— Погасили? Разве ты не видел мои последние работы? — Бледность его лика не уступала белизне его батистовой рубашки. — Нет, Сарио, не “погасили”. Перенацелили. И я пришел к выводу: если можно сослужить хоть малейшую службу нашей многострадальной семье, то надо радоваться и этому.

— Я не хочу радоваться этому, — запротестовал Сарио. — Я хочу большего.

— Ну, а коли так, — сказал Раймон с горечью, противоречащей его улыбке, — я тебя не боюсь. Я боюсь за тебя.

Сарио хотел что-то сказать, но иль семинно, мотнул головой, давая понять, что разговор закончен.

— Прошу извинить, граццо. У меня дела. — Он направился к выходу, молча отворил и затворил за собой дверь.

Шипя и дрожа, как рассерженный кот, Сарио подождал, пока уляжется гнев. Затем подошел к мольберту и откинул парчу с автопортрета, не отвечавшего всем требованиям, которые предъявлялись к испытательной работе юных претендентов на членство в мужской элите рода Грихальва.

Власть. Но недостаточная.

Сарио с удовлетворением разглядывал картину. Не о чем беспокоиться. Вьехос Фратос ему не опасны. Чего бы ни требовали от него. Как бы ни боялись его.

Он улыбнулся своему автопортрету.

— Верро Грихальва был глупцом.

* * *

Гитанна Серрано не могла оторвать взор от бесценного зеркала — его подарил герцог в память о их первой астравенте тайра-виртском празднике “звездного ветра”, поры, когда с неба сыплются звезды и попадают в зеркала влюбленных. Правда, это зеркало в ритуале не участвовало — оно было слишком большое, слишком красивое, слишком дорогое. Оно лишь напоминало о первой ночи, которую герцог и Гитанна провели вдвоем.

С тех пор миновало так много ночей, так много астравент. Гитанна изучала каждый квадратный дюйм лица, беспощадная к себе, как беспощаден мужчина к врагу на поле брани. По сути, лицо и было врагом, уставившимся на нее через посеребренное стекло, постоянно напоминающим о бренности женской красоты.

Где она, восхитительно свежая, пышущая бодростью и здоровьем молодая женщина, которая дала соблазнить себя в астравенту, едва оказалась при дворе? Ее больше нет. Растратила юность на войны, где оружием служат слова, а стратегическими планами — дворцовые интриги. Зима, лето, зима, лето… И пусть не приходится думать о подвозе продовольствия и фуража, о зимних квартирах, о наборе пополнения. Только о подступающей старости, об уходящей красоте. Но разве от этого легче?

Она со страхом думала, что война проиграна, близится последняя битва. Семь лет он приходил к ней, семь лет после той первой ночи, когда оказал ей честь, когда возвысил ее над всеми, сделав своей любовницей. Семь лет, превративших девушку в старуху.

Гитанна поморщилась. Мужчины просто стареют. А женщины превращаются в старух.

В ее локонах не пробивалась седина. Помады и лосьоны оберегали свежесть кожи, бросали вызов летнему тайра-виртскому солнцу, болотной сырости и даже всесокрушающему времени. Она не вынашивала детей, и потому талия осталась узкой, бедра крутыми, а груди тугими. И все-таки она уже не та, что прежде, — в этом нет сомнений.

Гитанна на миг закрыла глаза, предавшись покою, услышала гудение пчел за растворенным окном, далекий лай и приглушенный расстоянием женский смех во внутреннем дворе. Она решила сидеть совершенно неподвижно, но тут же почувствовала предательскую дрожь век.

Клацнул замок. Гитанна улыбнулась с облегчением. “Он меня еще не бросил”.

Отворилась дверь, и снова раздался щелчок. Постороннему теперь в комнату не войти. Не открывая глаз, Гитанна напрягла слух и обоняние: шелест дорогих тканей, пряные, хоть и слабые, запахи мужского и конского пота. И благоговейный возглас — вошедший увидел в зеркале ее нагие груди.

— Матра Дольча! — прошептал он, как ей показалось, с мольбой. Веки распахнулись. Ей понадобилась вся сила воли, чтобы не обернуться в изумлении и страхе, не закричать. Вот так. Случилось.

Алехандро улыбался. Улыбка была отцовская, но обаяние — свое, природное. Никакой рассудочности, наигранности в манерах. Мир еще не наложил на него свой отпечаток, Алехандро оставался самим собой.

Он тоже нервничал. Уже не мальчик, но и не совсем мужчина. Высокий, растущий не по дням, а по часам; плечи широки, но еще не отяжелели от мышц. Руки с широкими ладонями прекрасно знакомы с мечом, ножом, поводьями, но неопытны в ласках-.

Алехандро беспокойно вздохнул и произнес:

— Он сказал, это поручается вам.

Она медленно встала. С напудренных, надушенных плеч упала роскошная кружевная шаль. Гитанна сбросила ее неуловимым движением, и кружева плавно, как невесомая пушинка, опустились на ковер. Скоро на эту шаль упадет и его одежда.

— Да, — отозвалась Гитанна.

Отец сделал ее женщиной. А ей теперь предстоит сделать мужчиной сына.

Глава 10

Лишь четвертый из встречных, к которым обратилась Сааведра, дал желанный ответ: “В Галиерре”. Она отправилась туда, где и обнаружила Сарио. Целиком уйдя в себя, он напряженно изучал картины в затененном углу. Сложенные на груди руки прижимались к ней с такой силой, словно он боялся, что выпрыгнет сердце. На лбу пролегли глубокие складки, желваки набухли, и казалось, вот-вот лопнет кожа. Блеск оскаленных зубов выдавал напряжение лицевых мышц.

— Привет, — сказала она. — Я пришла спросить: хочешь пойти со мной на праздник? Впрочем, вижу, ты не в настроении…

Она подождала. Тишина. Ее насмешливый тон остался незамеченным.

— Сарио.

Она, взглянула на картины. Ни одной большой, ни одной старше месяца-двух. От них пахло канифолью, клеем, наполнителями для красок.

— Не твои, — сказала она.

— Раймона.

— Раймона? — Сааведра внимательнее посмотрела на них. — Но.., почему?

— Он посоветовал взглянуть, — с холодком ответил Сарио. — Это должно кое-что объяснить.

И тогда она поняла — он не расположен к разговору.

— Что?

Он бросил на нее недовольный взгляд. Оскал не исчез.

— Его взгляд на вещи.

Что-то блеснуло в темных глазах, заполнило их и ушло, лишь когда он напряг волю.

— И?

— Тебе не понять.

Сааведре захотелось отвесить ему пощечину. Ее ярость лишь разгоралась медленнее, а так ни в чем не уступала ярости Сарио.

— А, ясно. Мы сегодня мердитто альба, да? Слишком важная персона, чтобы снисходить до разговора с ничтожной женщиной. Мы теперь Вьехо Фрато, Одаренные, Признанные, голубая косточка. Ах, простите за вторжение… Удаляюсь, не смею осквернять воздух, коим вы изволите дышать!

— Подожди! — Как только она отвернулась, он схватил ее за руку. — Сааведра, подожди! Ведра, неосса иррада, не злись.

— А вот буду злиться, — заупрямилась она. — Что хочу, то и буду делать, не ты один способен чувствовать. — Она сверкнула глазами и рывком высвободила руку. — Матра Дольча! Сарио, я не позволю так с собой обращаться, я тебе не какая-нибудь… Мы с тобой слишком много знаем друг о друге, у нас слишком много общих тайн. Так что прибереги раздражительность и вспыльчивость для кого-нибудь другого.

— Но ведь сейчас тут никого, кроме тебя, — спокойно возразил он. — И ты спросила.

— Эйха, спросила, А что тут такого? — Она снова посмотрела на картины. — Что здесь такого необычного, в последних картинах агво Раймона?

— Семинно, его повысили. Я его обвинил в утрате Луса до\'Орро. Он вышел из себя…

— А разве ты бываешь в себе?

— ..и наговорил чего не следовало.

— Да с чего ты взял, что ом потерял Луса до\'Орро? — Она указала на картины. — Посмотри на них, даже издали видно, что у него все в порядке.

— Ты видишь, да? Его огонь? Его Свет?

— Конечно, вижу. — Она всегда видела Луса до\'Орро в любом настоящем художнике.

— Ну, и что ты тут видишь?

— На картинах? — Она задумалась на миг. — Надо их хорошенько рассмотреть.

— Нет, нет… — Опять прорвалась его раздражительность. — Ведра, что ты видишь с.., с первого взгляда? Талант? Его Дар?

— Просто дар, — сразу ответила она, нисколько не сомневаясь в своей правоте. — Он не так хорош, как твой. Сарио густо покраснел.

— А как хорош? Как дар Раймона?

— Сарио, я ведь уже говорила. Ты — лучший. Самый лучший.

— Самый лучший, — тихо повторил он. — Самый лучший, — кивнула она. — Ты достоин, чтобы исполнилась твоя самая заветная мечта — стать Верховным иллюстратором в Палассо Веррада.

Краска смущения исчезла. Он стал белее мела, в зрачках сгустилась мгла.

— Почему ты так веришь в меня? Чем я заслужил такую преданность?

— Да ничем. Просто ты — это ты. — Сааведра пожала плечами. — Даже не знаю, Сарио. Но в тебе есть огонь. Или, может, твоя Луса до\'Орро слишком ярко горит, трудно не заметить. — Она снисходительно улыбнулась. — Неоссо Иррадо, все, что о тебе говорят, правда. Но мне это безразлично. Я вижу то, что кроется в самой глубине.

— В глубине?

— Под краской, — уточнила она. — Под многими слоями тусклой краски — ее наносили второпях и с одной-единственной целью: превратить картину со всеми ее деталями, со всеми тонкостями в одно сплошное пятно. — Она пожала плечами. — Маска, вроде слоя штукатурки поверх фрески. А под нею прячешься ты.

Он зачарованно слушал ее.

— Но если я прячусь под маской, если я облепился штукатуркой, как тебе удалось меня разглядеть?

Она сказала не задумываясь, как будто ответ давно хранился в мозгу:

— Мотыльки, хоть и чувствуют жар, все равно летят на огонь.

— И сгорают в нем, — прошептал Сарио.

— Бывает, — с готовностью согласилась она. — Но все они ощущают Свет.

Он заморгал. Он потерялся в стране своего воображения, далеко от Сааведры. Воображение опять тянуло его за собой, уносило далеко-далеко. Но он спохватился. И вернулся.

— А ты бы могла? — Что?

— Сгореть в этом пламени?

— Никогда, — ответила Сааведра. И увидела в его глазах понимание и уверенность.

— Ты мне уже помогала, — напомнил он.

— Да, помогала. Надо будет — еще помогу, не сомневайся. Он притворился, что не заметил иронии.

— Ты сожгла Пейнтраддо Томаса.

Да он вовсе не шутит! Казалось, он чего-то хочет от нее. Обещания? Клятвы верности? Того, что она еще не делала для него, в чем не видела необходимости?

— Ты слишком много просишь, — сказала она вдруг.

Он втянул голову в плечи. Удар оказался слишком сильным.

\"Я не думала, что это будет так”.

— Я не знаю, что я могу, а чего не могу, — объяснила она, пытаясь смягчить резкость предыдущей фразы. — Пока не придет время… — Сааведра смотрела на картины семинно Раймона, машинально отмечала цвета, технику, композицию. Конечно, он мастер. — Сарио, мы вкладываем себя в работу, в каждую картину — по кусочку. Раймон здесь, не сомневайся. — Ее рука описала дугу, указывая на затененные картины. — Только я вот что думаю: хорошо ли это? Не слишком ли мы растрачиваем…

Сааведра не договорила. Она выражалась фигурально — художники широко используют метафоры, — но тут вдруг перед ней щелкнула замком и сама собой отворилась дверь, явив взору темную комнату.

— Может, поэтому.., поэтому мы умираем? Сарио понял сразу. Он открыл рот, зашевелил губами, но не издал ни звука.

— Этого не знает никто, — решительно сказала Сааведра, боясь заблудиться в лесу умозаключений и предположений. — Принято винить нерро лингву.., но вдруг дело не только в ней? Или в чем-то совсем другом? — Она еще раз посмотрела на картины Раймона, ощущая в себе пустоту и свет, а еще — совсем рядом — чужое пламя. — Сарио, а вдруг художник, который слишком много пишет.., сжигает себя?

— Если.., если… — прохрипел он и осекся. Мысленно увидел ту же картину, что и она, и в его мозгу тоже родилось страшное подозрение. Идея — вымороченная, нелепая, далекая от реальности, да какая угодно! — мигом укоренилась в сознании. — Если это правда и мы перестанем писать…

— ..то сможем жить, как нормальные люди? — По ее спине вдруг пошел холодок, волосы на затылке зашевелились. — Сарио, мы все — художники, все, кто родился Грихальвой. Но только. Одаренные умирают слишком рано.

Он побледнел. Она его напугала.

— Все Грихальва умирают слишком рано!

— Не все. Женщины стареют не очень быстро. И простые мужчины, не Одаренные. — Она посмотрела на него, на цепочку с Золотым Ключом. — Только Вьехос Фратос умирают молодыми. А их картины…

Слюна, вспомнила Сааведра, и пот. И подумала о том, как раны, нанесенные портрету, проявились на теле Сарио. Он бы не отделался пустяковыми прыщиками, если бы, вложил в свой автопортрет настоящую силу. Он упросил Сааведру обварить его воском, чтобы следы пламени выглядели правдоподобнее. Должно быть, в краски подмешивают не только слюну и пот, хотя Сарио не упоминал о других ингредиентах.

У мужчин — свой мир. Тайный. Однажды в детстве Сарио приподнял перед ней завесу этого мира, а теперь — снова… И она знает больше, чем другие женщины. Намного больше. Слишком много. Но меньше, чем знает Сарио.

Впрочем, так и должно быть.

— Матра, — прошептал он. — Номмо Матра эй Фильхо… Теперь испугалась она.

— Если ты перестанешь…

— Не могу!

— Если ты перестанешь писать…

— Не могу!

— Если ты навсегда бросишь живопись…

— Я скорее умру, чем брошу живопись!

Она содрогнулась. Сарио знал больше, чем она, но не мог отрицать, что ее страшная догадка верна.

— А я брошу, — тоскливо молвила она. — Женская доля… Мы учимся, пишем, а потом бросаем. Надо рожать детей. Мне, видно, не судьба стать художником, вот я и брошу. Дольше проживу…

— Ведра, бассда! “Нет, не хватит”.

Ей надо было выговориться, все вынести на свет — чтобы увидела не только она, но и Сарио.

— А ты будешь писать, и твоя Луса до\'Орро будет гореть ярче всех, и ты умрешь. — Она устремила на картины невидящий взор. — Раймон тоже скоро умрет. Все вы умрете слишком рано, все Одаренные Грихальва.

По его худощавому телу прошла судорога.

— Я не перестану. Не могу. Бросить живопись? Лучше умереть…

— Так и будет. Ты умрешь. — Она запоздало спохватилась: нельзя было этого говорить.

Сарио схватил ее за плечо, оттолкнул и зашагал к выходу. Он не хотел ее оскорбить, просто был настолько потрясен, что мог лишь уйти, втянув голову в плечи и шаркая. Сааведра проводила его взглядом, а затем повернулась к картинам семинно Раймона.

— А если… — произнесла она, вся дрожа, — если я их уничтожу, как Пейнтраддо Томаса, долго ли он проживет? Не умрет ли на месте?

\"Наверное, я и Сарио переживу”, — подумала она. В роду Грихальва женщины, не пишущие картин, живут намного дольше Одаренных мужчин.

Представить мир без Сарио было свыше ее сил.

«А он может представить себе мир без меня?»

* * *

Фуэга Весперра. Языческий месяц, языческий праздник с языческими обрядами… Старик отгородился собственными обрядами и ритуалами, отдался другому празднику, в честь истинного бога Акуюба, Отца Небес, Владыки Златого Ветра. Богомерзкое торжество нечестивцев непременно возмутит Акуюба — в этом старик не сомневался. А потому решил сделать все от него зависящее, молиться изо всех сил, чтобы умерить силу тайра-виртской непочтительности к Всевышнему.

В узорном тза\'абском шатре, ютящемся среди каменных па-лассо, лепнины с ликами святых, кирпича и каменных плит сокало (О душный, тесный город, поработивший и солнце, и землю, и ветер!), старик возился с засовом ларца из навощенного и отполированного терна, сверкающего бронзовыми уголками и шляпками гвоздей. Узловатые, скрюченные пальцы (Проклятая сырость! О, где ты, сушь любимой Пустыни!) слушались плохо, и тза\'аб провозился дольше, чем рассчитывал. Наконец скрипнул засов, и он поднял крышку..

Под ней лежал зеленый шелк, придавленный по краям стеклянными и золотыми гирьками и присыпанный амулетами. Здесь было все, чем богата магия тза\'абов: сухие веточки пустынной ракиты для Чистоты и Неприкосновенности, хрупкая сеточка из кресса для Надежности и Силы, листья лимона и падуба и щепки пальмовой сердцевины — Здоровье, Предвидение, Победа. Стараясь не просыпать и не повредить их, он поднял и отложил в сторону шелк, а затем вынул тубу из Тонкой, превосходно выделанной кожи цвета слоновой кости, — в ларце таких туб было несколько.

Он размотал золотые проволочки и снял крышку; она повисла на одной из проволочек. Потом старик зацепил ногтями и извлек пергаментный свиток. Он источал слабые запахи гвоздики, кедра и жимолости, символически связанные с Акуюбом: Волшебная Энергия; Сила и Духовность; Божественная Любовь.

В Тза\'абе Ри священные тексты хранились не столь бережно. Но то было в годы жизни Пророка, в годы мира — тогда дивно расписанные страницы можно было безбоязненно содержать в кожаном переплете… Времена изменились, грянула война, и теперь Кита\'аб (вернее, то немногое, что от него осталось) лежит в шатре одинокого старика посреди вражьего стана. Драгоценная Книга в окладе из кожи, золота и драгоценных камней погибла, осталось лишь несколько пергаментов, — иные порваны, опалены, испятнаны праведной кровью тза\'абов. Аккуратно скатанные, они хранятся в заколдованных кожаных тубах, а тубы — в ларце из терновых дощечек, скрепленных бронзой и верой.

Старик не ведал о судьбе оклада. Но был уверен, что враги содрали золото, вылущили драгоценные камни. Кожа, наверное, сгорела; в тот день многое трещало и корчилось в огне, даже человеческая плоть. В тот день изменник Грихальва внезапно напал на караван и отнял у Тза\'аба Ри — у всех его мужчин, женщин и детей — самую драгоценную книгу, самое святое и мудрое учение Благословенного Акуюба, оставленное им в чернилах, рисунках, словах такой силы, что лишь избранным дозволялось их видеть.

А остальные, конечно, получали божественные откровения в святилищах — из уст слуг Пророка.

Сколько потеряно страниц, сколько текста… О Акуюб! Сколько волшебства… Но осталась сила, и остался член Ордена, один из тех, кто сподобился постигнуть тайную науку Аль-Фансихирро.

Старческие губы дрогнули, растянулись в умиротворенную, благодарную улыбку. В живых остался только он, но и этого достаточно, ибо один способен научить второго. Разве важно, что родной народ осудил его за поклонение “бессильному” богу, за служение святому, которому не хватило смелости наложить на себя руки? Разве важно, что он — изгнанник, отверженный в законных пределах своей страны? Нет. Важно лишь то, что у него есть миссия и он ей верен.

Он поднес к губам свиток — всего на миг, даже не поцеловал, а вдохнул его запах. Старый запах дыма и смерти.

А затем корявые ладони мягко опустили пергамент, угнездили на груди, в складках тза\'абской одежды — естественно, зеленой. Как сверкающий изумруд. Зеленый — цвет Аль-Фансихирро.

У пышной растительности Тайра-Вирте (“Зеленая Страна”) — иной оттенок и совсем иная душа. Народ ее не знает истинной веры, лишен благословения Акуюба, не молится ему и даже не желает его знать. Тайравиртцы поклоняются Матери и Ее Сыну — святой паре — и не догадываются, какие они глупцы. Только глупец отворачивается от божества, которое правит миром.

Порой старик забывал, зачем пришел в эту страну, почему остался. Сердце его тосковало по палящему солнцу Пустыни, по ее простору и суровой красоте, по трудностям, закаляющим тело и дух мужчины. Но долг привел его сюда, долг заставляет его говорить на языке врагов и называть их друзьями. Ибо среди них есть свои — пусть даже они слепы, пусть даже они вершат языческие обряды, пусть даже в их жилах течет вражья кровь.

Да, здесь рождаются, живут и умирают потомки его народа. И знать ничего не знают, ведать не ведают о своем Боге, о своем сердце, о своем наследстве.

А еще — о своей силе.

* * *

Она его не жалела. Льстила, грубила, уговаривала, требовала, делала с ним все, что хотела, делала все, что хотел он. Доказала жеребцу, что ему по силам любые скачки. Дикому, необъезженному, нетерпеливому и не уверенному в себе жеребчику. Он чуял запах кобылы, он вожделел кобылу. Она превосходно справилась со своей ролью — дала ему отменный первый урок любви.

И вот он спит. Развалился на двух третях ее кровати с сытой, самодовольной улыбкой на породистом лице. А ей остался уголок — даже ног не вытянуть. Но ее и не клонило в сон. Она сидела в изножье, привалясь к резной спинке, к складкам газового, с золотыми кистями балдахина, опираясь на шелковые подушки. За окнами сгущались сумерки. Гитанна уже несколько часов провела в постели.

Она думала о том, сколько усадеб отдаст ей герцог в придачу к уже подаренному городскому особняку. В каком размере назначит годовое содержание. Пришлет ли украшения, а если пришлет, то хорошо бы покрасивее и подороже…

Она думала о том, с кем он забавляется в постели, пока она обучает любви его сына.

На глазах выступили слезы. Скорее смахнуть — жалоб от нее не дождутся! Да и толку от них… Во власти Бальтрана подарить ей надежную лодку с прочным навесом от дождя, но герцог ни за что не украсит ее своим сиятельным присутствием.

— Я ему говорила, — шептала она сквозь зубы, — я говорила Госе, что так и будет… Он оставит Верховного иллюстратора, а любовницу бросит.

Алехандро пошевелился, и Гитанна смолкла. Нельзя откровенничать перед наследником герцогского титула. Даже перед спящим.

Стоило ей подумать об этом, как он открыл глаза — светло-карие, в зеленых крапинках, создающих приятный колорит. Эти глаза хорошо сочетались с темно-каштановыми волосами и ресницами, с таким же, как у нее, овалом лица, типичным для тайравиртцев.

Улыбка стала шире, мелькнули зубы, среди них один кривой — она еще раньше это поняла, когда нащупала языком. Он чуть повернут, уголок слегка приподнят над соседним зубом. Интересно, подумала она, заметно ли это хоть на одном официальном портрете? Или братец, становясь к мольберту, предпочитает не видеть физических недостатков? Раньше она не обращала на Алехандро особого внимания — во всяком случае, не больше, чем требовал дворцовый этикет. Для нее в этом мире существовал только Бальтран.

«Сарагоса, будь ты проклят! Меня выбросят на свалку, а ты останешься…»

Алехандро с наслаждением потянулся, из груди вырвался хрипловатый смех. Два года назад у него сформировался недурной баритон — хвала Милой Матери, — совсем непохожий на отцовский бас.

\"А то бы я, наверное, спятила”.

— Ну, что теперь? — спросил он беспечно.

— Теперь? Да то же, что и раньше. Если хочешь. Она надеялась, что не хочет. Но разве ему откажешь?

— Опять? — Снова ослепительная улыбка. С такой улыбкой можно без всякого труда покорить мир. — У тебя в этом деле больше опыта. Как скажешь, так и будет.

Гитанна оскалила зубы, но он это принял за ответную улыбку.

— У до\'Веррада неугомонность — фамильная черта.

— Точно. — Он был молод, очень молод — на десять лет моложе ее, — но уже не мальчик, ведь он вырос в доме правителя. — А сила?

Сейчас он заговорит о конях. Эйха, почему бы и нет? Во всем этом есть что-то лошадиное.

— Наверное. Все-таки герцогиня четырех родила.

— Но выжили только двое. — Он погрузил локоть в подушку, подпер широкой ладонью голову.

— Сила не имеет ничего общего с живучестью, — возразила она. — Правда, кое-кто утверждает, что без силы нет семени, необходимого для выживания рода.

— Так мы что, будем об этом спорить?

— Как пожелаешь, дон Алехандро. Он поморщился.

— Я хочу быть просто Алехандро, а не наследником герцога.

— Но ведь ты наследник герцога.

— Даже здесь?

— Везде… Алехандро.

Снова блеснули в улыбке зубы, у глаз на миг пролегли веселые морщинки.

— Что теперь?

— Все, что захочешь.

— А если я захочу тебя?

— Я в твоем распоряжении.

. — До каких пор? Пока мне не надоест?

Как это понимать? Он испытывает ее? Или знает?

— Я думаю, ты можешь делать все, что хочешь. Я твоя. По крайней мере сегодня. А может, и этой ночью. Пока ему не надоест. “О Матра, как мне больно и тошно! Я больше не нужна его отцу”.

Он снова потянулся, поиграл бицепсами.

— Что теперь с тобой будет?

Горечь все-таки прорвалась.

— Слишком много вопросов!

Опустилась тяжелая тишина. Гитанна поняла, что он затаил дыхание. Когда он снова задышал, она мысленно прочитала молитву и добавила: “Какая я дура! С ним, в таком тоне…” И приготовилась услышать гневную, презрительную отповедь.

— Эйха, но ведь это лучший способ получать знания, — сказал он как ни в чем не бывало.

Потрясенная до глубины души, она посмотрела на него и поняла, что он говорит вполне серьезно.

— А что, я не прав? — Опять улыбка, опять блеск зубов, в том числе одного кривого. — Проклятие! Я снова спрашиваю.

Ему всего шестнадцать. Но он уже не девственник, и у него добрый нрав, и он смешлив. Разве так себя обычно ведут наследники герцогов, сызмальства зажатые рамками несгибаемых традиций?

Неужели Бальтран в детстве был таким же?

— Твой брат — не очень талантливый художник, — сказал он.

— Матра эй Фильхо, он слишком талантливый художник… — Она осеклась и спросила, когда он перестал смеяться:

— Зачем?

Зачем ты меня подначиваешь?

— Хочу знать, правильны ли мои предположения. — Он уперся ладонью в перину, сел, прикрыв чресла льняной простыней, и прислонился к спинке кровати. Его колено скользнуло по ее икре, отстранилось, робко вернулось. Он еще не привык к ощущениям, возникающим после физической близости. — Когда я кого-нибудь спрашиваю, он говорит лишь то, что я, по его мнению, рассчитываю услышать.

— И что ты рассчитываешь услышать от меня? Напрасно она искала на его лице признаки раздражения. Он сидел в расслабленной позе и вслушивался в ее слова. “Не то, что мы, придворные, — подумала она. — Обычно мы ищем истину в том, что не сказано”.

— Ты бы так не ответила, если бы хотела мне угодить. Я с тобой вполне откровенен, это не пустая светская болтовня. Титанна покачала головой.

— Только не в постели.

\"Твой отец не терпел откровенных разговоров в постели”.

— Значит, мне надо больше времени проводить в постели.

— Не сомневаюсь, что так и будет, — сухо промолвила она.

— Сила до\'Веррада?

— Неугомонность, — огрызнулась она. “И неослабевающий интерес!” Казалось, Алехандро призадумался.

— Говорят, ты безмозглая курица.

— Безмозглая курица? Это кто же так говорит?

— Моя мать.

Гитанна сидела неподвижно, обдумывая ответ, который Алехандро, по ее мнению, ожидал услышать. — Теперь я вижу, это не правда, — сказал Алехандро.

— Герцогини не лгут.

— С матерями это бывает, — возразил он. — Она твердит, что ненавидит моего отца. — Он прислонился затылком к резной спинке кровати. — А это, разумеется, самая настоящая ложь.

Она никак не ожидала, что ей доведется перемывать герцогине косточки с ее сыном. Так же, как не могла предвидеть, что пустит сына герцогини к себе в постель.

— Я бы на ее месте тоже лгала сыну, — сказала Гитанна.

— Потому что ты любовница моего отца.

— Потому что она его любит.

— А он любит тебя.

— Бальтран меня не любит! — выпалила она. — Алехандро, поверь! Может, нас кое-что и связывает — то, что бывает между мужчиной и женщиной, — но любви тут нет. Эн верро.

— Потому что патро не может на тебе жениться? Все-таки он еще совсем мальчишка. Только ребенок может задать такой вопрос из чистого любопытства, вовсе не желая унизить.

— Знатные господа не женятся на содержанках.

— Даже когда влюблены?

— Любовь! — Она фыркнула. — Политика — вот что важнее всего для двора. Надеюсь, тебе доводилось слышать это слово.

— Мердитто! — выругался он. — Еще бы не доводилось!

— Эйха, еще бы не доводилось. — Гитанна вздохнула и сползла по спинке кровати, не обращая внимания на треск прозрачной ткани за спиной. — В Палассо Веррада от нее никуда не денешься.

— Он тебя оставит при дворе? Мигом вспухли слезы.

— Нет.

— Гитанна…

Оказывается, он знает ее имя.

— Нет, — повторила она, пряча глаза.

— Почему?

\"Потому что он уже дал мне понять, что все кончено. Прислав тебя”.

— Потому что.., потому что не бывает мужчин, всю жизнь преданных одной женщине.

— Не бывает?

— Я такого мужчины не знаю, — зло сказала она..

— А если бы такой мужчина все же нашелся? Гитанна Серрано расхохоталась. Резкие, истерические нотки заставили Алехандро недоуменно посмотреть на нее.

— Что я слышу? Ты собрался влюбиться в меня? Только потому, что мы с тобой переспали?

В его глазах мелькнуло смущение.

— Вот видишь? — Гитанна криво улыбнулась. — То-то и оно, малыш.

Наследнику герцога сказать было нечего. Во всяком случае, вопросы, улыбки и смех тут явно не годились.

Глава 11

Он стоял неподвижно, будто врос в мостовую, как эти деревья, посаженные еще прадедами, — оливы с раскидистыми кронами, с раздвоенными, точно узорные канделябры, древними стволами. Он не помнил, как здесь очутился; казалось, он совершенно внезапно и без малейших физических усилий перенесся из Палассо Грихальва на середину сокало Грандо, служившей центром Мейа-Суэрты, пока столица не раздалась вширь. На него падала тень многоярусного мраморного фонтана и величавых башен-близнецов собора Имагос Брийантос. Его толкал, кружил, нес живой, пестрый водоворот, — сегодня же Фуэга Весперра, праздник Зачатия. Вплоть до этого момента уши его не воспринимали шум, а глаза свет, он был совершенно одинок в плотной толпе горожан, что брела по улицам, как послушное стадо баранов, не нуждающееся даже в овчарке.

Да, он пришел сюда вместе с толпой. Но теперь стоял как вкопанный, все мышцы одеревенели, под одеждой струился холодный пот — и это в такую-то жару! А худой кулак изо всех сил сжимал Золотой Ключ, и цепочка глубоко врезалась в шею.

Чиева до\'Орро. То, ради чего живут все Грихальва — все, кому довелось родиться мужчинами, и не просто способными, а Одаренными. Все, кого в семье ценят и на кого надеются. Все, кто достигает вершин мастерства, чей свет с каждым годом горит все ярче.

— Но ради чего? — тоскливо прошептал Сарио. — Чтобы догореть на час раньше других?

Если это правда.., то, что сказала Сааведра… Случайно, неожиданно она наткнулась на ужасную догадку. Даже он, Вьехо Фрато, на своем веку ни разу не слышал, не подозревал… Ему даже в голову не приходило спросить. Не то что вообразить. А уж тем более изобразить.

Он еще крепче сжал Чиеву.

— А что, если они не знают? А что, если ни один из них не догадывается?

Они винят во всем нерро лингву, смертоносную заразу, опустошившую город, герцогство, — больше всех от нее пострадал род Грихальва. Даже теперь, через шестьдесят лет, он борется за выживание. Мейа-Суэрта — радушный город, но слабым она не мирволит. Чтобы жить в ней спокойно, человеку нужно быть сильным, а семье — многочисленной.

Но они с Сааведрой считают иначе…

Хотя чуму все-таки следует взять в расчет. Переписи населения, хоть и неточны, документально подтверждают, что до нерро лингвы все мужчины в роду Грихальва жили дольше. За доказательством далеко ходить не надо — в Галиерре Грихальва полно картин, посвященных большому, жизнеспособному роду, который в ту пору считался одним из самых влиятельных, процветающих и знатных.

— А теперь мы вымираем, — прошептал он. — Да какой герцог назначит Грихальву на пожизненную должность, если мало кто из нас доживает до тридцати, а в двадцать лет мы начинаем слабеть умом и телом?

Кто-то задел его сзади, толкнул в плечо. Коренастый горожанин с кулем из промасленного холста, набитым праздничной снедью. К Сарио была обращена жирная, румяная щека. Он уловил смесь острых запахов: чеснок, маслины, лук, розмарин, мята и — в довершение букета — запах вина. Горожанин тихонько выругался — дескать, стоишь столбом, пройти не даешь, — но Сарио промолчал. Только второе ругательство — из уст другого прохожего — заставило его вспыхнуть от гнева.

\"Чи\'патро”, — сказал этот незнакомец.

Сарио не стал спорить, не полез на обидчика с кулаками. По сути, этот человек прав — брак родителей Сарио не был освящен екклезией. Но ведь незнакомец имел в виду совсем другое.

Одно дело быть незаконнорожденным и совсем другое (и более непереносимое) — принадлежать семье, носящей клеймо Чи\'патро.

Да, “Чи\'патро” — слово особенное; оно относится только к Грихальва, оскорбительно только для Грихальва, о чьей беде и позоре помнит все герцогство, а если вдруг начнет забывать, санкто и санкта не преминут напомнить.

Месть тза\'абов. “Кто отец?\"

Сарио задушил ругательство в горле. Не надо. Ни к чему. Тем более сейчас — после того как он узнал правду. Кажется, всего лишь минуту назад они с Сааведрой стояли перед “Смертью Верро Грихальвы” кисти великого Пьедро и видели прошлое — обе его стороны. Грихальва и тза\'аб. Умирающий на руках до\'Веррады капитан, а за ним на вершине холма — воин в зеленом, язычник, убивший величайшего героя в истории Тайра-Вирте.

— Ведь он мог бы стать герцогом, — пробормотал Сарио, глядя вслед горожанину с кулем еды. — Да, он мог бы стать герцогом.., и я мог бы стать герцогом.

Но он не станет герцогом. Никогда. Он — Грихальва, Чи\'патро. А еще он тза\'аб, враг.

Ему и жить-то осталось всего лет тридцать. И то если повезет. Сарио Грихальва поднял глаза и сквозь слезы увидел башни величественного собора. В кулаке он все еще сжимал Чиеву до\'Орро.

— Благодарю тебя, Матра, — сказал он с сарказмом, — огромное спасибо за милостивое благословение грязному Чи\'патро моронно.

* * *

Прижавшись к дверному косяку позвоночником, семинно Раймон подождал, когда сангво Отавио переступит порог, и схватил его за плечо.

— Рапидиа, граццо… Он быстро слабеет.

А затем обратился к Дэво, шедшему вслед за Отавио:

— Уже вот-вот. Адеко. Времени почти не осталось.

— Все здесь? — Дэво задержался у двери.

— Нет.., нет… — Раймон окинул взглядом собравшихся. “Как вороны, — мелькнула мысль в растерянном уме. — Да, как вороны над умирающим. Ждут добычи”.

— Нет Сарио.., и Ферико.

— Нет. — На пороге остановился Ферико и дотронулся до рукава Дэво, чтобы пропустил. — Я здесь, а вот Сарио… Эйха! Кто-нибудь знает, где он шляется?

— Сейчас не время, — проворчал Раймон.

Дэво шагнул в сторону, но Ферико не спешил входить.

— А санкта и санкто приглашены? Чуть помедлив, Раймон ответил:

— Да, я послал за Премиас, но…

— Премиас?! Да ты спятил! — взорвался Ферико. — Они скорее удавятся, чем пойдут к Грихальва.

К ним подошел Отавио, устремил на Ферико тяжелый взор.

— По-твоему, нас это должно устроить? Это личное дело…

— После нерро лингвы мы для екклезии никто, — со злостью отрезал Ферико. — Нас, Грихальва, даже за людей не считают…

— Чи\'патро, — спокойно произнес Дэво. Он всего лишь констатировал общеизвестный факт, но слово прозвучало как проклятие.

— Бассда! — цыкнул Раймон. — Артурро при смерти, а вы, как всегда, скандалите!

— А почему бы нам не скандалить? — рассердился Ферико. — Разве он одобрит, если мы прикинемся смиренными овечками?