, грустно ответил Бинор, и, видя мое непонимание, уточнил. - Он бросил нас еще в начале зимы, как только узнал от шмона Аледе о грядущем вторжении. Он покинул нас, когда его помощь была нужнее всего, взвалив всю ношу на плечи магистра Иссы. Когда шираи умирали, и у простых аршаинов, как я, не хватало сил, чтоб излечить их тела, Жана-Але тут не было. И даже сам магистр Исса всегда гневится, когда ему задают вопрос о бывшем друге и соратнике.

- Но куда он мог уехать? - непонимающе, переспросил я.

Мое понимание того, что за человек Жан-Але, не позволяло допустить, что он мог просто бросить доверившихся ему людей в самые сложные времена.

- В этом-то все и дело, - продолжил Бинор, - когда он улетал, то сказал, что ему надо срочно в Багряный Храм, лишь в библиотеке которого можно найти ответы на все вопросы. Но когда весной приехали Багряные стражи Храма, мы узнали, что араршаин там так и не показался. Куда он делся - не знает никто.

А вот это уже действительно было странно. Жан-Але, способный под орех разделать даже Беара, не мог попасть в какую-то ловушку, тем более, когда он куда-то спешил, то всегда пользовался собственными крыльями. Вообще, он был единственным крылатым человеком, которого я встречал в Латакии. Тут попадались всякие люди, с щупальцами вместо ног и с клешнями вместо пальцев; с двумя, четырьмя и даже шестью руками; ростом от полу метра до трех с половиной - но крылатый был всего один, Жан-Але. Я видел, что разговор о араршаине моим собеседникам неприятен. Они не обвиняли его прямо в своих бедах, но подсознательно винили в том, что он скрывался неизвестно где, пока они рисковали своей жизнью за Латакию.

- Хорошо, что ты приехал, - сказал тогда ширай. - Ты очень сильный аршаин, твоя помощь нам будет очень кстати. Когда ты сможешь вернуться в строй?

Это был интересный вопрос. Только после него я наконец окинул взором свои внутренние резервы, чтоб оценить, сколько же сил забрало мое заклинание. И ужаснулся. Нет, конечно, я был далеко не опустошен - но одно волшебство отняло почти треть того запаса, что я по крохам копил все это время. Это была в магическом эквиваленте огромная величина, которую я использовал совершенно бездарно. Но я не стал показывать свое огорчение. Если кто что-то и заметил, то разве что Гоб. Он вообще очень внимательный. Иногда умеет часами стоять без звука, как будто его и нет, а потом оказывается, что он не только все внимательно слушал, а и заметил мелочи, другими опущенные. И анализирует он тоже хорошо. В мире, где у каждого человека своя собственная мимика, связанная с особенностями строения лица, по нему тяжело что-то прочитать. А Гоб умеет. Посмотрит иногда на какую-то злобную физиономию, три красных глаза огнем горят, из хобота пар идет, и замечает: \"да это он шутит, по лицу видно, совершенно несерьезный тип!\" Только такой, как Гоб, и мог заметить, какую горечь от напрасных трат драгоценной силы я испытал.

- Я уже готов, - ответил я, и, на всякий случай, предупредил. - Повторить еще такое раз заклинание вряд ли смогу, а так - полностью к вашим услугам. Можем хоть сегодня отправляться, тем более я уже давно мечтал Иссу повидать.

- А вот это не получиться, - огорчил меня Кесарр, - сейчас Иссы с войсками нет.

- А где он? - удивился я.

- Он четверо суток назад, когда уже стало понятно, что сдержать врагов мы сами сможем, - продолжал ширай, - в Хонери уехал. Там какие-то проблемы, нужно срочно его вмешательство. Я не знаю точно, если хочешь, можешь с теми, кто приехал оттуда, поговорить. Они привезли письмо, где магистра Иссу просят при первой же возможности приехать. От лица Совета Латакии письмо, не серьезное, но он почему-то прислушался, оставил на заместителя войска, а сам ускакал прочь.

- Письмо? От Совета Латаки? - переспросил я. - Но этого не может быть! Я точно знаю, что Иссу никто срочно в Хонери не вызывал…

- Я не знаю, - пожал плечами Кесарр, - это он мне так сказал.

Так продолжалась моя черта невезения. Хомарп и Авьен уехали в неизвестном направлении, Жан-Але пропал, с Иссой разминулся. Если бы не блуждал, а сразу догадался проводника взять, то еще тут его бы застал. Хотя, Гоб прав - тогда бы я с ним не встретился. Ведь я как раз и \"нашел\" его лишь потому, что меня далеко в сторону занесло.

- Жалко, - сказал я, но отступать уже было поздно - не мог же я сказать, что без Иссы мне тут нечего делать, и я уезжаю прочь его догонять. - Ладно, поехали смотреть, чем я вам с врагами могу помочь.

Мы собрались и поехали. Я сначала думал для Гоба еще одного коня попросить, а он не захотел. Сказал, что ему и так хорошо, вот и ехали мы вдвоем на одной лошади, под удивленные взгляды окружающих. Зато можно было спокойно поговорить, не опасаясь, что нас кто-то другой услышит.

- Как я понимаю, своих \"знакомых\" ты тут не нашел?

- Нашел, но не тех, кого искал, - откровенно признался я.

- А хорошие у тебя знакомые! Магистр Воинов Пограничья и араршаин - Моше, а ведь ты далеко не так прост, как сразу мне подумалось. Что-то в тебе не так, да вот никак не могу понять, что именно. Вот был бы ты шмоном, тогда да, все бы сразу на свои места стало…

- А почему я не могу быть шмоном? - удивился я.

- Так если ты шмон - где твоя даву? Шмон и даву, паря, по определению неразлучны, мог бы и сам до этого додуматься.

- Эх, знал бы я сам, где она сейчас… - горько заметил я.

Гоб сразу понял, что за этими словами стоит. Понял, и не отстал от меня до тех пор, пока я ему всю свою историю не рассказал. В самых общих чертах. Ехать нам несколько часов было, так что в детали я не вдавался. Например, про то, как я свою силу добывал, ничего не сказал. И про карту. А когда я закончил, Гоб только и смог сказать:

- Ну, Моше, ты даешь…

И замолчал. Это, наверно, был первый и единственный случай на моей памяти, когда он не нашел, что сказать. Так, молча, мы и доехали с гоблином до позиций окруженных врагов.

Только тут я смог их, наконец, рассмотреть. Правда, пока мертвых. В прошлый раз я их уничтожил, но при этом у меня в памяти никаких воспоминаний не осталось. \"Враг\", некое общее слово, некий абстрактный образ. Мне почему-то всегда казалось, что это какие-то чудовища. Хотя куда уж страшнее некоторых моих знакомых ашба, людей, из этого мира… О врагах всегда говорили просто, \"дарлах\", что и значит \"враг\". Как будто всем должно быть очевидно, что под этим понятием скрывается. Мы же тоже, когда говорим \"солнце\", не уточняем, что это желтая звезда, которая светит с неба. Все и так понимают, что это такое.

Но все оказалось намного банальнее и прозаичнее.

Враги были серые. То есть конечно, их можно описать очень подробно, в деталях. Но слово \"серые\" подходит к ним лучше всего. Серая, абсолютно невыразительная внешность. Серый цвет кожи. Серые шкуры, даже кровь не красная, а какая-то темно-серая, почти черная. Все враги были абсолютно одинаковые: высокие, худые, нескладные фигуры, с большой головой и длинными руками. Одинаковые лица, лишенные волосяного покрова, те же нос, рот, три глаза, один из которых располагался посреди лба. Длинные, утонченные, даже аристократические пальцы на руках. Одинаковое оружие - примитивные каменные топоры, деревянные копья, пращи. Все, естественно, тоже серое.

Теперь, когда я смог их рассмотреть вблизи, враги совершенно не казались страшными. Если забыть о сером цвете, то в них, по крайней мере внешне, было больше человеческого, чем у многих моих местных знакомых. Враги оказались не чудовищами, не адскими монстрами, а обычными примитивными дикарями. Только, по капризу эволюции, серого цвета.

- Это и есть страшные враги? Угроза всей Латакии? - тихо произнес я, но Гоб меня расслышал.

- Сразу видно шмона. Ты не обманывайся их внешностью, паря. Враги хитры и коварны, сильны, как дюжина коней, и выносливы, как горный гархар.[5] И пусть их оружие тебя тоже не вводит в заблуждения, топоры из камня ундрок способны рубить любой металл. Продажа трофейного ундрока всегда была одной из основных статей заработка служивших в пограничье тадапов и многие из них после службы становились состоятельными людьми. Ты, Моше, наверно думаешь, почему бы с врагами не договориться, если они так на нас похожи? Не ты один такой умный, такие речи раньше часто звучали - да вот только не хотят враги с нами говорить. Для них уничтожение Латакии едва ли не смысл всей жизни, хоть точно никто не знает - в плен враги не сдаются, и сколько их не пытай - ни слова не скажут.

- Откуда ты все это знаешь? - спросил я.

- Да так, шел как-то по лесу, птица на плече села и нашептала, - неопределенно отмахнулся Гоб.

Гоб вообще такой. Он мне хоть и друг, но никогда не признается, откуда что-то узнал. А знает он много. Уже было немало случаев убедиться, что не спрошу - на все ответит. А как начнет ухмыляться в ответ, так сразу все желание продолжать расспросы пропадает. У него клыки хоть и гнилые, но острые. И когти такие, что лучше не рисковать.

А потом мы добрались до основных сил. Честно говоря, я представлял себе окружение врагов немного по другому. Мне виделось, что те стоят, прижавшись, у стены, а шираи с тадапами и гвардией их добивают. В реальности все оказалось совсем не так. \"Окружение\" чисто условное, до самой Границы еще почти пять километров было, где горели тысячи и тысячи вражеских костров. А тут горели наши костры. Хоть все воины и были в доспехах и с оружием, никакой стены копий, упирающийся в последних из врагов, как я это себе воображал, и близко не имелось. Тем более, какое же это \"окружение\", если враги спокойно могли в любой момент отступить за стену, или с той стороны им могло прийти подкрепление? Позиция была скорее патовая - шираи не могли разбить противников или отбросить их по ту сторону Границы, у тех же не хватало сил прорваться через наш кордон в Латакию. Война была еще не выиграна, прорыв не остановлен. Серые просто копили силы, чтоб одним ударом разгромить наше войско, последнее, что отделяло их от долгожданного вторжения в Латакию.

Как правильно заметил Гоб, не я один такой умный. Ситуацию все прекрасно понимали, но поделать ничего не могли. Добить врагов сил не хватит, подкрепление ждать неоткуда. Значит \"делай, что должен, и будь, что будет\". Этот девиз, наверно, \"изобретали\" заново все, кому не лень. Древние индусы в эпосе \"Махабхарата\" вложили их в уста Кришне, древнегреческое учение стоиков избрало эти слова своим девизом, их же приписывают древнеримскому писателю Катону, эти самые слова были лозунгом короля Артура, средневековых французских рыцарей, а иногда с их авторством связывают Конан Дойля и даже Льва Толстого. Вот и стояло войско Латакии, убеждая само себя, что это оно окружило врагов и лишь ждет удобного случая их добить, а не наоборот.

К этому времени даже название для нашествия уже придумали, \"ширай батхара\", что примерно можно перевести как \"главная орда\", \"высшая орда\", \"орда орд\". А вот суждено ли ему будет прижиться, зависело от того, уцелеет ли хоть кто-то из тех, кто тогда \"сторожил\" многосоттысячную вражескую орду. В принципе военная история утверждает, что максимальный размер античных армий превышал десять тысяч воинов. Тумены и легионы сводились к этой цифре, все что выше - преувеличение летописцев. При средневековом уровне большим войском невозможно было управлять и надежно его снабжать. Если пехоты можно и добавить, то лошади элементарно съедят всю траву. Однако враги не знали военной истории, у них не было лошадей, а потому они и не постеснялись напасть всей своей массой.

Так что дела обстояли далеко не так благополучно, как могло показаться из рассказа Кесарра и Бинора.

К нам навстречу выехал очередной ширай-богатырь, среднего для шираев двухметрового роста, иссиня-черного цвета кожи и с иглами ощетинившегося дикобраза вместо волос.

- Это ширай Пайач, - шепнул мне подъехавший Кесарр, - правая рука магистра Иссы. Теперь он координирует все наши действия, пока магистр в отъезде.

- Ширай Кесарр, аршаин Бинор, кого вы привели? Почему оставлен пост, с чем связано нарушение моего приказа держать дальний рубеж? - спросил Пайач спокойным голосом, в котором чувствовалась властность и прямая угроза.

- Это аршаин Моше, - представил меня Бинор.

- И его шут Гоб, - представил сам себя Гоб.

- Аршаин, это хорошо, - в голосе Пайача угроза сменилась удовлетворением. - Гоб, это плохо.

- Почему плохо? - невольно вырвалось у меня.

- Потому что там, где появляется этот бродячий музыкант, у которого тысяча имен, и ни одного собственного, всегда случаются неприятности. Но это не имеет значения. Потому что если его угораздило тут появиться, то избавиться от него все равно не выйдет, - туманно ответил ширай.

- И я тоже рад тебя видеть, Пайач, - соскочив с коня, Гоб отдал шутливый поклон.

- Аршаин Моше, - не обращая больше внимания на гоблина, ширай обратился ко мне, - насколько велика твоя сила? В чем твоя стихия? Чем ты нам можешь помочь?

Вопросы были какие-то общие, но я не обманулся. Это было не пустое любопытство, а потребность командира в полной информации, чтоб оптимально использовать мои возможности. Я встречал таких людей, как Пайач. Они - идеальные командиры, для которых не существует отдельных людей, а лишь солдаты с теми или иными физическими возможностями, которых оптимально там-то и так-то. Я как-то познакомился с одним лейтенантом армии обороны Израиля. На гражданке - милый человек, из Днепропетровска в начале девяностых иммигрировал, можно с ним и о искусстве, и о литературе поговорить, и даже о политике. А на службе настоящая машина. Враги перестают быть людьми, становятся целями, гражданские просто исчезают, подчиненные - роботы, которые лишены права думать и обязаны исполнять любой его приказ. Пайач тоже был таким - таких людей взгляд выдает, не пустой, не жестокий, а беспредельно-холодный. Как будто не в глаза живого человека, а в объектив камеры киборга смотришь.

- Он одним заклинанием уничтожил весь харайам, что мы пытались остановить, - вместо меня ответил Кесарр.

- Это правда? - переспросил меня Пайач, прекрасно понимая, что Кесарр не мог солгать.

- Да, - признался я, - но это заклинание отняло у меня слишком много сил. Сейчас я на такое не способен. Однако я думаю, что смогу быть полезным по многим направлениям - мой учитель никогда не ограничивался одним типом магии, и я достаточно свободно владею всем ее арсеналом.

Между прочим, чистая правда. Ахим всегда говорил: \"когда аршаин утверждает, что он не может сотворить заклинание, потому что он специализируется по другим, то значит он просто слишком глуп\". Я увидел, как при моих словах удивился Бинор. Для него, наверно, это было вроде откровения. Он даже предположить не мог, что \"заклятый приятель\" Ахим Растерзал может не только чудаков, пожелавших магию изучать, собирать со всего мира, а и реально обучить магии. Хотя на самом деле, конечно, Ахим ничему не учил. Он просто философствовал, и до меня только потом доходило, что иногда его общие мысли ни о чем давали мне больше, чем конкретные наставления аршаинов Ли или Мало Поела.

- Это плохо. Значит, тебе предстоит стать \"полезным по многим направлениям\". Поехали, я введу тебя в курс дела и объясню будущие обязанности.

Тогда я еще не понимал, почему \"плохо\". Но очень быстро понял. Это для меня плохо. Если обычный шаин-лекарь приписан к той или иной части, боевой аршаин знает свою позицию в строю, то мне приходилось быть там, где я нужен. Прорываются враги? Прикрывай огненными шарами. Прорыв окончен? Лечи раненных. Следи за погодой, помогай магию доспехов шираев обновить, а то и просто показывай солдатам фокусы, чтоб боевой дух поднять. Хоть и не надолго, но мне предстояло стать настоящим универсальным магом в условиях боевых действий. Но тогда я этого еще не знал. Пока мы ехали к войскам, я спросил Гоба:

- А откуда Пайач знает тебя?

- Да так, довелось как-то пару раз ему жизнь спасти… - отмахнулся Гоб, как будто спасение жизни ширая, это какое-то ежедневное мероприятие, как утренняя гимнастика или сон.

- А чего же он тогда про неприятности говорит, с тобой связанные? - все же попытался добраться до истины я.

- Да я и не знаю. У Пайача вообще фантазия богатая. Когда он над пропастью висел, а я его за руку удерживал, то он меня ходячей неприятностью не называл. Может потому, что это я его невольно в пропасть сбросил…

- Ты? А зачем? - удивленно воскликнул я, ширай, к счастью, не услышал.

- Да невольно как-то вышло. Мы на узкой горной тропе встретились, а он почему-то решил, что я уступлю ему дорогу… Я же говорю - богатая у него фантазия! И музыку он мою не любит. Не знаю, почему. Это еще с той зимы повелось, как мы три месяца вынуждены были в горной пещере укрываться, лавиной горной засыпанной. Весны ждали. А там такая акустика была, такое эхо! Я не мог не насладиться сладкими звуками музыки!

Бедный Пайач… Я себе хорошо представил, три месяца, бок о бок, с музицирующим Гобом… Я бы после этого его не \"ходячей неприятностью\", а более нехорошими словами назвал.

- Что же вы в горах делали? - спросил я.

- Гархаров приручали.

Тогда я еще не понял, что это значит. Но запомнил. Потом разузнал - так как считается, что гархара приручить невозможно, то выражение \"гархаров приручали\" следует понимать, как \"луну с неба доставали\" или \"море ложкой вычерпывали\". Когда человеку говорят, \"гархара приручи!\", то это значит \"сделай невозможное\". А еще позже я узнал, что Пайач с Гобом действительно во время своего похода в горы занимались тем, что приручали гархаров. И Гоб не отшучивался, а ответил чистую правду, только так, чтоб ему не поверили. Такой вот мне достался друг.

А потом мы ездили по войскам, и Пайач рассказывал мне, что здесь и как, и что от меня требуется. Долго рассказывал. Лично. У них тут были с аршаинами большие проблемы. Невоеннообязанные, маги не очень любили воевать, а потому помощь добровольно пришедшего аршаина была очень кстати. Вот и занимался мною временный руководитель всего этого бедлама лично.

Тогда я много нового узнал. Например, оказывается, все доспехи шираев зачарованы. Их зачаровывают при ковке, чтоб прочными были, и от магии защищали, а чем больше их рубят, тем слабее становятся чары. Сами по себе они сотни лет могут храниться, а стоит шираю в гущу схватки сунуться, а шираи никогда в стороне не стоят, так сразу чары износятся. Специалистов по из \"зарядке\" среди аршаинов мало, это редкое умение. И когда на вопрос Пайача \"умею ли я\", я ответил, что \"без проблем!\", он заметно повеселел.

Действительно, без проблем. Я никогда ничем подобным не занимался, в школе Ахима даже предмета такого, по зачарованным артефактам, не было. Пару раз, вскользь, упоминали, что можно, якобы, заклинания на какие-то вещи наложить, может даже держаться будут. Но Ахим научил меня главному - верить в свои силы. Ритуал вторичен, самым сильным магом на земле может стать любой человек, если он достаточно умен и предприимчив, чтоб как я, организовать компанию по \"скупке душ\". Главное - я верю, что я это могу, подхожу к доспехам, желаю, чтоб их защита восстановилась, и она восстанавливается. Сил, конечно, много вытягивает, много больше, чем \"правильный\" ритуал, как это другие аршаины делают. Зато намного быстрее.

А что до расходов силы - тут я очень быстро смекнул, что умирающие солдаты - благодатный материал для некроманта. То есть тех, кого можно было спасти, я спасал по мере своих сил, а с безнадежными просто беседовал. Меня многие знали, тут почти половина войска из Хонери пришла. Вот и просили, кто \"последний привет\" жене и детям передать, кто более прагматично, о семье позаботится. Иные вообще просили сделать так, чтоб на их могиле дерево вечнозеленое цвело. Были даже такие, которые, умирая, просили \"врагов разбить\", чтоб их смерть была не напрасной. Я честно обещал выполнить все их последние желания, вот они и давали мне некромантическую мощь своей смерти.

А умирали многие. Это когда мы приехали, было недолгое затишье. Потом я убедился, что враги отнюдь не сидят спокойно в \"окружении\", а каждый день пробуют его, обламывают зубы, но не сдаются. Моя помощь требовалась постоянно, а еще меня берегли, как какое-то сокровище. В первые ряды не пускали, всегда прикрывали несколько шираев, чтоб, не дай 36 богов, случайная праща камнем мою драгоценную голову не разбила. Собственно говоря, я и сам был не против - я Латакию уже успел полюбить, как новую свою родину, но умирать за нее пока не собирался.

Слухи обо мне ширились самые разные. То есть в основном правдивые, что я - один из богатейших людей Латакии, сколотивший свое состояние за несколько месяцев. Что я - один из самых сильных магов. Что я член Совета Латакии, что при мне всегда пребывает \"лютый дикарь\", следящий со своими ятаганами, чтоб с моей головы ни один волос не упал. Последнее уже не совсем правда, Гоб тогда действительно возле меня шатался, но следить за моими волосами - последнее, о чем он думал. Поэтическая натура, Гоб в те дни говорил только о двух вещах - о музыке, когда рядом был Пайач, и о том, как лучше всего врагов рубить, когда рядом были другие. Иногда такие перлы выдавал, что они мигом по всему войску расходились.

- Ты бы, наверно, даже не растерялся, если бы гуапайа из клетки зверинца Хонери вырвался? - однажды спросил у него один старый солдат, желая польстить смелости Гоба.

Гуапайа - это огромный хищный зверь, чем-то напоминающий льва, только намного больше и страшнее. Размером с быка. Он обитает на самом юге Латакии, охота на него считается безумством. Даже есть такая фраза, \"как ширай на гуапайа\", то есть как кто-то \"сильный\" на кого-то намного сильнее. Если бы возраст в годах тут мерили, то иная мать могла бы сказать: \"мой трехлетний сын на своего обидчика, как ширай на гуапайа, набросился, вот и получил по заслугам\". Единственный известный гуапайа, живущий в неволе, обитал в зверинце Хонери, за прутьями, толщиной в две моих руки, а когда он начинал бушевать, то все равно страшновато было. Такой случаем вырвется - пол города растерзает.

- О, да! - многозначно кивнул Гоб, выразительным движением пряча свои ятаганы в ножны, - Я очень быстро бегаю!

- Неужели быстрее гаупайа? - не оставлял своих попыток польстить ветеран.

- Нет, конечно. Зато намного быстрее тех, кто к нему ближе окажется.

Гоб вообще был редким плагиатором. Я ему незадолго до этого анекдоты рассказывал, когда мы о \"жизни по ту сторону\" говорили, вот он и пустил один из них \"в массы\". Заменив, естественно, декорации и главных героев. Хоть Гоб так и не сознался - до сих пор подозреваю, что вся та сцена с старым ветераном заранее оговорена была, и все это был спектакль.

Но даже если так, должный эффект он произвел. Теперь солдаты сами посмеивались, часто, в шутку, приятелям замечали \"я врагов, конечно, медленнее бегаю, зато уж тебя точно быстрее!\"

А пока Гоб развлекался, меня Пайач на полном серьезе вздумал в местный генштаб записать. Он решил, что если я действительно такой сякой, аж целый советник, причем \"по чрезвычайным ситуациям\", то и тут моя помощь может оказаться бесценной. Я долго, как мог, отнекивался. А потом не выдержал - признался, что я и тактика - это ширай с коровой. Вроде и знает, что за что-то надо дергать, чтоб молоко полилось, но все же лучше такое дояркам оставить. Фронт и тыл, допустим, я не перепутаю, но зачем нужны резервы, и когда их вводить - тайна за семью печатями. Такое чувство, что Пайач мне так и не поверил - но выхода у него не было, силой мил не будешь, вот и пришлось смириться, оставить свои попытки сделать из меня военного.

Но самым тяжелым для меня, пожалуй, была не магия - смерти солдат служили надежным пополнением моей магической сокровищницы. Самым тяжелым было психологически превратить себя из гражданского в человека, который убивает. Я не мог себя сначала заставить убивать врагов, даже видя, что они делают. Просто не мог, рука не поднималась. Гоб всегда был в гуще схватки, шираи собой рисковали, а я только наблюдал, и ничего не мог сделать. Как бы меня не уговаривали. В прошлый раз я врагов бессознательно уничтожил, я тогда не думал о них, как о живых людях. Я их даже образ тогда не запомнил. А теперь я видел перед собой людей, правда серых, которые почему-то убивают других людей. Не монстров, не чудовищ, а таких же людей, как и я. Или Гоб. Гоб, он даже намного более \"чудовищеобразный\", чем враги. Ужасный гоблин, горбатый и кривоногий, с когтями и клыками. И невзрачные, нескладные серые создания, худые и совершенно не страшные.

А потом, когда про эти мои проблемы прослышал Пайач, он отвел меня на беседу со старым-старым шираем. Весь покрытый морщинами, этот ширай последние сто двадцать пять дюжин дюжин был Воином Пограничья, никогда не ввязывался ни в какую политику, и делал только одно - сторожил Границу. Он считался символом удачливости. Всегда в первых рядах, за пятьдесят лет своей службы он не получил ни одной царапины. И знал о врагах, за жизнью которых наблюдал со стены все эти пятьдесят лет, наверно, больше, чем любой другой человек.

- Я одно тебе скажу, Моше, - начал он, - враги, они не ашба.

И старик начал свой рассказ. Он говорил о кочующих дайраха, о жертвенных ритуалах, приносимых врагами перед началом каждого набега. Говорил о серой крови врагов, в которой растворяется металл, о том, что они любят человеческое мясо, но могут есть что угодно, например траву или древесину. Говорил о том, что враги никогда не интересуются своими умершими, никогда их не оплакивают и не хоронят. Ветеран пограничных войск ни в чем меня не убеждал, он просто рассказывал о том, что видел. Но зато после этой беседы я знал, что серые - не люди. Кто угодно, но не люди. А значит и жалеть их не стоит.

Моя эффективность в качестве боевой единицы заметно возросла. Я не стеснялся поливать их ряды огнем - самым простым, но в то же время одним из самых эффективных, средством в арсенале любого мага. Враги меня стали узнавать. И бояться. Их боевое безумие касалось только простого оружия. Враги спокойно бросались прямо на копья тадапов, кидались под копыта коней шираев. Но стоило появиться мне - тут же отступали.

Они вообще вели себя очень странно. Как мне признавались многие опытные Воины Пограничья, одной из основных ошибок всех новичков было примерять ко врагам человеческую логику. С ними это не работало. Лучше всего психологию врагов мне Гоб описал:

- Ты меньше об этом думай, - сказал он. - Гибель Латакии - это смысл их жизни, а все остальное их мало интересует.

Мне еще тогда запали в душу эти слова. Что-то в них было неправильно. Я бы понял, если бы враги претендовали на земли Латакии, или бандитскими набегами пытались какие-то ценности захватить. Но врагам не нужны были трофеи, они никогда не пытались получить что-то с захваченных земель. Они действительно вели себя как фанатики, но даже для фанатизма нужен какой-то повод. Вот его-то я и не видел. Не может быть, чтоб целая раса желала другой смерти. Нужен повод, мотив \"преступления\", без него даже самые веские \"доказательства\" не убеждают.

Но совету Гоба я последовал. И думал об этом как можно меньше.

Так продолжалось ровно две дюжины. Без каких-либо изменений. \"Окруженные\" враги каждый день шли на прорыв, мы его сдерживали. Время от времени из Латакии приходили караваны с продовольствием, еще реже - пополнение. С ними добирались и новости из большого мира. Как я их про себя назвал, \"новости без новостей\" - никто толком не мог сказать, что же происходит на юге, севере и западе Латакии, а в центре \"все спокойно\". Хотя спокойствие относительное - слухи о том, что враги хозяйничают в Пограничье, и войско шираев не в силах их сдержать, будоражили умы. И пока оптимисты верили в своих защитников, а пессимисты бежали на запад, реалисты готовились, на всякий случай, самим оказать сопротивление врагам. Вилами и косами, а то и просто ножами, всем, что хоть отдаленно напоминало оружие. Реалисты, потому что понимали - беги, не беги, а на западе все уже занято, и лишние рты там никому не нужны.

А на двадцать пятый день пришла новость о Катастрофе, как ее тут же обозвали солдаты. Пока мы \"окружили основные силы врагов\", их \"вспомогательные силы\" резкий ударом прорвали границу сразу в двух местах на юге и севере, и, не встречая фактически никакого сопротивления, двигались вглубь страны.

Но вины ширая Пайача, как и других Воинов Пограничья, в этом не было. Просто никто даже представить себе не мог, что ширай батхара, орда орд, которой мы противостояли, еще далеко не все силы врагов. Ничего подобного этому вторжению не случалось. А даже если бы мы и знали, что так произойдет - сил удержать Границу все равно бы не хватило.

Мне тогда вспомнились слова Хомарпа про врагов: \"в их поселениях царил хаос, как бывает у сильно напуганных чем-то существ\". Наверно, этот страх и заставил их забыть обо всем, о внутренних разногласиях, которые наверняка царили в племенном обществе серых. И устроить этот грандиозный набег. Хотя его набегом сложно назвать. Это уже, переселение народов. Знающие люди примерно могли оценить, какая плотность населения врагов по ту сторону Границы. Они мне объяснили, что такую армию, как сейчас вторглась в Латакию, можно было получить, только собрав всех серых на тысячи километров вокруг. Враги не просто пришли убивать людей в ритуальном набеге, они пришли жить.

Стоять в \"окружении\" больше смысла не имел. После Катастрофы исчез сам смысл \"окружения\", и волевым решением Пайач отдал приказ - отступать. Все понимали, что другого выхода нет. Наше войско, это единственная сила на всю восточную Латакию, которая может хоть оказать хоть какое-то сопротивления их орде орд. Все понимали и то, что это \"сопротивление\" - условность, способная разве что задержать, но уж никак не остановить, и тем более не выбить прорвавших Границу врагов.

Но пораженческих настроений не было. Наоборот. Боевой дух был крепок, как никогда. Люди, шираи и тадапы, гвардейцы и аршаины, знали, что они идут на верную смерть, но это был их долг перед родиной. Враги никогда не брали пленных, и если их не задержать - серые не остановятся, пока не будет убит последний житель Латакии.

Координация действий у них была организована все же хуже, чем у нас. Отдельные прорывы никто, наверно, не координировал, и \"окруженные\" нами вражеские силы не знали, что их сородичи на севере и юге прорвали Границу. Только это нас и спасло - если бы враги были хоть немного умнее, и ударили нам в спину в тот момент, когда началось отступление, то, как признавали все, мы бы были разбиты. А так нам удалось уйти - разбив ночью привычные костры, мы, в полной тишине, покинули \"окружение\" и ушли на запад.

- Вот, наверно, удивятся враги, когда утром заметят, что их оцепление бежало! - бросил я.

- Совершенно не удивятся, - ответил Гоб, - а тут же бросятся в погоню. Они ничему не удивляются. Даже если мы все покончим жизнь ритуальным самоубийством. Это всего лишь облегчит им уничтожение Латакии, а удивления точно не вызовет.

- Откуда ты знаешь столько про врагов, Гоб? - спросил я.

- Да так, когда в пустыне на дереве от гаупайа прятался, делать нечего было, а тут умная книжка попалась…

Самое удивительное не то, что про книжку он соврал. Ну откуда могут в пустыне книжки взяться? Самое удивительное, что он действительно был в пустыне, и действительно прятался на местной \"пальме\" от целой стаи гуапайа. Они вообще одиночки, стаями не охотятся никогда, но Гоб, наверно, их достал. По такому случаю, они со всей пустыни собрались, чтоб наглым музыкантом полакомиться. Но Гоб мне потом эту историю рассказал, тогда нам не до этого было. Тогда мы, все шираи и аршаины, собрались на общий совет, и ширай Пайач держал свою речь:

- Катастрофа уже случилось. Мы не можем ничего изменить, и сейчас не время сожалеть о прошедшем. Рвать на себе волосы, - это я так условно перевел, конечно, местная фраза звучала по другому, потому что далеко не у всех местных жителей были волосы, - будем после победы. Сейчас же нам надо определить, как можно уменьшить те беды, что принесла с собой Катастрофа. Нас слишком мало, чтоб остановить врагов своими силами. И потому я хочу вынести на ваш суд одно предложение, которое внес многоуважаемый советник Латакии по чрезвычайным ситуациям, аршаин Моше. Оно заключается в следующем…

Да, это действительно было мое предложение. Только автор не совсем я. Идея старая, ей сначала Александр Первый воспользовался, потом Николай Второй, потом Сталин. Объявить, что это не просто \"прорыв врагов через Границу\", а Отечественная Война. Когда не хватает воинов, за оружие должны сами люди браться, чтоб свое Отечество отстоять. Жечь дома, чтоб врагу не достались, в леса партизанить уходить… Ну и так далее. Наверняка здесь и местный Денис Давыдов найдется, и Ковпак, Сидор Артемович. Врагов, конечно, много, но народа в Латакии все равно больше живет. Они, конечно, люди мирные, но когда враг у ворот, когда Отечество в опасности, самый мирный крестьянин, на жену свою не способный руки поднять, выйдет с вилами против сотни врагов, чтоб семью свою защитить. А еще моя идея в том заключалась, что сами по себе эти вояки не много навоюют. Их надо научить. Хотя бы азам, как строй держать или какие у врагов самые уязвимые места. Этим-то, по моей задумке, и должны были шираи заняться. То есть не метаться от одного поселения к другому, в заранее обреченной на провал попытке успеть всюду одновременно, а разойтись по городам и весям, став лидерами местного сопротивления. Да и местным людям будет спокойнее воевать, зная, что с ними вместе настоящий Воин Пограничья. Пока еще единственное наше преимущество - скорость, серые враги не имели и не признавали конницы, а у каждого ширая всегда есть конь, причем такой, что ветер может обогнать. Особая эксклюзивная порода. Так что хоть враги и прорвались уже несколько дней назад, мы еще могли успеть первыми до человеческих поселений добраться. Ведь некий пустой буфер, как раз на такой случай, заранее был приготовлен.

Пайач сходу мою идею уловил. Для него там много нового было, но не даром же Исса именно этого ширая своим заместителем оставил. Пайач, схватив суть, тут же начал вносить коррективы. В леса, например, уходить бесполезно. Враги не из тех, кто оставляет генерал-губернаторов на оккупированных территориях или возит за собой эшелоны, которые можно с рельс спустить. Если враги не найдут людей, то они просто уйдут дальше, а добивать этих потом вернуться. Однако в целом идею создания \"крестьянской армии\", руководимой шираями-учителями, пришлась ему по душе. Просто это был единственный шанс, хоть какой-то, спасти ситуацию.

- Я вынесу твое предложение на общий совет, - сказал тогда он, и, не откладывая в долгий ящик, сдержал свое слово.

В совете был небольшой ропот. Все же шираи в массе своей слишком закостенелы. Идея крестьянского ополчения для страны, кроме врагов с той стороны Границы, не имеющей никаких соседей, была в новизну. Тут даже слово \"страна\" не было, потому что Латакия - это и есть весь мир. Но зато было другое хорошее слово, \"шаули\", место, где ты родился, \"место, в котором твои глаза впервые увидели небо и солнечный свет\", как мне когда-то Авьен, моя даву, объясняла. Очень поэтическое понятие. Чем не Отечество? Так и возникла \"Шаули Емаир\", Отечественная война, я первым тогда на совете это произнес, а потом и другие подхватили. Переубедили мы тех, кто не верил, что крестьяне реально могут стать реальной силой. Как сейчас помню последний довод, который тогда прозвучал:

- Когда Отечество в опасности, даже моше станет гархаром! - сказал один ширай.

Я сначала не понял, в чем тут дело, и при чем тут я. Потом Гоб растолковал, что моше - не только мое имя, а и разновидность мелкого грызуна, с очень длинным носом-хоботком. То есть он не совсем грызун, но такой же примерно по размеру и трусливости, как мышка-полевка. Только тогда до меня дошло, почему многие ухмылялись, когда я в первый раз свое имя называл. Ведь никто не знал, что я шмон - думали, что так мои родители пошутили, когда после рождения мой нос увидели.

На том и порешили. Тадапы и гвардия будут врагов отвлекать, все равно из них учителя, как из слепого снайпер. А шираи разъедутся, кто куда, и начнут народ к войне готовить. Аршаином тоже дело всем нашлось, а для меня Пайач особую миссию подготовил. После совета он подозвал меня к себе, и сказал:

- Моше, то, что ты предложил, может помочь. Но нам нужен настоящий лидер. Я был хорош, пока надо было воевать, это моя стихия. Но теперь мое место должен занять другой, - я после этих слов испугался, что он меня предложит. Даже начал думать, как бы так, тактично, отказаться, но ширай сказал другое. - Нам нужен Исса. В тяжелое время он покинул наши ряды, только он может стать тем, кто превратит разрозненные крестьянские войска в единую силу. Исса уже не словом, а делом доказал, что он - величайший магистр Воинов Пограничья и Багряной стражи Храма за всю их историю. Моше, ты должен ехать в Хонери, любой ценой отыскать Иссу и вернуть его. Ты могучий аршаин, ты сможешь добраться туда быстрее, чем любой другой ширай. Тебе будет дан лучший конь, который у нас есть, и ты должен поспешить.

- Нам, - уточнил Гоб, как всегда сидящий у меня за спиной, - и два коня.

- Вам, два коня, - тут же согласился Пайач.

- Прекрасно, мы согласны, - за меня ответил гоблин, и я только согласился.

Вообще, с этим вызовом Иссы в Хонери загадочная история вышла. То есть я, как член Совета Латакии, прекрасно знал, что никакого вызова не было, а мы просто направили ему письмо, где рассказали о всех проблемах, возникших с \"озлобившимся югом\". Тогда еще о \"обидевшимся севере\" никто не знал. Письмо было самым обычным, все прекрасно понимали, что прорыв врагов - важнее, чем взбунтовавшиеся южные земли, пусть даже там тоже замки горели, а шираи в петлях висели. Никакого \"срочного вызова\" там и в помине не было. Когда же я приехал к Границе, и мне показали то письмо, которое получил Исса (его, к счастью, Пайач сохранил, я бы не удивился, если бы оно иначе просто \"пропало\"), то это было совершенно другое письмо. Это был почти приказ, от имени Совета, даже с подписями, немедленно покинуть войска и ехать в Хонери. Подписей, правда, было всего пять, меньше половины, если считать меня. Ни моей, ни Председателя, ни Бэхэмма Гэлла подписей там, естественно, не было. Зато была \"объяснительная часть\", где события на юге назывались \"самым страшным, что только могло случиться в Латакии\". Откуда это письмо взялось, и куда делось то, которое мы посылали - выяснить так и не удалось. Опрос гонцов истины не выявил, они и сами ничего не знали, а полноценное расследование в условиях постоянных боевых действий как-то не с руки было проводить. Вот теперь мне и предстояло узнать, что все это значит. И куда делся Исса. Тогда я, теперь с горькой улыбкой об этом думаю, больше всего боялся с Иссой в дороге разминуться.

Нам дали двух коней. Это были настоящий кони шираев, монстры с горящими глазами. Их сейчас хватало, свободных - в схватках с врагами всадники чаще гибли, чем кони. Я не сразу даже сообразил, как на них забираться. Сами шираи просто запрыгивали, это при том, что на них всегда пару пудов[6] железа навешано. Я так, естественно, не мог. Разве что магией \"залететь\", но для таких целей магию использовать - это все равно что микроскопом гвозди забивать.[8] Хотя, приходилось и таким заниматься… Когда меня потянул черт физику учить, и я даже поступил сразу и в МГУ, и в МФТИ, и в МИФИ одновременно, так, для самоутверждения, так там в одной из лабораторий действительно надо было забить гвоздь. А молотка не было. Но был микроскоп. Старый, советский, примитивный, такой во всех школах есть. Какой-то шутник и предложил им воспользоваться. А что, забили. У него основание тяжелое, металлическое. Им и били. А оптике ничего. Хорошо, что я тогда быстро понял свою ошибку, и смотался оттуда куда подальше…

Но на этот раз лихачить не пришлось. Рядом вовремя оказался Гоб, который подсказал, как надо правильно ногу ставить и за что держаться, чтоб на этого зверя было проще залезть. Сам же он изменил сразу двум своим традициям - ездить без седла и ездить вдвоем. Когда я подшучивал, мол, \"что, уже во мне, как в наезднике, перестал сомневаться?\", отвечал в своем стиле:

- В тебе я по прежнему сомневаюсь, не уверен, что ты голову конскую от хвоста отличишь. Зато в коне твоем не сомневаюсь.

Конь действительно хороший. Тот, что до этого был, тоже неплохой. Быстрый, выносливый. Такими гонцы и аристократы пользуются, я уже писал, что за него в Хонери баснословные деньги отдал. Но по сравнению с конем ширая - хромой пони. Этот зверь, и быстр, и вынослив, и умен, как не всякий человек. Особая порода. Они, кроме шираев, никому не полагались, даже араршаин не мог претендовать на такого коня. И что, что Пайач дал нам, причем сразу двух - нарушение всех мыслимых и немыслимых запретов.

Зато как на нем ехать удобно! Сидишь, как на лодке, седло по заднице не бьет, разве что легко укачивает. Ход мягкий, нежный, но очень быстрый. И мне вообще ничего делать не надо было. Гоб, в своем стиле, что-то коням на уши нашептал, и теперь он первым ехал, а мой конь сам за ним след в след держался.

Все это за одну ночь произошло - и \"окружение\" сняли, и совет, и выехали мы с Гобом. Не откладывая дело в долгий ящик. Шираи, напутствуя нас на дорогу, советовали коней до самого Хонери гнать, мол, \"выдюжат\". Но Гоб, как только мы выехали, заявил:

- Глупости несусветные. Выдюжить - выдюжат, но они в конце так плестись будут, с пеной изо рта, что их беременная рутха обгонит. Прогулочным шагом.

Я, конечно, не знал, кто такая рутха, и Гоб объяснил - небольшой зверек, размером с два человеческих кулака, питается листьями кустарника, который так и называется - куст рутха. Известен тем, что за сутки больше десятка метров никогда, даже если будет очень спешить, не пройдет. А, скорее всего, пару метров от куста до куста проползет, оборвет все листья, съест, и на дюжину дней спать завалиться. Проснется, и к следующему.

- Чего же тебя твоя даву даже таким простым вещам не научила? - закончил Гоб.

А я тогда задумался. Где же Авьен и Хомарп? Куда их занесло в этот тяжелый для Латакии час? Очень тяжело было на душе.

Ехали мы, в нарушении установок, данных на прощание шираями, с остановками. А еще, хоть об этом никто не просил, разносили тяжелую весть. Враги в Латакии, вот-вот и сюда придет Отечественная Война, приедут шираи, Воины Пограничья, и будут учить, как врагов лучше всего убивать. Шаули Емаир - Отечественная война - только об этом и говорили во всех тех поселениях, где мы останавливались. И хоть хватало паникеров, которые призывали все бросить и куда-то уходить, к счастью, людей стойких повсюду оказывалось больше. Они были готовы отдать за Родину свою жизнь, не даром сотни лет работала агитация шираев, создавшая из врагов образ чудовищ, поедающих на завтрак невинных младенцев. Образ скорее приукрашенный - серые не только на завтра, а и на обед с ужином, и не только младенцев, а всех людей с радостью поедали. Паникеры оказывались повсюду в меньшинстве, и я был уверен, что к тому времени, как сюда доберутся шираи, почва будет подготовлена. Все люди, как один, встанут за свою родину…

А еще я как-то напел Гобу \"вставай, страна огромная\". Фальшивя, конечно, но суть он уловил. Переложил на местные мотивы, я сделал примерно адекватный перевод на язык Латакии, и мы теперь каждый раз не только рассказывали, а и пели.

- Проснись, житель Латакии, чтоб умереть за свое Отечество. Враги уже перешли Границу, они идут убивать твою семью. Будь смел, не бойся смерти, чтоб твои дети гордились твоим именем. Шаули Емаир идет, Шаули Емаир.

Примерно так, в переводе на русский язык, звучало то, что я им пел своим низким баритоном. Лучше всего \"Шаули Емаир\" получалось, оно как раз идеально вместо \"священная война\" вписалось.

Местный народ даже плакал иногда, когда мы с Гобом исполняли этот \"гимн\". Просили повторить. А потом слова заучивали, и сами наигрывали. Хуже, чем Гоб. Зато в массовом порядке. Так вот мы с Гобом и стали авторами слов и музыки первой народной военной песни Латакии. То есть, конечно, доля плагиата в этом есть, но ведь я никогда и не приписывал авторство себе. Все, конечно, знали, что это \"песня Гоба и Моше\", но все равно очень скоро она стала народной.

Но это я наперед забегаю. Тогда она еще только исполнялась в первые разы.

Есть такой известный анекдот. Короткий. \"В среднем в пруду было мелко, но корова утонула\". Так вот, в среднем весна и зима в тому году были самые обычные. То есть если усреднить по температурам. Если зимой был мороз, который я, за отсутствием градусников, оценил в минус пятьдесят, это в Хонери, то уже к середине весны температура стояла плюс сорок. Падая до плюс тридцати по ночам. Сначала все радовались, \"наконец-то согреемся\", говорили люди. А потом началась тревога. Жара, редкие дожди, которых с каждым днем становилось все меньше… Все это не могло не вызвать тревоги. Все еще помнили прошло лето, когда почти весь урожай погиб без влаги. Пока реки были полноводны, местами даже наводнения случались, слишком резко стаял весь снег. Но все чаще и чаще слышался вопрос: \"если весна такая, то каким же будет лето\"?

Я не знал, каким именно, но мог предположить. \"От голода пухнут и старец, и млад. Река пересохнет от дикой жары\" - вот что должно случиться. Понимал это и Гоб. Он сразу согласился - события последнего времени, это явно первые признаки того, что Предсказание сбывается.

- Ну что, Моше, ты как, невинен? Конец мира сможешь сподобиться отсрочить, паря? - прикалывался он надо мной.

Я на Гоба уже тогда махнул рукой. Бесполезно. Он не злой, наоборот - слишком жизнерадостный. Он такой жизнерадостный, что с ним иногда тяжело, мало кто способен его жизнерадостность долго выдержать. Его уже не переделаешь. Да и мне интересно посмотреть на того психа, который рискнет горбатого криволапого гоблина переделывать. На сколько его хватит, на минуту, или целых пять продержится, пока с воплями не убежит?

Я уже третий раз за последний год ехал по маршруту Пограничье-Хонери. И все три раза по разным дорогам. С Хомарпом и Авьен - по самым богатым местам, ночуя в лучших покоях старосты. Сам - по каким-то болотным тропам, куда только такого невезучего путешественника, как я, и могло занести. С Гобом - по глубинке, по дороге путаной, но самой короткой, играя вечерами концерты, а ночами под звездным небом дудку своего спутника выслушивая. Гоб уникальным проводником оказался. Когда он меня в Пограничье вел, свои умения не полностью показывал. Зато теперь предстал во всей красе. То ли действительно много гоблин странствовал, то ли восьмым чувством дорогу находил.[7] Иногда забредем в какой-то овражек, через ручей вброд переберемся, и оказываемся у другого города. До которого так \"с десяток верст[9] будет\".

Я Гобу про свои опасения в дороге с Иссой разминуться рассказал, а он меня успокоил:

- Не боись, паря! Дружок твой большой, сам знаешь, заметим как-нибудь.

И я действительно больше этого не боялся. Потому что появился другой повод для волнения.

Чем ближе мы были к Хонери, тем неприятнее становились слухи. И люди тоже. Они какие-то озлобленные стали. Наши новости про врагов сначала хоть и с подозрением выслушивали, а потом и вообще отмахиваться начали.

- Да они пустомели! - бросил в одном селении местный \"первый парень на селе\", кстати, на Авьен похожий - тоже с вертикальными зрачками и большим количеством мелких клыков.

- Болтуны! - поддержал один его дружок.

- Пустозвоны! - поддакнул другой.

- Трепло, пустобрехи, балаболы! - понеслось со всех сторон.

- Все знают, что никаких врагов не существует! - вещал парень. - Их придумали шираи, чтоб нас страшить!

- Точно, точно! - поддержала толпа.

- А эти - их приспешники! Задумали нам голову надурить! Не дадим?

- Не дадим! - охотно согласился уже к тому времени изрядно, для смелости, принявший на грудь местный народ.

Нам попробовали \"не дать\". Выражалось это в том, что местные жители решили намять бога одному некроманту, то есть мне, и одному гоблину. То есть они это еще не знали. Про некроманта. Что Гоб - гоблин, у него на физиономии написано. Но про него они тоже не все знали. Например, что если он снял и аккуратно положил на стол свою гитару, то это ничего хорошего им не сулит. Мне даже вмешиваться не пришлось. Со своей магией. Гоб и сам наглядно объяснил, что \"не хорошо так говорить, не хорошо\". Он даже никого не убил. Так, отделал под орех. А потом вывел парня на площадь, снял ему штаны и тупой стороной своего ятагана хорошо по заднице надавал. Приговаривая \"это тебе за пустомелю, это за болтуна, это за пустозвона\"… Народа много собралось, мы им тогда успели глаза открыть. Извинялись мужики, \"это все зеленый змий во искушение ввел\", говорили. Сказали, что обязательно будут готовиться, на случай, если враги до сюда доберутся. Ополчение соберут. Вилы наточат. На том мы с ними и разошлись, дальше поехали. А на первом перевале Гоб сказал:

- Дальше о врагах молчим. Держи рот на замке, уши нараспашку, что залетит, ничего не выпускай.

- Ясен пень, - ответил я.

То есть я ответил, конечно, другое. Местный фразеологизм, который означает очевидность высказывания собеседника, полное с ним согласие звучит намного дольше. И романтичнее. \"Понятно, как шираю звездное небо\" - выражение пошло из одной местной легенды, про первого ширая, который мог события будущего по звездам предсказать. А когда прошло его время на земле, звезды его не оставили, а к себе приняли, и с тех пор он с небес на всех смотрит. Отсюда пошло и другое выражение, \"знать, как ширай со звезд\" - значить полностью знать, всецело, со всеми нюансами и аспектами.

До Хонери оставалось еще пол дюжины дней пути, а уже вокруг все только и говорили про предательство шираев. Над врагами только смеялись, мол, \"как мы вообще могли столько лет этой побасенке верить\".

- Вот ты видел врагов? - спрашивали люди друг у друга.

- Нет, - давали ответ.

- Вот и я тоже нет. А может их и вовсе нет, и это все шираи придумали?

- Точно! Так и есть!

Подобные разговоры, в той или иной вариации, повсюду повторялись. Но слово \"учение\" в первый раз мы уже в трех днях пути от Хонери услышали. Тут уже все прямо говорили - \"учение мудро, оно открыло нам глаза, мы были слепцами столько дюжин дюжин, и вот, наконец, прозрели\".

На нас с Гобом, конечно, обращали внимание. Точнее не на нас, а на наших коней, уж очень примечательная порода. Но Гоб менять их на обычных категорически отказался.

- Менять? Этих великолепных зверей на кляч? - возмутился он. - Знаешь, паря, я на тебе скорее верхом поеду, чем на этих существах, которых тут почему-то лошадьми называют.

Меня такая перспектива совершенно не прельщала. Потому пришлось согласиться, и дальше ехать на конях шираев. Но Гоб придумал прекрасную легенду. Он всем рассказывал:

- Мы с юга в Хонери едем. Вы, наверно, знаете, мы там уже всех шираев повесили, еще до того, как учение познали. А сейчас в Хонери едем, говорят, там сами Учителя. Нас послали за ними, попросить их на юг приехать, и там тоже истину раскрыть.

Такая примитивная легенда отлично сработала. Все охали, ахали, выражали нам сочувствие в связи с трагическими событиями зимы, хвалили нас за то, что мы вовремя \"враждебность шираев Латакии\" опознали, и поступили с ними, как они того заслуживали. Нам с Гобом приходилось улыбаться, хоть на душе, по крайней мере у меня, страшно было. Сердце тяжело билось. В груди нехорошие опасения, как ледышка, кололи. Гоб хоть и не показывал, что ему все это тоже противно, все так же шутил, а я-то видел. Ему тоже больно. Музыка у него по ночам тревожная, горькая лилась.

А ведь еще совсем недавно, в начале весны, люди были совсем другие. Говорили о южанах, как о варварах каких-то. Сумасшедших. Которых на самое святое, что было в Латакии - на шираев посмели покуситься. И вот теперь другие слова. Тоже от всей души. Я даже искал какое-то дурманящее умы страшное заклятье, которое затуманило людям разум. Ничего не нашел. А Гоб, когда я рассказал об этих попытках, только усмехнулся:

- Зачем им заклинание, Моше? Им расскажи, что небо зеленым должно быть, а настоящий цвет аршаины скрывают - все, кто хоть что-то в магии смыслит, перебьют. Если рассказать убедительно. А твои старые знакомые, Беар и Яул, как я понял, рассказывать убедительно разные байки всегда умели…

Так вот, я тяжелыми предчувствиями на душе, мы и добрались до Хонери. Иссу искать. А когда добрались, оказалось, что наша легенда не такая уж и легенда. Оба бывших магистра, а ныне \"учителя\", шестирукий гигант и карлик с большой головой, действительно были в Хонери. И город принадлежал им.

Тут все изменилось. Независимый город, покинутый мною пять дюжин дней назад, был во власти пришедших сюда с севера фанатиков. На каждой площади стояли последователи \"учения\", объясняя людям, как они были слепы и что нужно делать, чтоб прозреть. А по всем улицам ездили вооруженные до зубов \"истинные стражи Латакии\" - так себя назвали собранные Беаром и Яулом голодранцы, которым дали оружие и право его примерять. Они искали шираев, не брезгуя мародерствовать, аргументируя это \"наказанием приверженцев вражеских элементов\". К счастью, Гоб в последний момент согласился, что въезжать в город на конях шираев слишком рискованно, и мы, припрятав их в скрытной лощине (а кони шираев достаточно умные, чтоб ждать нас там столько, сколько понадобиться - привязать такое животное просто не могла подняться рука) вошли в город на своих двоих.

- Веди дальше сам, - тут же бросил Гоб, - в этих каменных джунглях я плохо ориентируюсь.

А я не знал, куда идти. Я ничего не знал. Что произошло, кто эти люди бандитской наружности. Я не знал даже их названия. Я даже не думал о том, как найти Иссу - если он тут, во враждебном лагере, то рано или поздно даст о себе знать. Сейчас я уже благодарил судьбу, что моей даву с Хомарпом тут не было - а то кто знает, что бы с ними сделали мятежники…

Одно я понимал хорошо. Идти домой, то есть в дом Хомарпа, бесполезно. Особняк ширая - слишком привлекательная цель для бандитов, они наверняка уже его разграбили, а то и подожгли. По городу, каменному, виднелись следы пожаров. Не частые, но виднелись. А раз идти в дом Хомарпа смысла нет, то я отправился в единственное место, которое меня связывало с прошлым. Хотя какое прошлое… Два месяца назад, это разве прошлое? А я тогда чувствовал, что это все было очень давно, компания \"Моше и Авьен\", благотворительная компания \"Исполнение Последнего Желания\". В прошлой жизни. Что земля, что Киев, что времена моего пребывания на посту генерального директора строительной компании… Слишком много других событий с тех пор произошло. Поездка на восток, война с врагами, смерти, смерти, смерти, поездка на запад, мир, который был тот, да не тот…

Короче, мы отправились в мой офис. Я не знал, что я там хочу найти. Просто это было самое \"нейтральное\" место из тех, что я знал. Не идти же в здание Совета Латакии - уж где-где, а там бывшие магистры должны были в первую очередь все под свой контроль взять.

Когда мы добрались до офиса, он был закрыт. То есть в этом ничего не было удивительного, я и не думал, что тут сейчас кто-то работает. Это было даже хорошо. Ключ у меня был, замок никто не менял, а раз закрыто - значит внутри никто не успел пошарить. Рассказывая Гобу подробности своей работы в строительной отрасли, я провернул ключ в замке, толкнул скрипучую дверь, ее, наверно, никто уже давно не смазывал, и почувствовал, что я куда-то лечу.

А потом было больно. О затылок что-то твердое ударилось, оказалось - \"асфальт\", а сверху еще и Гоб своей далеко не маленькой массой придавил. Искры из глаз полетели. Голова раскалывалась, если не сотрясение мозга, то головные боли на неделю вперед я себе точно заработал. И от Гоба я такого предательства не ждал. Я его другом считал, а он так со мной поступил.

- Ты чего, Гоб? Что на тебя нашло? Оо… - спросил я, одной рукой придерживаясь за разбитую голову (сотрясения мозга не было, но до крови затылок расшиб), а другой репетируя один магический жест. Он меня, по идее, должен был от других посяганий гоблина защитить. То есть в другое время я мог это заклинание, как и другие, в уме сформулировать, но когда голова болит - лучше не рисковать. А то еще наколдую не то, что надо, и разбирайся потом. Если будет кому разбираться.

Гоб ничего не ответил - а только указал куда-то своим когтем. Я посмотрел. У противоположной стороны улицы, на земле, лежали две сломанных стрелы. А на самой стене были две глубокие отметены. Свежие. Я так прикинул - вышло, что это как раз из двери моего офиса стреляли. Тут мне и вспомнился подозрительный свист, который раздался, когда мы с Гобом уже падали. Тогда я на него внимания не обратил, а сейчас сразу дошло. Так стрелы свистят. Когда рядом пролетают.

- Спасибо, Гоб, - отозвался я.

- Да ничего, Моше. Только ты, паря, в следующий раз осторожнее. Знаешь правила? С незнакомыми людьми на улице не разговаривать, в незнакомые двери не заходить.

Но в том-то и дело - дверь была мне знакома. И никто ее не взламывал. \"Неужели это на меня специально ловушку подготовили?\" - подумал тогда я. Но тогда это очень странная ловушка - убить меня можно было сотней других, более простых, методов, а когда хотят в плен захватить, в упор не стреляют.

- Мы должны как-то разобраться, кто там засел, - сказал я Гобу, так как из распахнутой двери нам навстречу никто не спешил выбегать.

- Да без проблем! - жизнерадостно бросил Гоб, я заподозрил неладное, но остановить его не успел. - Эй, вы там! - заорал он так, что во всем Хонери, наверно, услышали. - Что, совсем совесть потеряли? Что вы за гости такие, что хозяина стрелой встречают? Пошли, Моше, будем гостей незваных из твоего дома выпровождать.

- Моше? - раздался изнутри на удивление удивленный голос, - Вы сказали Моше?

- Да, это я, Гэлл, - наконец узнал я голос советника и своего финансового директора, - можно мне в свою компанию зайти? Или ты решил, что раз ты тут был оставлен финансами ведать, то и стрелять в меня право получил?

- Конечно заходи!

В голосе Бэхэмма Гэлла звучала неподдельная радость. И мы с Гобом зашли. На этот раз уже стрелы в голову не летели. Но дверь за нашей спиной быстро захлопнулась.

Внутри был Гэлл. А еще Председатель совета. И еще пять советников. Все те, чьих подписей не было на памятном мне письме, где Иссу срочно в Хонери вызывали. В итоге нас было семеро - кворум, с большинством голосов. Формально мы сейчас могли принять абсолютно любой закон. Но только мне интуиция подсказывала, что по приходу в Хонери \"учения\", ведомого \"учителями\" Беаром и Яулом, мы все сами оказались в положении вне закона. Вряд ли от хорошей жизни Совет Латакии укрылся бы в офисе моей компании.

Объятий не было. Рукопожатием ограничились, я представил, \"Гоб, это советники, советники, это Гоб\", на том формальности и закончились. А потом я сказал:

- Что у вас тут произошло? Что с Хонери? Где Исса?

- Ширай Исса в беде, Моше, ответил Председатель, но не спеши - ты ничем ему сейчас не сможешь помочь. А случилось следующее…\"



- Когда ты уехал, мы ничего не поняли. Твоя загадочная записка не прояснила, а только запутала ситуацию - многие высказывались, что это фальшивка, и что на самом деле ты предал нас. Только никто не мог сказать, кому. Потому мы не спешили объявлять тебя предателем, а работали, как и прежде.

Работы у нас с каждым днем становилось все больше и больше. Запасы продовольствия катастрофически падали, беженцы прибывали. Лишенный защиты город стоял совершенно беспомощным, городской стражи не хватало даже на то, чтоб обеспечить патрулирование улиц. Налоги не приходили, люди отказывались платить, объясняя это тем, что у них самих ничего нет. Торговля умирала. На фоне таких проблем мы допустили страшную ошибку - мы упустили \"учение\".

Нашу вину не может оправдать даже то, что произошло страшное предательство. Пятеро из тех, кого мы считали своими братьями, оказались предателями. Они предали все, чему мы должны быть верны - Латакию и тридцать шесть богов. Они еще осенью вступили в сговор с мятежными магистрами, и отреклись от своей веры, польстившись на лживые слова и обещания. Они возгордились, возжелали власти, и все это время саботировали многие начинания Совета Латакии, облегчая приход на нашу землю еретического \"учения\". Они сумели организовать работу распространителей ложных слухов о том, что врагов не существует, и помогли ереси прорости и укрепиться в окружающих землях.

Они боялись действовать открыто, но лишь до тех пор, пока мятежные магистры не пошли сами на Хонери, польстившись на богатство и беззащитность этого города. К счастью, мы вовремя узнали об их предательстве, но все, что мы успели - вывести из города всех шираев и аршаинов. Они укрылись в ближайших замках, штурмовать которые, как мы думали, мятежные магистры не будут спешить.

Больше мы ничего не успели. Еретическое \"учение\" укоренилось слишком быстро и в слишком многих умах, потому Хонери пал без боя. Его заняли \"истинные стражи Латакии\" - вооруженные преступники, объявившие себя хранителями порядка. Их было много, тысячи. В первые дни они грабили и убивали всех, кто имел хоть отдаленное отношение к шираем, или просто имел слишком большие, по их мнению, богатства. \"Мы лишь отбираем то, чего был по их вине лишен народ Латакии\", - говорили \"истинные стражи\", и грабили, убивали, насиловали и жгли. Она захватили все склады с последними резервами, и устроили пир, длившийся несколько дней.

Только это нас и спасло - поведение еретиков вызвало волну гнева среди жителей Хонери и стоящих лагерем у городских стен беженцев. Волнения были утоплены в крови, с тех пор никто уже не рискует открыто выступать против \"учения\". Его позиции вне Хонери все еще сильны, но в самом городе, а особенно в лагере беженцев, куда вместе с \"учением\" пришел голод, уже давно зреет праведный народный гнев. Ему лишь нужен лидер.

Когда мы узнали, что в Хонери едет сам магистр Воинов Пограничья и Багряной стражи Храма, ширай Исса, мы возрадовались, ибо думали, что он станет тем, кто сможет изгнать еретическое учение и разгромить мятежников. Но это была ловушка - предатели Беар и Яул устроили на ширая Иссу коварную засаду, пленив его в неравной схватке, и заточили в казематы. Они, как оказалось, уже давно были тут, в городе - но только когда Исса был пленен, \"учителя\" явили себя своей еретической пастве.

Они смогли остановить мародерство и приструнить своих цепных псов. Но вместо того, чтоб получить желаемое, сами оказались в ловушке - Совета Латакии не стало, шираи ушли, и все неподъемные тяготы взвалились на их плечи. Но подлые мятежники и тут явили свою гнилую натуру. Они не стали решать никаких проблем, объявив, что во всех бедах виноваты шираи и их приспешники, саботирующие все благие начинания. На центральной площади города, у самой Башни Драконьей Кости, была установлена виселица, и на ней стали умирать \"враги Латакии\", как двулично назвали мятежники истинных патриотов.

Среди главных врагов Латакии были названы мы все, наши осведомители, чьими стараниями мы до последнего момента знали о происходящем. Тогда же мы собрались тут, в твоем офисе - единственном месте, где нас никто не стал искать. У нас больше нет ушей и глаз во внешнем мире, последние верные нам люди, готовые рисковать, помогают нам продовольствием. Но каждый день может стать для нас все последним. Нас ищут, а пытки \"истинных стражей Латакии\" развязывают языки, увы, даже настоящим патриотам. Мы каждый день ждем, что откроется дверь, и сюда войдут, чтоб отвести нас на виселицу.

Мы не думали, что это будешь ты, брат Моше. Стрелы должны были поразить врагов, не знающих кодовый стук. Но тридцать шесть богов не оставили нас, они прислали тебя. Это судьба, Моше - ты пришел, чтоб спасти всех нас и всю Латакию. Избавить ее от еретического \"учения\" и гнусных мятежников.



\"Вот такие вот творились нехорошие дела. Беда никогда не приходит одна, а тут даже не беда - тут Катастрофа пришла вместе с Трагедией, прихватив за собой Конец Света. Пока люди в сердце Латакии и на востоке встречают врагов, пока там идет Шаули Емаир, война Отечественная, тут началась еще более страшная, Гражданская война. Север, одурманенный \"учением\", пошел на запад. Как я еще тогда уяснил из рассказа Председателя Совета, Беар и Яул не думали ни о благе Латакии, ни о ее будущем - они лелеяли лишь месть, и были настолько слепы, что даже вторжение врагов не могло заставить их отказаться от своих первоначальных планов.

А они знали об этом. Если Исса действительно в плену, он не мог не рассказать своим пленителям о том, что происходит в Пограничье - про ширай батхара, орду орд, прорвавшую Границу. Беар с Яулом, даже зная об этом, продолжали свое восстание, действительно поставив под угрозу само существование Латакии. Я никогда не говорил сам себе пафосные слова, типа \"я должен их остановить любой ценой\" или \"я готов умереть за спасение Латакии\". И я никогда не думал такие вещи. Ближе всего мне тогда была другая, более осторожная мысль: \"я должен попробовать что-то сделать, вдруг что-нибудь и получится\". Но сказал я другое:

- А где Исса? Может его можно как-то спасти? - спросил я.

- Магистра ширая Иссу держат в темнице замка Докен, он сейчас стал резиденцией \"учителей\", - ответил мне один из советников.

Я хорошо знал этот замок. Один из самых древних замков во всем Хонери, его стены выходили непосредственно на площадь у Башни Драконьей Кости. Это была резиденция одного из самых влиятельных аристократических родов Латакии, из которого вышло много прославленных шираев, и не только шираев. В этом роду были советники и аршаины, градоправители и богатейшие торговцы. Не удивительно, что именно замок Донек приглянулся бывшим магистрам. И не удивительно, что в его древних подземельях нашлись темницы, способные удержать даже такого могучего ширая, как Исса.

- Ждите. Я должен сам все осмотреть, - сказал я, и мы с Гобом ушли.

То есть мы не сразу ушли. Еще выслушали много замечаний и наставлений, мне говорили, что это самоубийство, что я объявлен, как член Совета, врагом Латакии. Объясняли, что я, по причине своей глупой благотворительности, слишком известная фигура, и меня обязательно узнают и выдадут. Но я не услышал все эти возражения. Во-первых, потому что верил в жителей Хонери - я не знал ни одного, кто бы в мою бытность главой благотворительной компании, говорил бы про меня гадости. Люди видели мое бескорыстие, видели, что мне деньги не приносят счастье, а приносит его помощь другим. И потому не завидовали. Это во-первых, а во-вторых - я с тех пор изменился. И без того тощий, превратился в швабру, на которое с горем пополам висела одежка. Волосы очень коротко постриг, почти налысо - просто один раз едва собственным огненным шаром курчавую шевелюру не подпалил, вот и решился на такой шаг. Только нос прежний остался. Ну и в-третьих - я видел людей на улицах. В тот день. Они шли, опустив голову, и не смотрели друг на друга. Делали вид, что кроме них никого больше в мире не существует, понуро спеша куда-то по своим делам. Только \"истинные стражи Латакии\" внимательно всех осматривали, но из них меня в лицо никто не знал, а по описанию, без портрета, не так-то и просто человека узнать.

Потому хоть я и рисковал, но риск оправдан. С этим даже Гоб согласился. Я должен был что-то узнать про Иссу, а случись неприятности - у меня есть магия, у Гоба ятаганы, как-нибудь выберемся. Только непонятно, куда… Не было в Латакии уже места, где можно спокойно отсидеться - страна закипела, и кровь уже начала обильно поливать эту многострадальную землю.

Когда мы уже были на улице, Гоб сказал:

- Лучше давай поспешим, Моше.

- Почему? - не понял я.

- А ты послушай! Только внимательно.

И я услышал. \"А ты слышал, сегодня будут самого предателя-магистра казнить?\" - сказал один прохожий другому. \"Да\", - отвечал тот, - \"говорят, это он все беды последнего года на Латакию накликал!\". \"Я тоже это слышал, каким же он гадом оказался, а еще и магистр!\" - с умным видом делал заключение первый, и они расходились дальше по своим делам.

\"Иссу сегодня казнят!\" - забил набат у меня в голове, и я, обгоняя быстрого Гоба, помчался в центр города. К Башне Драконьей Кости.

Тогда я не думал о собственной безопасности. Я не замечал, что в мою сторону бросали удивленные взгляды, а бегущий следом Гоб высказывал все, что он думает по моему поводу. Самым ласковым было \"я же не это имел ввиду под \"поспешим\", Моше!\" Но я боялся опоздать, а потому не слушал слова своего друга. Только потом я понял, что риск был совершенно неоправдан, тогда же эмоции взяли верх над разумом.

В центре города уже стояла огромная толпа. То есть мне она тогда показалась огромной. А в самом центре, у стен Башни, стоял помост. Мятежные магистры избрали для Иссы другую казнь, не такую, как для других шираев. Петля в последнее время стала слишком обыденна в Хонери, слишком много висельников, они уже не вызывали никаких эмоций, став привычным элементом городской жизни. Потому специально для Иссы соорудили огромную плаху, и палач, в котором я с удивлением для себя опознал ширая Беара, едва удерживал в трех руках сразу великанский топор.