Мелани Роут, Дженнифер Роберсон, Кейт Эллиот

Золотой ключ. Том 1

С восемнадцатого века художники одержимы мечтой найти “золотой ключ” — рецепт, формулу или прием, который сорвет покровы с тайн изобразительного искусства… Увы, “золотой ключ” — не более чем легенда. Джонатан Стивенсон. “Материалы и приемы живописи\"
ПЕЙНТРАДДОС ХИСТОРРИКОС

(Из “Истории искусства” Фернандаля Грихальвы, 940, изданной на средства автора.)

“Гибель тза\'аба, 716\"

Гримальдо Серрано, 916. Дерево, масло, Коллекция семьи Серрано.

Картина типична для школы Серрано. Историческая сцена овеяна духом романтизма, и в то же время она реалистична, без каких-либо признаков символики. Полотно напоминает о сражении, завершившемся разгромом тзо\'абов и гибелью Пророка Злотого Ветра. Однако Пророк находится не в центре полотна, а ближе к левому крою, из чего можно заключить, что не он является главной фигурой картины. Скорее всего, это тза\'абы, с неистовой жаждой мести но лицах бегущие с поля брани; тем самым художник как бы предрек опустошительные набеги Всадников Златого Ветра в течение грядущих десятилетий.

Весьма примечательны еще две фигуры. Первая — это шагоррский капитан, убивающий Пророка, Его поразительное сходство с герцогом Алессио на портрете кисти того же мастера говорит о несомненной лести. Вторая фигура — умирающий тза\'об, точная копия Бортойина Грихальвы, заклятого врага рода Серрано.

“Битва на Рио Сангва, 818\"

Бартойин Грихальва, 918. Дерево, масло, Галиерра Веррада.

Еще одно мемориальное полотно. Здесь историческая достоверность выражена в точной расстановке персонажей, детальной прорисовке костюмов и оружия. Сходство Алессо до\'Веррада с реальным историческим лицом достигнуто благодаря изучению его прижизненных портретов. Расположение армий и даже отдельных фигур основано на свидетельствах очевидцев. Угол падения солнечных лучей точно соответствует времени года, дню и часу битвы.

При всей своей достоверности картина глубоко символично. Стратегический гений Алессо проявляется не только в построении войск, но и в узоре его мантии (листья дуба и мяты символизируют Отвагу и Добродетель, цветы люпина — Воображение и т.п.). О богатом приданом его супруги — ондолузийской принцессы — открыто говорит золото меча и шпор и не столь открыто — вытисненные на седле пшеничные колосья и кукурузные початки. Его номмо до\'гуэрреро, или прозвище “Тень Златого Ветра”, — не что иное, как тьма, снизошедшая но варвара, гибнущего от его руки. Но в этот миг взгляд Алессо устремлен не на жертву, а на ближайшего Всадника, коему суждено оборвать нить жизни Героя. А злая душа поджигательницы войны, императрицы Тзо\'аба Ри, воплощена в упавшей поблизости лиственнице (Надменность) и цветах водосбора (Безрассудство), примятых копытами лошади Алессо.

Река, на которой Алессо снискал слову великого триумфатора, в тот день окрасилась в алое, за что и было переименована в Рио Сонгва. Позднее Ренайо до\'Веррада закрепил победу отца, установив южную границу Тойра-Вирте. Его современник Серрано написал картину в честь провозглашения Ренайо герцогом и рождения Тайра-Вирте как независимого государства. Увы, то картина не сохранилась, но фрагмент наброска находится в запасниках Галиерры Веррада.

“Смерть Верро Грихальвы\"

Кабрайо Грихальва, 892. Дерево, масло. Галиерра Веррада.

В 823 году герцог Ренайо взял в жены Хесминию. После гибели ее брата на Рио Сангва она осталась единственной наследницей Шагарры. Когда в костейо, родовом замке ее отца, завершилась свадебная церемония, молодожены отправились в Мейа-Суэрту, где маленькая коса Ренойо постепенно превращалась в Палоссо Веррада.

Но в пути случилось непредвиденное. На кортеж напала банда тза\'обских разбойников, и, хотя герцог с герцогиней не пострадали, погибло много придворных, в том числе лучший друг Ренайо — доблестный капитан Верро Грихальва.

Этот эпизод и положен в основу картины. Здесь все пронизано насилием: и композиция, и цвет, и динамика. Одной рукой герцог Ренайо придерживает голову умирающего друга, другой отчаянно машет лекарю. Рядом опустилась на колени герцогиня; ее лицо закрыто ладонями, а блеск драгоценностей расплывчатый, от чего создается впечатление, будто воочию видишь, как ее сотрясают рыдания. На заднем плане конные воины преследуют тзо\'абов, похитивших сестер-близнецов Верро Грихальвы и еще дюжину фрейлин. Ветер качает ветви деревьев, треплет полы плащей и распущенные локоны герцогини. Только Верро Грихальва неподвижен, его очи подернуты смертной поволокой, а пальцы сомкнуты на рукояти меча, словно он еще надеется встать и броситься на защиту сестер.

Эту картину можно сравнить с другой, гораздо меньшей размерами, — “Смерть Верро Грихольвы”, — написанной Пьедро Грихальвой в 732 году. Она хранится в Голиерре Грихольва.

“Спасение полонянок\"

Миквейан Серрано, 828. Дерево, масло. Коллекция семьи Серрано.

Картина, безусловно, достойна кисти талантливейшего художника из рода Серрано, но здесь его отточенное мастерство послужило отнюдь не самой благой цели. Недаром это полотно, созданное по заказу герцога Ренайо и отразившее продолжение вышеописанного события, было отвергнуто горожанами, осмеявшими злосчастных фрейлин, похищенных и изнасилованных тза\'абами.

Все без исключения полонянки, высыпавшие из шатров, одеты непристойно, изумление на их лицах соперничает со страхом. Сестры Ларисса и Маргатта Грихальва (легко узнаваемые по розеткам на шалях, которыми они прикрываются без особого старания) изображены с неудовольствием на лицах, якобы оттого, что их оторвали от желанных плотских утех.

Герцог Ренайо и его солдаты, гнавшиеся за бандитами двенадцать дней, выглядят свежими, как будто только что покинули покои палассо. Тза\'абы же, полуодетые и неопрятные, объяты неописуемым ужасом. Десятка два грязных, нагих малышей стремглав бегут к холмом, но если приглядеться, можно сделать некое странное открытие: у них вовсе не детские лица. Это карлики — злобные смуглые дикари, тзо\'обы.

Что же касается подлинной истории, то все четырнадцать дом были возвращены ко двору, банда истреблена до последнего негодяя, о сокровища (на картине они грудой лежат в левом шатре) доставлены в Мейа-Суэрту. Герцогиня Хесммния пожелала отдать их бывшим пленницам, чтобы спасти от нищеты: кто возьмет замуж обесчещенную тза\'абом женщину, особенно после того, как она родит младенца? Этих чи\'патрос, незаконнорожденных, ждал, так же как их матерей и маленьких полукровок, спасенных в лагере тза\'обов, удел презренных парий. Некоторые из тех женщин, не в силах вынести унижение, доже руки на себя наложили после родов.

Эти бандиты похищали женщин и раньше — по слухам, лишь для того, чтобы бедняжки зачали тза\'абских ублюдков; когда же дети переставали нуждаться в материнском молоке, полонянок убивали. Один из спасенных мальчиков сказал, что его отец, патро, прогнал маму, так как хотел воспитать ребенка тза\'абом. Возможно, разбойники замышляли сколотить банду полукровок, чтобы та орудовала в тойравиртских городах и селах.

Но ни один из этих детей не вырос тза\'обом. Они стали Грихальва, поскольку род принял их всех. Вся Мейа-Суэрта была возмущена, когда в 859 году герцог Ренайо в награду за великодушие подарил роду Грихальва палоссо и примыкающий к нему квартал. Но все-таки чи\'патрос так и остались чужими в чужой стране — живыми памятниками тза\'обских злодеяний, да и на Грихальва с той поры горожане смотрели кок на прокаженных.

“Аллегория материнской любви\"

Приписывается Натану Грихальве, 834. Картон, акварель. Галиерра Грихальва.

Очаровательный портрет двух женщин и их десятилетних сыновей; одна вручает своему чаду корзину символических цветов, другая учит отпрыска чтению по молитвеннику. Принято считать, что это Ларисса и Маргатта Грихальва со своими чи\'патрос Во все времена очень немногие мастера писали миниатюры (эта овальная картина всего лишь три дюйма в высоту), из восьми миниатюр в коллекции рода Грихальва шесть созданы этим художником, младшим братом Лариссы, Моргатты и Верро Так что вполне возможно, это действительно акварель Натана, посвященная его сестрам-близнецам и племянникам.

Миниатюра буквально дышит уютом и любовью, и все же в ней угадывается вызов. Тза\'обские черты и цвет кожи сыновей откровенно контрастируют с серыми глазами и светлой кожей женщин. Чи\'патрос всегда страдали за то, что в их жилах текла тза\'обская кровь их презирали, третировали, обвиняли во всех смертных грехах; священники с пеной у рта доказывали, что полукровки не обладают душой. Художник недвусмысленно дает понять, что матери не только учат сыновей грамоте, но и пестуют в них веру, искренность, великодушие, преданность и трудолюбие, о значит, вопреки всяческим злопыхательством чи\'патрос вырастут достойными гражданами Тайра-Вирте

“Последняя воля герцогини Хесминии\"

Лирансо Грихальва, 881. Холст, масло (картина не закончена). Галиерра Веррада.

Одно из первых полотен документальной живописи. Кисть очевидца события зарегистрировала официальное завещание герцогини Хесминии. До ее безвременной кончины от нерро лингвы осталось всего три дня, однако ни единого признака хвори не видно но прекрасном лице в ореоле света, падающего из окна за ее спиной. С ласковой улыбкой Хесминия наблюдает за конфирматтио юных чи\'патрос. Премиа Санкта и Премио Санкто, хоть и благословляют детей, взирают на них отнюдь не милостиво. Церковные иерархи Тайра-Вирте, кок, впрочем, и большинство горожан, убеждены, что в нашествии нерро лингвы (своим названием — мерный язык” — болезнь обязана наиболее зловещему из ее симптомов), от которой в Мейа-Суэрте умер каждый четвертый, виноваты чи\'потрос. Род Грихальва пострадал от мора сильнее всех остальных, но это не послужило ему оправданием; священники распустили слух, что Матра эй Фильхо, Матерь с Сыном, наслали на город мор, стремясь в первую очередь наказать Грихальва за то, что те приютили чи\'патрос.

Через сутки после смерти матери Алессио I издал указ: отныне все Грихальва находятся под защитой герцогов Тайра-Вирте. Увы, охранная грамота не защитила их от толпы, собравшейся на похороны любимой герцогини и доведенной подстрекателями до неистовства. Прежде чем шагаррскому полку удалось восстановить в городе порядок, многие погибли, в том числе Маргатта Грихальво Хроники утверждают, что в ту ночь был до полусмерти избит Лирансо Грихольва, и увечья не позволили ему закончить картину.

Он был чи\'патро, сын Лариссы Грихальво; есть основания полагать, что он изображен на описанной выше миниатюре. Лиронсо можно найти также на одной из фресок Собора Сияющих Образов — Катедраль Имагос Брийантос; его легко узнать по кисти. Торчащей из кармана, и Чиеве до\'Орро. Золотому Ключу, на шее.

Автопортрет Гарсы Серрано, Верховного иллюстратора, 906.

Дерево, масло. Галиерра Веррада.

Причиной создания этого воинственного автопортрета стала обострившаяся вражда между семьями Серрано и Грихальва Верховный иллюстратор изобразил себя при всех церемониальных регалиях; на коричневой мантии вышито золотом перо — фамильный герб Серрано; ноги попирают расколотые плиты с розетками Грихальва Скептики полагают, что таланты не передаются из поколения в поколение, и природа, рождая гениев, отыгрывается на их потомках Имеется немало тому подтверждений, но хватает и доказательств обратного: в музыке (род Баков в течение двух веков дарил миру выдающихся композиторов), медицине (потомки до\'Майо) и литературе (Дума-отец, двое его сыновей и пять внучек). Серрано были верны живописи больше века. И все-таки род Грихальва уникален, поскольку мало кто из его мужчин не обладал талантом художника.

Брачные узы Грихольво и чи\'потрос (поскольку больше никто не видел в этих девушках невест, а в юношах — женихов) доли страшный и загадочный результат: почти половина мужчин во втором поколении оказались стерильными. Многие винили в этом инбридинг, кровосмешение, иные нерро лингву, но истинной причины не знал никто.

“Женитьба Алессио II на Эльсеве до\'Эллеон\"

Саабасто Грихальва, 894. Дерево, масло. Галиерра Веррада.

“Помолвка Хоао до\'Веррады и Майари до Варривы\"

Иберро Грихальва, 921. Дерево, масло. Галиерра Веррада.

Обычай дарить невесте портрет жениха возник в 875 году. Он-то и послужил фундаментом для растущего авторитета и везения Серрано. Хотя идея документальной живописи, то есть регистрации событий государственной значимости посредством изобразительных приемов, принадлежит Лирансо Грихальве. Именно благодаря ему живопись в сочетании с общепринятой иконографией со временем вытеснила письменные официальные свидетельства

“Смерть Хоао” Иберро Грихальва, 924

Холст, масло. Галчерра Грихальва.

На этих трех картинах, созданных всего лишь за тридцать лет, можно увидеть эволюцию документальной живописи и неразрывно связанного с ней символизма. Сюжет “Женитьбы” совершенно очарователен благодаря своей простоте, но и она не обошлась без символов. Букет в руках невесты означает традиционно добрые пожелания (розы — Любовь, плющ — Верность, чертополох — Сыновья). О том, что свадьба красавца Алессио и прелестной Эльсевы равносильна заключению союза между Тайра-Вирте и Эллеоном, свидетельствуют соединенные гербы этих стран, изящно вышитые золотом на занавесе, перед которым стоят молодожены.

Кажущейся безыскусностью эта работа контрастирует с “Помолвкой”, исполненной глубокого смысла. На платье невесты вышиты эмблемы ее рода — белые хризантемы (слова “верро” — правда и “Воррива” созвучны). Она приближается к Хоао, сыну Алессио и Эльсевы, по широкой лужайке; зеленая трава — это Покорность, а золотые розы — Совершенство; они распускаются рядом с цветами лимона, символом Неизбывной Любви. Хоао, стоя на мраморной лестнице и улыбаясь суженой, протягивает букетик цветов Но помолвка Хооо и Майари — это еще и выгодная сделка, потому на заднем плане изображен Кастейо Варрива, а под его стенами через кукурузное поле (кукуруза — символ Богатство) идет караван.

Увы, счастливый брак Хоао и Майари оказался недолговечным. Несколько лет спустя этот же мастер, Иберро Грихальва, написал “Смерть Хоао” Если верить легенде, создавая две первые картины, он разбавлял краски слезами радости, и слезами горя — когда писал третью. Ибо он любил молодого герцога как родного брата.

Мало-помалу документальная живопись взяла верх над деловыми бумагами. Нередко случалось, когда один и тот же договор, написанный на разных языках, каждая из сторон понимала по-своему, но язык картины исключает разные толкования. Художники стали не только регистрировать браки, рождения и смерти, но и оформлять торговые сделки, завещания, дарственные и тому подобное.

Традиции живописи Тайра-Вирте славились своей живучестью, это была единственная страна, не испытывавшая в ту пору недостатка в иллюстраторах. Им приходилось трудиться не покладая рук, чтобы обеспечить всех желающих документами и копиями. За последние пятьдесят лет Грихальва и Серрано — семейные артели художников — снискали мировую известность.

Без их содействия не обходился ни купец, ни чиновник, ни государственный деятель.

ГАЛИЕРРА 943

Сарио Грихальва тотчас понял, что с ней происходит. Догадался, куда ее занесло, хоть она и оставалась рядом с ним физически. Ему был знаком и этот неподвижный, невидящий взор, и окаменевшие черты лица. Выражение обреченности… Он знал это по собственным ощущениям. Да и как не знать, ведь он тоже из тех, кого многие считают жертвой. Но сам он такие вот уходы связывал с подъемом творческих сил, вдохновением. Как не походили его высказывания на отзывы других, в том числе и муалимов — наставников, помыкающих им в ученических мастерских.

До чего же мелочный народ.., даже Одаренные. Они говорят о таких вещах, как способности, вдохновение, призвание. И даже упоминают о силе. Но что они в этом смыслят?

А он понимает. Да и как иначе?! Ведь это все — в нем.

— Ведра, — сказал он.

Зачарованная картиной, возникшей перед ее внутренним взором, она не ответила. Даже не шелохнулась.

— Ведра, — повторил он громче. И вновь не дождался отклика.

— Сааведра!

Она вздрогнула. Глаза были черным-черны. Помаленьку мгла съежилась и уступила другому цвету, прозрачно-серому, без малейшей мути, без слабейшего оттенка, без единого вкрапления пигмента на радужках. Этим и была она приметна помимо всего прочего. Серые очи Грихальва. Необыкновенные очи тза\'абов, предков. А Сарио Грихальву природа наделила обликом попроще: карие глаза, темно-каштановые волосы, смуглая кожа пустынника. Ничего впечатляющего. Ровным счетом ничегощеньки.

Но это — если смотреть извне. А изнутри никому, кроме самого Сарио, не взглянуть. Для чужих глаз его душа — потемки, если что и можно уловить в глазах, то это лишь тонкий лучик целеустремленности, а может, лампадка задумчивости и отрешенности.

Он окинул взглядом Сааведру. Она и летами старше, и ростом выше, а вот сейчас сгорбилась меж колонн на скамье, точно просительница или служанка. Всем своим видом предлагает главную роль в этой сцене, и уж его дело — принять, не принять…

Ее лицо в снопе утренних лучей повернуто к точному раскладу светотени на грубой крапчатой бумаге, распяленной на доске. К умелым и красивым рукам художника. Левая машинально отбросила с глаз нечесаную черную прядь. Серые глаза остановились на Сарио, мозг зафиксировал присутствие постороннего, а когда опознал, голос откликнулся. Неужто стоило ради этого вырывать сознание из безбрежных просторов иного мира, тащить его вспять по пути, озаренному Луса до\'Орро?

— Подожди… — прозвучало раздраженно и властно. Теперь он — слуга, он — проситель. Все они, Грихальва, слуги. И просто одаренные, и Одаренные с большой буквы.

— Подожди, — повторила она мягче, словно умоляя понять и простить, но в мольбе этой присутствовал оттенок нетерпения.

И лихорадочно забегал по бумаге уголек.

Он понял. Ибо сочувствовал ей, сопереживал, не кривя душой даже перед самим собою. И тоже, хоть и по другим причинам, испытывал нетерпение. Нетерпение и обиду. С какой это стати он должен ждать? Или она надеется стать Одаренной? Или у нее есть шанс когда-нибудь сравняться с ним?

И он решительно ответил:

— Некогда, Ведра. Надо идти, если хотим успеть.

Воцарилась тишина. Только грубая бумага шуршала под угольком.

— Ведра…

— Мне нужно доделать.

И — невысказанное: “Пока оно живо, пока свежо, пока я вижу”. Все ясно, но нельзя же потакать.

— Пора идти.

— Еще одну секундочку… Моментита, граццо.

Точные штрихи, выверенные, экономные движения и ни капли позерства. Он всегда с восхищением следил за ее работой. Мало ли кругом девушек, которые оттачивают технику не покладая рук! Мало ли усердных и дотошных юношей, по крупицам собирающих драгоценные навыки! Но куда им до Сааведры?! Она лучше всех знает, что делать. Любой из самых элементарных приемов Сааведры и Сарио для кого-то — целая наука, а для них самих — это чуть ли не врожденная, но едва осознаваемая способность. Как дыхание.

Да, как и Сарио, Сааведра видит. Доподлинно видит этот свет, эти образы, мысленно доводя их до совершенства, и остается лишь стремительным рывком вызволить их из небытия и мгновенными штрихами запечатлеть на бумаге.

Луса до\'Орро, Золотой Свет, проницающий истину.

А он смотрел глазами сурового критика. И казался себе при этом муалимом рядом со студенткой, учителем рядом с эстудо. Но ей нет дела до Сарио, она творит для себя, ни для кого больше. Ее свобода созидания, естественность самовыражения ничуть не ограничены волей семьи или требованиями муалимов.

— Нет.

Он вдруг устремился к ней. Ведь и у него есть свое видение, Луса до\'Орро. Для Золотого Света ни в чем нет оправдания: ни в долге вежливости, ни даже в сочувствии родственной душе.

— Нет, не так… Вот, видишь?

У эстудо карманы всегда набиты углем. Сарио опустился рядом с Сааведрой, положил на колени доску с бумагой.

— Гляди. Ну как?

Одно мгновение, лишь один подправленный штрих. И вот уже смотрит с листа Бальтран до\'Веррада, герцог Тайра-Вирте, которого они нынче увидели впервые.

Сааведра слегка отстранилась и взглянула на портрет.

— Видишь?

Волнение подгоняло: объясни, пока не поблекла твоя внутренняя картина. Он быстро соскреб, что соскреблось, с ошибочной линии, сдул черную пыль с бумаги. Портрет (точнее, грубый, второпях сделанный набросок) и впрямь от этого выиграл.

— Добавляем этот штрих, — показал Сарио, — и левая сторона оживает. Ты же знаешь, у него лицо кривовато. Да и не бывает идеально симметричных лиц. — Он положил тень. — А тут — скула, вот так… Видишь?

Сааведра молчала.

Его словно молнией ударило: зашел за грань. Причинил боль.

— Ведра, прости…

О Матра эй Фильхо! Ведь и с ним такое бывало!

— Прости, Ведра, я не хотел. Честное слово. Как-то само собой получилось.

Она спрятала уголек в карман блузы.

— Знаю.

— Ведра…

— Да, Сарио, я знаю. У тебя всегда как-то само собой получается. Она встала и оправила блузу, перепачканную, как и его одежда, всем, чем только можно перепачкаться в их мирке: красками, клеями, плавленой канифолью, олифой и тому подобным.

— Но ведь и правда так лучше.

Сгорая от стыда, он порывисто сунул портрет ей в руки и встал.

— Просто… — беспомощный всплеск руки. — Просто я так увидел.

— Знаю, — повторила она, принимая набросок, но не опустила на него взор. — Увидел то, что мне самой следовало бы видеть. — Сааведра смущенно пожала плечами. — Да, следовало бы.

Обоим стало не по себе. Во многом они походили друг на друга, но в то же время были разные — как день и ночь. Сааведра не принадлежала к числу Одаренных. Но была талантливой, гораздо талантливее большинства эстудо.

Она снова мысленно увидела объект. Да, никто не усомнится, что на портрете — Бальтран до\'Веррада. Впрочем, сомнений быть не могло и до того мгновения, когда Сарио подправил набросок. И все-таки подправил…

Его терзало раскаяние. Но ведь на то и отпущен Дар, исключительная привилегия со своей жестокой категоричностью: в мире Одаренных нет места ничему, кроме совершенства.

— Извини, — сказал он слабым, сдавленным голосом. А про себя добавил: “Не сердись, Ведра”. Но вымолвить не рискнул — слишком моляще прозвучало бы, слишком униженно. Даже перед ней он остерегался раскрывать душу. — Я сожалею.

В тот миг она выглядела намного старше его.

— Ты всегда сожалеешь, Сарио.

Для него это была кара, а для нее — всего лишь истина, убогая разновидность Луса до\'Орро. Ему нравилась в Сааведре эта черта. Истина дороже всего. Но истина еще и мучительна. Его собственная истина превратила хороший набросок в отменный. Одна дополнительная линия да легкая штриховка… Как четко он видел, что надо сделать, как ярко сиял в нем Золотой Свет… Просто не верилось, что кто-то способен этого не видеть. А все дело в том, что у него — своя истина, у Сааведры — своя. Сааведра — хороший художник. А Сарио — превосходный.

Этим-то он и причинил ей боль.

— Ведра…

— Да все в порядке. — Она убрала за уши непокорные пряди волос. Блеснула капелька крови — гранатовая сережка. — Ведь это от тебя не зависит.

Да. Никогда не зависело. Потому-то его и ненавидят. Даже муалимы, знающие, на что он способен.

— Куда пойдем? — спросила она. — Говоришь, это важно?

— Очень.

— Ну так…

Она поставила доску на место, но портрет не удостоила даже косым взглядом. Сарио тайком проглотил обиду.

— Чиева до\'Сангва.

Она опешила. Как он, впрочем, и ожидал.

— Сарио! Да ты что?!

— Я там все знаю. Нас не увидят.

— Но ведь.., нам нельзя!

— Ведра, никто нас не увидит. И никто не пронюхает. Я уже много раз там бывал.

Брендон Сандерсон

— Ты видел Чиеву до\'Сангва?

Браслеты Скорби

— Нет. Но я видел кое-что другое. Когда не станет нас, не станет и Чиевы до\'Сангва. Она отшатнулась.

— Откуда ты знаешь?

Brandon Sanderson

— Раскрыл глаза и вынул из ушей затычки. Сарио ухмыльнулся.

THE BANDS OF MOURNING

— А еще, Ведра, я умею читать Фолио. Мне дозволено, ведь я мужчина.



— Смотреть — да, дозволено. Но читать о таких вещах тебе еще рано. Муалимы знают?

Copyright © Dragonsteel Entertainment, LLC 2016

Он пожал плечами. — Естественно, нет.

All rights reserved

— О Сарио, ты слишком торопишься! Прежде чем разрешат читать Фолио, надо пройти серьезные испытания… В нем поднималось нетерпение.



— Ведра, никто не узнает, что мы там побывали. Даю слово. От ее лица, испачканного углем, отхлынула кровь.

Публикуется с разрешения автора и его литературных агентов, JABberwocky Literary Agency, Inc. (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).

— Но ведь нельзя, Сарио! Запрещено. Видеть Чиеву до\'Сангва позволено лишь мастерам-иллюстраторам, и Фолио изучать тебе еще рано…



И снова в нем взыграло самолюбие, и снова он не смог с собой совладать.

© Н. Осояну, перевод, 2018

— А я буду! Буду читать Фолио! И мастером-иллюстратором стану. Бледные щеки Сааведры на миг порозовели — ей, женщине, вовек не суждено изучать Фолио, достигнуть ранга мастеров-иллюстраторов, Вьехос Фратос. Ее предназначение — вынашивать и рожать их, но не быть одной из них.

© Издание на русском языке, оформление.

— Пока еще не стал.

— Нет, но…

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

— А пока тебе нельзя видеть такие вещи. — Она сердито посмотрела на Сарио: он невольно напомнил о том, что пол, как и происхождение, не дадут ей подняться до высот, которых она достойна. — Ведь мы с тобой действительно не мастера-иллюстраторы, и нам нельзя смотреть ритуал. Знаешь, что с нами будет, если попадемся?

Издательство АЗБУКА®

Он вдруг ухмыльнулся.

* * *

— Хуже Чиевы до\'Сангва — ничего. Она даже не улыбнулась, только покачала головой и твердо произнесла:

— Нет.

— Да.

Посвящается Бену Олсену, который по-прежнему дружит с компашкой чокнутых писателей и умудряется одновременно делать наши книги лучше
У него сияли глаза.



Сааведра посмотрела на портрет. На свой набросок, который Сарио оживил двумя-тремя беглыми касаниями уголька. Его называли Неоссо Иррадо, Гневным Мальчиком. И небеспричинно. Он ко всем лез с каверзными вопросами. Всем дерзил. Но при этом все знали: сколь ни славен род Грихальва, в нем еще не было никого талантливее Сарио. Воистину он обладал Даром. Непознанным, непризнанным, даже неподтвержденным. И все же несомненным для всех. По крайней мере для Сааведры, так и сказавшей ему однажды… Задолго до того, как он прочитал те же слова в глазах учителей, ибо муалимы о таких вещах не говорят.



Да, быть ему мастером-иллюстратором, Вьехо Фрато… Да и как иначе? Пусть Сарио юн, пусть никто не желает признавать его Дар — но он есть, и он переполняет все его существо.

Благодарности

Быть ему и Верховным иллюстратором. Он гордо вскинул голову. “Я знаю, кто я. Я знаю, кем я стану!\"

Сааведра поморщилась. И отвернулась от нарисованного лица — потому что живое требовало к себе внимания.

Эта книга выходит в год, знаменующий десятилетие после публикации цикла «Рожденный туманом». Учитывая все, чем я занимался, шесть книг за десять лет кажутся немалым достижением! Я еще не забыл те первые месяцы, когда как безумный писал трилогию, пытаясь выдумать нечто, способное продемонстрировать, на что я способен. «Рожденный туманом» стал одним из моих знаковых циклов, и надеюсь, что этот том вы сочтете достойным продолжением серии.

— Ну ладно, — сказала она.

Как обычно, много людей приложило усилия к тому, чтобы книга появилась на свет. В ней прекрасные иллюстрации, сделанные Беном Максуини и Айзеком Стюартом: карты и символы нарисовал Айзек, а все газетные вставки – Бен. Оба здорово помогли и с текстом газеты, причем Айзек сам написал кусок про Ники Сэвидж. Поскольку идея заключалась в том, что Джек теперь нанимает помощников, мы хотели, чтобы историю изложили другим стилем. На мой взгляд, получилось отлично!

Он победил. Он всегда побеждал. И так будет впредь. Никто не знает, как его обуздать. Даже муалимы не знают и ломают голову над этим.

Обложку для американского издания рисовал Крис Макграт, а для английского – Сэм Грин. Оба художника уже давно оформляют эту серию, и их работы становятся все лучше и лучше. Редактуру выполнил Моше Федер из издательства «Tor», а Саймон Спэнтон контролировал проект в «Gollancz», Великобритания. В число агентов, связанных с проектом, вошли Эдди Шнайдер, Сэм Морган, Кристина Лопес, Криста Аткинсон и Таэ Келлер из «JABberwocky» в США, а руководил всеми потрясающий Джошуа Билмес. В Великобритании можете благодарить Джона Берлайна из «Zeno Agency», во всех смыслах потрясающего парня, который усердно трудился много лет, прежде чем ему наконец-то удалось протащить мои книги на рынок Соединенного Королевства.

* * *

В издательстве «Tor» хотелось бы также поблагодарить Тома Догерти, Линду Куинтон, Марко Палмиери, Карла Голда, Диану Фо, Нейтана Уивера и Рафала Гибека. Литературное редактирование проделала Терри Макгэрри. Аудиокнигу читает Майкл Крамер, мой любимый чтец – кого я сейчас заставлю покраснеть, поскольку ему приходится читать эту строчку всем вам, слушателям. В «Macmillan Audio» я бы хотел поблагодарить Роберта Аллена, Саманту Эдельсон и Митали Дейв.

Мужчина поспешно схватил за руку ребенка.

Согласованиями и другими бесчисленными редакторскими делами занимался безупречный Питер Альстром. Также этим занималась моя команда в составе Кары Стюарт, Карен Альстром и Адама Хорна. И разумеется, моей милой супруги Эмили.

— Алехандро, сюда. Пройди вот здесь, видишь? Нет, канделябр оставь в покое… Прошу тебя, иди сюда. Не трогай список экскурсоводов, кураторрио тебе не понадобятся. Мы с тобой вполне обойдемся без них… Сюда, Алехандро. На этих стенах — портреты рода до\'Веррада, все они — твои родственники. Если уж на то пошло, при желании ты увидишь себя, как в зеркале, на любой из этих картин. Взгляни-ка… Видишь?

В этот раз мы особенно сильно положились на бета-ридеров, поскольку книгу не удалось пропустить через писательскую группу. В команду вошли: Питер Альстром, Элис Арнесон, Гэри Сингер, Эрик Джеймс Стоун, Брайан Т. Хилл, Кристина Кюглер, Ким Гаррет, Боб Клютц, Джейкоб Ремик, Карен Альстром, Кальяни Полури, Бен («Ух ты, книга посвящена мне, поглядите, до чего я важная персона!») Олсен, Линдси Лютер, Самуэль Лунд, Бао Фам, Обри Фам, Меган Канн, Джори Филипс, Трей Купер, Кристи Якобсен, Эрик Лейк и Айзек Стюарт. (Для тех, кому интересно: Бен – один из основателей моей изначальной писательской группы вместе с Дэном Уэллсом и Питером Альстромом. Будучи по роду занятий компьютерщиком и единственным из группы, кто не испытывал сильного желания работать в книгоиздательской сфере, он оказался ценным читателем и другом и остается таковым много лет. Он также познакомил меня с серией «Fallout», и это следует учесть.) Общественная вычитка была осуществлена силами большинства упомянутых, к которым присоединились Керри Уилкокс, Дэвид Беренс, Иен Макнатт, Сара Флетчер, Мэтт Вайнс и Джо Доузвелл.

Мужчина ждал. Ему не внимали.

— Алехандро!

Ох, и непросто же всех перечислить! Все они – чудесные ребята; и если вы сравните мои ранние книги с поздними, то, думаю, обнаружите, что помощь этих людей была неоценима не только в том, что касается вылавливания опечаток, но и в плане усиления повествования. И наконец, я хотел бы поблагодарить вас, читателей, за то, что остаетесь со мною вот уже десять лет и с готовностью принимаете странные идеи, которые я вам предлагаю. «Рожденный туманом» еще не одолел и половину намеченного для него пути. Не могу дождаться момента, когда вы увидите, чтó именно к вам приближается, и в данной книге кое-что из этого наконец-то начнет открываться.

Да что с этим мальчиком? Не слышит спросонья, что ли?

Приятного чтения!

— Алехандро Бальтран Эдоард Алессио до\'Веррада, окажи любезность, слушай меня внимательно.

— Патро? — услышал он наконец.

Значит, слух в порядке, виновата его вечная рассеянность. Это возрастное, точнее, детское. А впрочем, чего он еще ожидал? Разве это не его сын?

Его. Да, Матра Дольча! Детство детством, но у мальчика есть обязанности. Вернее, появятся в один прекрасный день. А сейчас Алехандро слишком рассеян, слишком несобран, сейчас надо спокойно и терпеливо открывать ему глаза на мир. Но — исподволь, деликатно. Со временем перед ним целиком развернется великое полотно истории, вновь разыграются знаменитые сражения, пышным цветом расцветет генеалогическое древо…

Пролог

Отец, погруженный в раздумья, вздохнул. Сыну — наследнику герцога — без этих знаний не обойтись. И пусть кажется, что отцовские старания не дают плодов — капля камень точит.

— А это “Женитьбы”… Алехандро!

– Тельсин! – выбравшись из учебной хижины, прошипел Ваксиллиум.

Ну что за ребенок? Секунды на месте не постоит. Достаточно любого пустяка, чтобы отвлечься — к примеру, почувствовать аппетит. Конечно, гораздо интереснее носиться сломя голову, чем внимать скучной лекции под сводами Галиерры Веррада. “Особенно когда лекцию читает отец”, — подумал он уничижительно.

Обернувшись, Тельсин вздрогнула и пригнулась. Сестре Ваксиллиума было шестнадцать лет – на год больше, чем ему. Длинные темные волосы обрамляли лицо со вздернутым носом и презрительно поджатыми губами. Традиционное террисийское одеяние, спереди украшенное разноцветным орнаментом из повторяющегося элемента «V», очень шло ей. В отличие от Ваксиллиума, сестра в нем выглядела элегантно – он же чувствовал себя так, словно напялил мешок.

И в этот момент беспокойный взгляд мальчика поймал стайку детей примерно его возраста — как голодные борзые щенки на дворе, маялись они в высоком фойе Галиерры. Конечно, никого из них не пустят в залы, пока не уйдут герцог с сыном. Бальтран до\'Веррада заметил худощавого мужчину средних лет; он неколебимо стоял в дверях, золото на высоком вороте внушало детям робость и удерживало их на почтительном расстоянии от дверей. Но они поедали глазами тех, кому было дозволено больше, чем им. А Алехандро смотрел на них.

– Отстань, Асинтью! – осторожно продвигаясь вдоль стены, бросила Тельсин.

Матра Дольча, да у этого мальчишки терпения не больше, чем у комара. Отец криво улыбнулся и похлопал широкой, сверкающей перстнями рукой по кудрявой голове сына, запустил сильные шершавые пальцы в растрепанные черные волосы, и голове ничего больше не оставалось, как повернуться на тонкой шее туда, куда хотел герцог.

– Ты пропустишь вечерние чтения.

— Алехандро.

– Они не заметят, что меня нет. Никто никогда не проверяет.

— Патро?

Внутри хижины мастер Теллингдвар нудным голосом рассказывал о качествах, которыми должен обладать настоящий террисиец. Послушание, смирение и то, что называли «почтительным достоинством». Он обращался к более молодым ученикам – предполагалось, что сверстники Ваксиллиума и Тельсин в это время медитировали.

— Это всего-навсего дети из рода Грихальва. Ты заметил золотую цепь у их воспитателя? А кулон?

Тельсин шла через заросшую лесом часть Эленделя, которую называли просто Поселок. Ваксиллиум сначала надулся, потом побежал за сестрой.

Алехандро пожал плечами. Ему до смерти прискучили разговоры о незнакомых людях и кулонах.

– Из-за тебя у нас будут неприятности, – заявил он, как только догнал ее, обойдя следом вокруг ствола огромного дуба. – Из-за тебя неприятности будут у меня!

— Комарик, это Чиееа до\'Орро. Золотой Ключ. Он достается мастеру-иллюстратору, а молодые люди — его эстудо, они тут изучают работы своих отцов и дедов… — Отец многозначительно помолчал. — Вот у кого бы тебе поучиться уважению к талантливым предкам.

Мальчик заметно смутился.

– Ну и что? И вообще, при чем тут ты и твои правила?

— Они тоже станут иллюстраторами?

— Да, вполне возможно. Они — из рода Грихальва.

– Ни при чем. Просто я…

— Патро, а что, все Грихальва пишут картины? Герцог покосился на взрослого — скорее всего, муалима. Спокойным пожилым мастерам доверяют пестовать юную поросль, учить уму-разуму и ремеслу.

— Пишут, как всегда писали, но еще и создают для этого необходимые средства. Все материалы для художественного промысла изготовляет семейство Грихальва. Таково их предназначение. Их дар, если угодно.

Тельсин скрылась в зарослях. Тяжко вздохнув, Ваксиллиум поспешил за ней.

Отцовская рука поднялась с кудрявой головы и показала на стену.

Вскоре они встретились еще с тремя молодыми террисийцами: двумя девушками и высоким юношей. Стройная темнокожая Квашим оглядела Ваксиллиума с головы до ног:

— А сейчас погляди-ка сюда… Вот на эту картину, прямо перед нами. Алехандро! Что ты видишь?

– Ты привела его?!

На лице мальчика читалось явное нетерпение. И, как всегда, рассеянность. Он переминался с ноги на ногу, вертел головой и даже бросил еще один вороватый взгляд на детей.

– Сам увязался, – парировала Тельсин.

— Картину, патро.

Ваксиллиум заискивающе улыбнулся Квашим, потом – Айдашви, его ровеснице с огромными, широко расставленными глазами. Гармония… она была великолепна. Заметив его внимание, девушка смущенно заморгала, затем отвернулась, и на ее губах промелькнула застенчивая улыбка.

Снисходительность — черта благородной души. Отец улыбнулся и не одернул сына.

— И что, эта картина о чем-нибудь тебе говорит? На губах сына промелькнула улыбка — тень отцовской. А в живых оленьих глазах появился дерзкий блеск.

– Он нас выдаст, – продолжала Квашим. – Ты же знаешь, он это сделает.

— Да, патро. Она мне говорит, что надо вернуться в Палассо и поупражняться со шпагой.

— Вот как? Поупражняться со шпагой? Вместо того чтобы слоняться по Галиерре среди скучных полотен, запечатлевших еще более скучные свадьбы?

– Вот еще! – выпалил Ваксиллиум.

Ответ не заставил себя ждать.

Квашим устремила на него пристальный взгляд:

— Патро, я не буду иллюстратором. Я не Грихальва, я — до\'Веррада, мое лицо на всех этих стенах.

– Ты пропустишь вечернее занятие. И кто будет отвечать на вопросы? В классной комнате будет ржавь как тихо, если никто не станет лебезить перед учителем.

\"Хитрый комарик. А ведь большинство этих лиц написали Грихальва”.

Форч, высокий юноша, стоял у самой границы теней. Ваксиллиум старался не встречаться с ним глазами.

— Значит, маленький до\'Веррада, тебя больше влечет стезя фехтовальщика?

«Он ведь не знает? Не может знать…»

— Да, патро.

— Мне она тоже больше по нраву. — Теперь и у отца заблестели глаза, точь-в-точь как у сына. — Но когда-нибудь, Алехандро, ты станешь правителем Тайра-Вирте, а мудрый правитель не во всем полагается на меч.

Форч, самый старший из ребят, отличался немногословностью. Как и Ваксиллиум, он был двурожденным, хотя последнее время оба почти не использовали алломантию. В Поселке восхвалялась ферухимия, их террисийское наследие. Тот факт, что Ваксиллиум и Форч были алломантами-стрелками, не имел значения для Терриса.

— Патро, а на что еще полагаться? На картины? Мальчик еще не сталкивался с интригами двора, стоит ли удивляться его откровенному безразличию? Он даже не подозревает, как больно жалят насмешки и снисходительность.

– Пошли, – сказала Тельсин. – Хватит спорить. У нас, скорее всего, мало времени. Хочет мой брат волочиться следом, ну и ладно.

Все двинулись за ней под сень деревьев; под ногами похрустывали листья. С таким обилием зелени было легко забыть, что находишься посреди огромного города. Громкие возгласы и стук железных подков по брусчатке звучали будто издалека, а дым не просачивался сюда и вовсе. Террисийцы усердно трудились, чтобы их часть Эленделя оставалась безмятежной, тихой и мирной.

— Разве можно править с помощью картин? Святая простота… Впрочем, он же еще ребенок. Но внезапно этот разговор с сыном всколыхнул в памяти появившиеся недавно слухи, и на душе стало тревожно. Вначале они казались пустяком, но, постепенно разрастаясь до угрожающих размеров, широко расползлись по городу. В Палассо Веррада говорили о волшебстве, о темной силе, проникшей в город и будто бы ополчившейся на двор, герцога и его семью.

Ваксиллиуму должно было здесь нравиться.

Улыбка исчезла. Ладонь, гладившая непокорные кудри наследника, замерла, взгляд устремился на сгрудившихся в фойе юных Грихальва. Они тоже дети и, значит, тоже невинны? Или в них зреет зло, темная волшба, о которой говорил Сарагоса?

Вскоре группа из пяти молодых людей подошла к Приюту Синода, где размещались высокочтимые старейшины Терриса. Взмахом руки велев остальным ждать, Тельсин прокралась к окну. Сам того не желая, Ваксиллиум встревоженно заозирался. Приближался вечер, лес погружался в сумерки, но мало ли кто вдруг появится и их обнаружит?

В тусклом охряном свечении (картины в Галиерре никогда не показывались солнцу, его заменяли масляные лампы и свечи) чуть лоснилась герцогская диадема — черный с кровавым отливом камень среди темных спутанных прядей. Огромным усилием воли герцог заставил себя возобновить вдохновенное повествование о картинах; еще труднее было изобразить спокойную улыбку.

«Спокойно! – приказал он себе. – Надо во что бы то ни стало присоединиться к этой компании с ее безумствами. Тогда они увидят во мне своего. Ведь так?»

— Алехандро, правитель использует весь арсенал своих средств. Мудрый не пренебрегает ничем и ни о чем не забывает, иначе рано или поздно приходит беда.

По вискам текли капли пота. Неподалеку с совершенно беззаботным выражением на лице прислонилась к дереву Квашим. Заметив нервозность Ваксиллиума, она ухмыльнулась. Форч стоял в тени деревьев, даже не пригибаясь, но – ржавь! – с тем же успехом он мог бы оказаться еще одним деревом, так мало эмоций отражал его внешний вид. Ваксиллиум бросил взгляд на большеглазую Айдашви – та покраснела и отвела глаза.

— Но, патро…

– Она там, – сообщила вернувшаяся Тельсин.

— Алехандро, посмотри на картину. Ну-ка, Неоссо до\'Орро, посмотри и скажи, что видишь.

– Это бабушкин кабинет, – сказал Ваксиллиум.

Мальчик изо всех сил старался быть уступчивым. Узкие плечи приподнялись и опустились на столь долгом вдохе и выдохе, что отец забеспокоился: хватит ли у Алехандро воздуха в легких, чтобы ответить?

– Ну да, – ответила Тельсин. – И ее туда вызвали ввиду чрезвычайных обстоятельств. Правильно, Айдашви?

— На этой картине ваше венчание с матра.

Тихая девочка кивнула:

— И все? Неужели к этому нечего добавить?

– Я видела, как старейшина Ввафендал пробежала мимо моей комнаты для медитаций.

— Это вы. Это матра. Это придворные.

Квашим ухмыльнулась:

– Значит, она не будет за ними следить.

— Будь любезен, скажи, кто из них кто.

– Следить за чем? – не понял Ваксиллиум.

Мальчик поморщился, однако скороговоркой назвал по именам тех, кого знал. А знал он почти всех — эти люди жили в его мире, который ограничивался двором. Неисчислимая родня, тьма сановников, прихлебателей, коим имя легион и кои мнят себя такими важными персонами, что ни один Верховный иллюстратор не рискнет воспротивиться, если они пожелают запечатлеть свой образ на историческом полотне.

– За Оловянными Воротами, – пояснила Квашим. – Мы можем выбраться в город. Это будет даже легче обычного!

— Патро, а может, пойдем домой? Так есть хочется… Всегда ему хочется есть. Сущий обжора!

– Обычного? – переспросил Ваксиллиум, в ужасе переведя взгляд с Квашим на сестру. – Вы это уже делали?!