– Вы поклонники «нулевых»? Реконструкторы?
– Что?! – громыхнул шеф сердито.
Зато Стас отозвался уверенно и благожелательно:
– Да.
– Крутое хобби! – Парнишка просиял, робкая улыбка превратилась в широченный смайл. – Ну вы ваще… Обалденно! А это, – кивнул на одежду, – настоящее?
– Конечно.
– Здорово! Я только один раз был на фестивале «нулевых» и до сих пор в восторге! А вы сейчас тоже на фестиваль? Слышал, на Селигере что-то намечается?
– Да.
– С ума сойти! Можно я присяду с вами?
Не дождавшись согласия, парень приземлился в соседнее кресло, спросил с придыханием:
– В палатках жить будете? И костры жечь?
Олег включился в игру только теперь, но стереть с лица недовольство так и не смог:
– Будем.
– Супер! Завидую! Но сам без цивилизации умру через полчаса. И как вам удается все это? Вот так, по-дикому! Там ведь спать на земле нужно, да? И биокабинки – туалет, душ – привозные?
– А раньше люди в реках мылись, – буркнул шеф. – А по нужде в кусты.
Парень скривился, ответил с грустью и разочарованием:
– Не, ну это совсем дикость. «Нулевые»-то с трудом можно культурой назвать, а то, что еще раньше… Не… Читал, конечно, про то, как раньше, в тех же «нулевых», были реконструкторы, которые восстанавливали средневековье. Но средневековье… – юношу передернуло.
– А чрезмерная технология, значит, лучше? – спросил Олег.
Брови паренька подпрыгнули и замерли на середине лба, глаза, и без того выпученные, едва не вывалились на пол.
– Чрезмерная? Да мы отстаем! Еще столько всего не охвачено! Клонирования человека сколько ждали? А воплотили только три года назад! Экскурсии к Юпитеру запустили только в начале этого года. Искусственный интеллект работает пока на уровне фрагментов. И это только пара капель в океане, то, что у всех на устах. Про другие проекты уж молчу.
– Гады, – проскрипел шеф.
Румянец мгновенно покинул щеки юного собеседника. Его пальцы, хрупкие, как веточки, зашлись дрожью. Губы паренька тоже задрожали, дыхание сбилось. Он даже привстал.
Стас наблюдал за реакцией парня с легким холодком, в нем тоже шевельнулся страх – прокололись. Через пару минут этот дохляк отправит тревожный сигнал в полицию, и все, приехали. Хотя… Бритый затылок боевика покрылся мелкими капельками пота, рука метнулась к детонатору.
Вдруг юнец изобразил хитрый прищур, его рот снова изогнулся радостной дугой:
– А, я понял! Вы образы репетируете! Конечно! Настоящий парень из «нулевых» должен мыслить тем временем, создавать впечатление! Ну ваще… Вы меня сделали по полной! Браво!
Стас нервно хохотнул в ответ, подмигнул. Следом за ним улыбку выдавил и Олег. Но, будь их восторженный собеседник чуточку внимательней, смог бы заметить сжатые кулаки шефа.
* * *
Савеловский вокзал встретил путников вытянутыми к небу стенами. Бетон, пластик и стекло соединились причудливо, перемычки распались множеством геометрических фигур, отчего стена здания кажется переломанными куском природного хрусталя.
Прозрачный купол над головой стал веским поводом остановиться и уставиться в небо. Купол подкрашивает небосвод фиолетовым, но цвет удивительно гармоничен, совсем не давит.
Стас прошелся пятерней по бритому затылку, выдохнул:
– Да… Давненько я не посещал столицу. Размахнулись, черти. Фотки-то я, конечно, видел, но Интернет не передает масштаб.
– Мы на метро?
Стас сдвинул брови, снова задумался, пробормотал:
– Метро? Так там музей.
– Э… музей чего? – настороженно спросил шеф.
– Метро. Музей Московского Метрополитена, сокращенно МММ.
– Они идиоты? – последнее слово Олег произнес с особым смаком. – МММ – это гигантская афера конца прошлого века…
– Поэтому музею и оставили такую аббревиатуру. Смысл Метрополитена тот же.
– Что? – брезгливо протянул Олег. – Да как они посмели? Метрополитен в свое время был кровеносной системой города!
– Не все так просто, – отозвался Стас и, поймав тяжелый взгляд шефа, добавил торопливо: – По их логике. Считают, что излишнее развитие Метрополитена затормозило развитие автопрома и дорожные реформы.
– Дорожные реформы в России? – прорычал шеф. – Я скорее поверю в восстание свиней против грязи!
– Не горячись, посмотри сам.
Мужчины неспешно вышли на привокзальную площадь, и Олег ахнул:
– А где пробка?
– Все, кончились пробки. Народ уже и не помнит, что это такое, верит не больше, чем в Деда Мороза.
– Но как?
– Теперь автомобилем управляет не человек, а компьютер. Выбирает оптимальные маршруты, не нарушает правил, аварии на 99 % исключает. Плюс множество людей перешли на режим удаленной работы, поток сразу сократился. Кстати, большая часть приезжих вернулась в родные города, народу сразу стало в разы меньше, это тоже разгрузило дороги.
– Почему уехали?
– Правительство дало… импульс, чтобы развивались и другие города, не только столица. Кстати, развиваются они даже лучше, чем Москва. Москва-то древняя, еще мамонтов застала, как ее модернизировать? А остальные города попроще. Хотя с Питером тоже сложностей масса.
Олег проговорил упавшим голосом:
– Москва без метро и пробок. Не верю.
– Пойдем. На такси денег не хватит, но на трамвае покатаемся легко.
– Фу, они извели метро, но оставили трамваи? Ни ума, ни фантазии у людей!
* * *
Из окна трамвая город предстал красочной открыткой. Дома, в большинстве своем, скрыли бетон стен за широкими экранами из стекла и пластика. Весь город стал выше, только одни островки выросли на десяток этажей, а другие уже подпирают небосвод. Солнечные блики отражаются в стеклянных поверхностях, перебегают от дома к дому. Дороги лежат идеальным, угольно-черным полотном.
Трамвай движется неспешно, с величием, присущим президентскому кортежу. Мимо пролетают разноцветные машинки, а дома наоборот – плывут. Олег с удивлением рассматривал свой институт – место родное, хотя дальше третьего курса так и не шагнул. Вместо молочно-коричневых стен здание покрыли плитами пластика. Четыре оттенка серого сложились причудливо, вылепили на стенах иллюзию колонн и разноуровневый цоколь. Рядом – парк. В «нулевых» его затянули строительной сеткой, сверху прилепили щит с планом торгового центра, но теперь шеф обнаружил тонущий в зелени островок. Не успели или совесть проснулась?
Москва-река открылась синей полосой. Переливы крохотных волн чистые, блестящие. Олег даже лбом в стекло уперся, все пытался высмотреть памятную коричневую муть. В ответ на его сомнения с высоты бросилась чайка и через секунду, тяжело взмахивая крыльями, понесла в небо жирную рыбину.
– Я не верю, – прошептал Олег. – Не верю.
Стас откликнулся задумчиво и хмуро:
– Интересно, а брусчатку Красной площади они тоже пластиком заменили?
Настроение шефа вернулось к исходному состоянию, словно выключатель щелкнул. Лицо прорезали злые морщины, маленькие глазки превратились в буравчики, а вена на шее забилась пульсом.
– Сейчас узнаем. Почти приехали.
Трамвай отплыл бесшумно, разноцветные машинки проносятся в нескольких десятках метров. Туристов не видно: эти наверняка приезжают на Красную площадь на музейном метро. Так что тяжелая поступь армейских ботинок стала самым громким звуком.
– Сюрреализм какой-то, – прошептал Олег.
Они двинулись в сторону Кремля походкой людей, чье время не мчится, а прогуливается. Здесь все казалось знакомым до крайности, до последнего кирпичика, до последней выщербинки в кирпичике.
Стас шумно вздохнул, наполнил легкие под завязку и выдохнул с наслаждением:
– Никогда не думал, что буду радоваться, разглядывая стены, за которыми переворачивали страну и ломали жизни.
– Ты подожди еще. Мне другое интересно, Мавзолей эти… трансгуманисты снесли или нет?
– Нет, они его в показательный центр крионики переоборудовали. Каждый день новый трупик хомяка замораживают. – Ворчание Стаса оборвалось хмурым: – Да не смотри так, шучу.
– В каждой шутке… Я бы, если честно, не удивился. Даже хомяку не удивился! С этих станется. Мол, если животное при жизни лучше пары-тройки людей, стоит угрохать бешеные деньги и вылечить. А нельзя вылечить – заморозить и вылечить в будущем. Черт! Уродливое будущее! Тридцать лет назад все было иначе, лучше! Люди жили по-настоящему, а теперь? Куда ни плюнь – пластик, пластик, пластик. И технологии эти…
– Тише. Мы и так много внимания привлекаем. Вон, кстати, баба с ребенком на нас пялится.
– Какая баба?
Лицо Олега стало настороженным. Мужчина сощурился, окинул взглядом округу и замер.
– Ася? – неуверенно произнес он. – Ася, это ты?
Женщина лет тридцати просияла, кивнула и двинулась навстречу. Легкое платье колышется в такт походке, каблучки стучат легко, как юное сердце.
Девчонка, которую ведет за руку, тоже улыбается, демонстрирует две дыры на месте передних зубов. Белые банты на худеньких косичках цветут причудливыми махровыми розами.
– Ася! Я не могу поверить! Как?
– Олег!
Женщина обняла одной рукой, звонко чмокнула в щеку. После придирчиво осмотрела его лицо и одежду, но, когда заговорила, в голосе послышалась искренняя теплота:
– Все еще играешь в «нулевые»?
Олег подавился словами, закивал.
– Я так и думала. Реконструкцией увлекаешься? Забавно.
– Аська, ты потрясающе выглядишь! В твои пятьдесят два!
Смеялась Ася звонко, задиристо. Голова чуть вздернута, шея тонкая, соблазнительная, волосы разметались, в них путаются солнечные лучи и легкое дыхание ветра. Напряжение, которое держало Олега все последнее время, отступило на полшага, он с удивлением осознал, что тоже улыбается, а значит, тоже молодеет.
– Машенька, – обратилась она к девочке, – познакомься. Это Олег, мой одноклассник.
Олег присел, протянул девчушке шершавую ладонь. Но едва их лица оказались на одном уровне, радость девочки сменилась подозрением. Она насупилась, сделала шаг назад, недоверчиво покосилась на Асю:
– Мам, зачем ты обманываешь? Он же дедушка!
– Маша, ну как тебе не стыдно?
Девочка вновь уставилась на Олега. Проницательный взгляд медленно стирал улыбку с его губ. Шеф попытался совладать с голосом и нервами:
– Просто я не делал ничего… с лицом.
– Почему? Тебе нравится быть старым?
– Маша! Перестань, это нетактично. Мы с дядей в самом деле учились вместе. Кстати, Олег, а действительно?
– Я не стесняюсь собственного возраста. В конце концов, я мужчина, а седина – штука благородная.
Улыбка у Аси добрая, чуточку снисходительная. Она отозвалась звонко:
– Не смеши, даже последний динозавр понимает: хорошо выглядеть – не стыдно. А возраст – только цифры в базе данных.
Олег замер, переваривая то ли ее слова, то ли собственные мысли. Взгляд блуждал по легкому платью женщины, по белоснежным бантам Маши, по грубым камням брусчатки. Вес жилета под курткой стал неожиданно расти, будто болты и гвозди тянет к земле магнитом. Особенно ощутили тяжесть плечи: в костях пошла ломота, спина согнулась, превращая в настоящего старика.
– Маша – твоя дочь? – вдруг отозвался Олег. – А во сколько ты родила? В сорок восемь?
– В сорок семь.
Удивление мужчин не смутило Асю, насторожило. Она уперла кулачок в бок, прищурилась:
– Что не так?
– Ты родила в сорок семь лет?
– Олег, ты издеваешься? – в ее голосе дрогнула обида. – Значит, когда Гурченко свой стольник в космосе отмечает – это нормально. А когда обычная женщина рожает – ненормально?
– Гурченко… что? Ее… да как это? Воскресили?
Ася закатила глаза, вздохнула.
– Олег, ты неисправим! Бросай свои реконструкции и приходи в реальный мир. Здесь лучше и интереснее. А еще лучше – приходи в гости! Меня в системе, кстати, очень легко найти. Ну что, договорились?
– Д-да, – выдавил он.
– Замечательно! Тогда жду сообщения! – воскликнула Ася. Снова глянула оценивающе, добавила: – И еще, пока не помолодеешь – целовать не буду.
Окаменелый Олег провожал одноклассницу взглядом, а внутри трепыхался только один страх: главное, чтобы Машенька не обернулась… Слишком искренняя девчонка, слишком наивная, еще не умеет лицемерить. Говорит то, что думает, и своей беззастенчивой простотой может пробить самую толстую шкуру. Бедняга… И ее, эту крохотную Машу, уже обрекли на вечные мучения в Аду… на бессмертие.
– Немного осталось, – проговорил Олег тихо. – Пройдем до центра площади и рванем. И все, конец унижениям и соблазнам. Я устал от этой гонки, очень устал. Стас?
Мужчина повернулся резко, но вокруг никого.
– Стас?
Ответный крик донесся издалека:
– Олег, я понял! Я жить хочу.
– Предатель! Трус! Вернись немедленно!
– Не дури, шеф! Я видел, как твои глаза блестели! Ты тоже хочешь! Не дури!
– Стас, вернись! Вернись и умри как мужчина!
Рука метнулась к карману: если успеет нажать кнопку прямо сейчас, собственный жилет рванет, а волна дотянется и до Стаса. Расшитый пластитом жилет напарника среагирует, а болты и гвозди полетят вторым смертоносным кольцом.
– Стас, вернись!
Но Стас рванул прочь со скоростью гонимого леопарда.
– Стас!!!
Допотопный пульт выпал из пальцев и с глухим ударом приземлился на брусчатку.
– Стас, – прошептал Олег, – я готов умереть. Но умирать вот так, одному… Стас.
* * *
– А по образованию вы кто?
– Химик, – отозвался Стас. – Почти химик. Я институт не закончил, в леса ушел.
– В Армию Сопротивления? – спросил полицейский. Его губы дрогнули в полуулыбке, так и застыли. – Зря. Институт зря бросили. Теперь либо учиться заново, либо идти по низшей квалификации.
– Да, я уже понял. Буду учиться, если позволят.
– Учиться вам или нет, определит тестирование. А если тест выявит хороший потенциал, государство оплатит учебу и подъемные выделит. Мы ценим качественных специалистов.
Стас потупился, на бритой макушке блеснула испарина.
– Что-то не так? – в голосе полицейского искренняя тревога.
– Просто… мое прошлое. На меня станут смотреть как на ушибленного.
– Нет, зачем. Эта информация останется под грифом, пока не встанете на ноги. Потом, может быть, – полицейский растянул рот в широченной улыбке, – продадим досье журналистам.
Стас вздрогнул, метнул полный ужаса взгляд. Но страж закона схватился за живот и захохотал:
– Шучу, шучу! Ваше прошлое – ваше личное дело. Но приглядывать за вами будем, не сомневайтесь.
– Это само собой, – с облегчением отозвался Стас.
– Все. Ваши документы готовы. Мой помощник отвезет вас. Против Таганского района ничего не имеете, кстати? Прекрасно. А то народ в последние годы все дальше от центра стремится, намазано им, что ли… А квартиры на Таганке отличные! Потолки, между прочим, четыре метра. Сейчас документы и ключи для вас принесу, подождите здесь.
Стас остался один, подавленный и несчастный. В голове мелькали горькие мысли: тридцать лет в глуши, которую даже деревней назвать нельзя! Тридцать! Времени потерял столько, что на целую жизнь хватило бы.
Взгляд внезапно упал на небольшой экранчик, распластанный на столе полицейского. Картинки выплывали объемные, неспешные. Стас потянулся, прибавил звук – благо символы на панели управления ничем не отличаются, хоть что-то сохранилось из тех, «нулевых».
Голос корреспондента произнес четко и печально:
– По данным полиции, погибший – глава так называемой Армии Сопротивления, Олег Замогильный. Цели самоубийства пока не ясны. По версии следствия, основной мотив носил религиозный характер. Павел Евгеньевич, а как вы считаете, могла религия стать причиной?
На экране появился худощавый человек лет сорока. На лице скорбь, плечи опущены, будто смерть Олега воспринял как личную трагедию:
– Как вы уже сказали, судить о мотивах сложно. Погибший был христианином, а эта религия не поощряла насилие, тем более самоубийство. У христиан это один из самых тяжких грехов.
– Но что же тогда? Что заставило?
– Возможно, он был фанатиком, придумал себе отдельную реальность или возомнил себя жертвой, подобной их Иисусу. Последним героем в мире разврата, понимаете?
– Простите, Павел Евгеньевич, не понимаю, – растерянно отозвался корреспондент.
– Да, для сознания современного человека это сложно, даже абсурдно. Но вначале многие христиане придерживались мысли, что бессмертие противоестественно, даже оскорбительно. В 2015 году это противостояние чуть не переросло в открытый конфликт. В те времена смельчаков вроде этого Олега…
Джордж Эффинджер
– Замогильного, – подсказали из-за кадра.
– Да, людей вроде Олега Замогильного было множество. Считалось, что душа может пережить физическое тело, и тогда конец будет несравнимо страшнее обычной смерти. Благо у тех хватило разума сопоставить миф и реальность, сделать правильный выбор.
СРЕДА, 15 НОЯБРЯ 1967 ГОДА
– Один из наших коллег высказал мнение, что Олег был не самоубийцей, а смертником-террофирс… террарийс…
Павел Евгеньевич кивнул, отозвался печально:
Из лета в зиму
Мост красно-желтых листьев.
Любовь переходит в любовь.
Джо Алек Эффинджер, 15.11.67 г.
– Террористом. Может быть. В «нулевых» были такие люди. Но террорист не стал бы выбирать для взрыва укромный, безлюдный уголок. Хотя, возможно, его планы изменились, и изначально действительно хотел устроить массовую казнь.
Лицо рассказчика исказилось болью и ужасом, корреспондент тоже не смог удержать маску спокойствия. Даже Стас в отвращении отшатнулся от экрана.
Среда, 15 ноября 1967 г.
– Бессмысленная жертва, – задумчиво проговорил корреспондент, а через секунду вновь обратился к камере: – Уважаемые телезрители, я напоминаю: сегодня вечером близ Красной площади совершил самоубийство глава так называемой Армии Сопротивления, Олег Замогильный. Погибшего удалось опознать по отпечаткам пальцев, точнее, тому, что от этих пальцев осталось. Взрыв зафиксирован несколькими камерами, но из моральных соображений мы не будем транслировать эти кадры. Мотивы самоубийцы только предстоит выяснить, но одно уже можно сказать наверняка: этот поступок – пример бессмысленного, фальшивого героизма. Мы вернемся после короткой рекламы. Оставайтесь с нами.
Что же я сделаю с этим дневником? То есть, я хочу сказать, что вы, мои дорогие жужжащие насекомообразные читатели, уже точно знаете, что я с ним сделаю; но решать-то этот вопрос придется мне самому. Я спрячу эти заметки под склизким камнем, я запечатаю их в бутылку и брошу в гниющее море. Я буду таскать их с собой и, потихонечку сходя с ума, буду вгрызаться в толстый картон переплета окровавленными зубами, а когда, наконец, я упаду и больше не встану, дневник ляжет рядом со мной. Вы найдете его в позеленевших останках моей руки, когда мой, уже почти разложившийся труп будет извлечен на поверхность как памятник прошлым эпохам.
Николай Трой
Правосудие
Сегодня 15 ноября 1967 года, и я вас предупреждаю, что все так и останется до самого конца. То, о чем говорится в начале страницы. Это единственная страница с датой, других дат нет и не будет, так что, надеюсь, вы ничего не имеете против. Вы когда-нибудь слышали о шестьдесят седьмом годе? Слышите ли вы в этой дате всеобщую радость победившего класса? Класса насекомых?
«Корвет» взревел мощно. От могучего рыка восьмицилиндрового двигателя кровь закипела, будто и туда насосы впрыснули бензин.
А может, я слишком оптимистичен, может, вы обнаружите этот дневник сразу, через пятнадцать минут после того, как я сниму противогаз. В таком случае, где же были вы в среду, 15 ноября 1967 года?
Толпа на обочине завизжала от восторга. Млея от гордости за своего железного зверя, Дэн снова надавил на газ. Мотор взревел, и от этого звука радостно заколотилось сердце. В глазах немолодого уже бизнесмена сверкнул боевой задор, как у мальчишки. Что бы написали репортеры, увидев, как глава влиятельной финансовой корпорации гоняется со стритрейсерами? Маразм? С жиру бесится?
«Плевать! – подумал Дэн, вслушиваясь в рев мотора. – На все плевать – живем только один раз!»
Мы переживаем экологическую катастрофу. В 1967 году почти все знали, что слово «экология» стало чаще других встречаться на страницах газет. Наиболее просвещенные считали, что оно имеет какое-то отношение к науке о словообразовании.
Девчонки облепили капот, под вспышками фотокамер елозят задницами по разогретому металлу. Каждая норовит не только эффектней сфоткаться, но и состроить глазки пилотам. Самые смелые задирают футболки, расставляют ноги.
Так вот, катастрофа…
Раздался гудок. В свете фар замелькали фигуры, поспешно освободили черную полосу асфальта. Красиво покачивая бедрами, выплыла шикарная девчонка в розовых стрингах. Дэн засмотрелся на полные груди, в сосках поблескивают кольца нейростимуляторов.
Девчонка вышла к разделительной полосе, встряхнула гривой платиновых волос. Дэн ухмыльнулся едко, когда ее пальчики коснулись ниточек стрингов на бедрах, но рот против воли наполнился слюной, а сердце застучало чаще.
Думаю, не стоит мне здесь распространяться о самой катастрофе; я уверен, что вы там, в далеком будущем и без того прищелкиваете своими жвалами от удовольствия, восхищаясь тем, как быстро и искусно мы сами все провернули. Об этой нашей ловкости говорилось не раз, и даже сейчас я не могу не восхищаться ею.
На соседней полосе урчит «Порше», а позади, над двигателем, дрожащее марево горячего воздуха. Сегодняшний противник Дэна недавно приехал в Москву, еще новичок. Вон как вылупился на Тришу, сейчас в штаны сольет!
Итак, чтобы эти заметки остались вам в назидание и при чтении доставили максимум удовольствия, мне необходимо решить сегодня, как я с ними поступлю.
Дэн ухмыльнулся. Под внезапным порывом совершить глупость крикнул в окно:
Наш первенец родился 15 ноября 1967 года. Я стоял и смотрел на брови моей жены, дрожавшие над маской противогаза, на ее лоб, весь собиравшийся в морщины, когда она напрягалась. Я, конечно, ничем помочь не мог. Таким я был, таким и остался. Но мы вызвали доктора, чему я очень рад. Он показал мне сына и, насколько помню, я тогда улыбнулся под респиратором. Кажется, Джорджи кричал: они все это делают. Без этого нельзя. Я никогда по-настоящему не любил младенцев; от их криков всегда становится неуютно. А Дая всегда мне говорила, что младенцы только для этого и существуют. Я любил ее…
– Эй, молокосос, ты проиграешь!
Как бы то ни было, я тогда подумал, что моему сыну, наверное, очень больно. Слезы, катившиеся градом по щекам, выжигали на его лице глубокие борозды — не удивительно, ведь воздух был перенасыщен парами хлороводорода и двуокиси серы. И, естественно, к тому времени противогазов уже не делали, так что мы не смогли ничего достать для Джорджи. Примерно через час он умер. Я сжал руку Дай.
Мальчишка окрысился:
Я брожу по нашей несчастной, разоренной планете, брожу и каждый раз поражаюсь. Какая дьявольская красота заключена в этой покрытой ржавой пылью земле, в этом болезненном серо-желтом небе — ставшем стенкой материнской утробы нашего ночного рая. Все это зачаровывает и выглядит до тошноты успокаивающе, как успокаивали нас раньше сирены скорой помощи. Помню, я хотел быть поэтом. Чтобы научиться этому, ходил на курсы, и когда случилась катастрофа, я не совсем был к ней готов…
– Это почему же?
Дэн заржал глумливо.
Нет ничего в потрескавшейся стене,
Но в трещинах я вижу тебя;
Я вижу тебя на кирпичной стене
и внизу под камнями.
И интересно мне, с недавних пор,
Насколько больше существует трещин,
чем стен.
Джо Алек Эффинджер, 15.11.67
– Потому, что у тебя двигатель в жопе!
Вчера ночью мне приснился странный сон. Мне снилось, что, путешествуя по руинам этой, когда-то гордой, страны, я набрел на некий символ нашей цивилизации — гору разбитых автомобилей, уходящую в облака, от Детройта до самой Луны. И мне приснилось, что я начал карабкаться на эту башню, пытаясь бросить навсегда родной, но давно уже мертвый наш мир, надеясь достичь новой, незагаженной еще планеты, начать и продолжить новую жизнь. И мне снилось, что, поднимаясь все выше и выше, я, наконец, устал настолько, что надо было остановиться и отдохнуть; я влез в огромный темно-бордового цвета Понтиак модели «Каталина», который вознесли аж до небес издержки рекламы. Чтобы отдохнуть, я улегся на полиэтиленовые чехлы на сиденьях и заснул.
Триша повернулась к гонщикам спиной, потянула трусики к асфальту, изящно наклоняясь следом. На миг трусики задержались в паху. Но вот шелковая ткань скользнула по коже вниз, обнажая налитые кровью половые губы.
Это был сон во сне, и в этом сне мне приснилось, что я выглянул наружу сквозь паутину трещин на лобовом стекле. Разноцветные стальные панцири автомобилей потеряли очертания, а потом и вовсе исчезли. Неожиданно я оказался на краю большого плато, подо мной Плавным изгибом уходила вниз долина, как будто прибитая к горизонту гвоздиками молодого только-только зазеленевшего леса. Посреди долины я увидел речку, которая неслась через перекаты, вся в белоснежной пене: ближе к середине, на глубине, она становилась небесно-голубой, а в воздухе над речкой искрилась в лучах солнца водяная пыль. Мне стало очень хорошо при виде этой картины, и я забыл о реальности и с радостью отдался этому обману. Я опустился на росистую траву на краю плато и стал внимательно разглядывать долину, вознося хвалу Господу за то, что мир еще не уничтожен полностью.
Парень, не отрывая масленых глаз от выступающего лобка Триши, отбрехался жалко:
В этом радостном состоянии я какое-то время смотрел на бегущую внизу речушку, но вот я стал замечать тени каких-то странных микроскопических существ, мелькавшие под поверхностью воды. Казалось, ни одна амеба, ни один даже самый маленький комочек живой материи не мог укрыться от моего взгляда. С края плато, благодаря необыкновенной силе зрения, я видел каждый вирус, каждую бактерию, каждую инфузорию. Они рождались, развивались и умирали все быстрее и быстрее, я восхищался, глядя на эту жизнь, кипевшую в питательном бульоне реки. Постепенно я стал понимать, что вижу уже не только сумасшедшее движение и жизнь микроскопических существ в отдельности, но в их действиях появлялась система, они стали объединяться, образовывать колонии. Вскоре мне показалось, что я вижу цельный организм, который уже не равен сумме его частей, и тут я понял, что над всем этим витает некая благостная, но еще незаконченная МЫСЛЬ. Я понял, что присутствую при рождении Творца.
– Да пошел ты…
А молекулы-животные продолжали свое хаотическое движение, и тут я заметил, что они увеличиваются в размерах, медленно, но неуклонно. Завороженный, боясь шелохнуться, я смотрел, как развивались биологические типы; шаг за шагом, согласно заранее составленному плану; река становилась домом для все большего количества тварей. Представители каждого нового поколения превосходили по размерам своих предшественников, а значит были более прожорливы. Мне пришло в голову, что каждый новый вид, появляющийся в процессе эволюции, становился доминирующим и, казалось, умея лучше других адаптироваться к окружающей среде, захватывал власть навсегда. Но нет, едва успевал этот вид набрать силу, как появлялся новый, еще лучше приспособленный — и победитель всегда оказывался крупнее.
Будто не замечая перепалки водителей, Триша обернулась, отставила ногу. Толпа на обочине взревела, каждый с восторгом заметил интимную стрижку в виде гоночного флага. Триша улыбнулась хищно, провела трусиками в паху. У Дэна сердце заныло от жгучего прилива желания, когда она прислонила стринги к лицу, вдохнула запах, прикрыв глаза от извращенного наслаждения. Потом улыбнулась коварно и вскинула трусики к небу, лишь на миг опередив стартовый сигнал.
«Корвет» взревел, завизжали покрышки, ускорением вдавило Дэна в спинку сиденья. Стрелка на спидометре метнулась к сотне, и он захохотал дико, успев заметить, что молокосос еще тормозит на старте.
Я был зачарован этим парадом живых существ, настолько опьянен величием и логикой происходящего, что не замечал некоторых особенно быстротечных изменений, таких как появление хордовых или (должен признать) их эпохальный выход из воды ради еще не опробованных преимуществ суши. И настолько я был поглощен всем этим, что пришел в себя, только когда заметил ползающих по берегу громадных рептилий.
Исход гонки был предрешен…
* * *
Этими монстрообразными раскачивающимися страшилищами были динозавры, чье существование до этого я признавал лишь теоретически. Я был ошарашен их размерами, их невиданной мощью, поражен жестокой и беспощадной борьбой между плотоядными бестиями. Зная, что их ждет, было грустно наблюдать за тем, с какой явной уверенностью они захватили землю, считая ее принадлежащей им навсегда. Все поколения динозавров, все эти страшные миллионы лет пронеслись передо мной всего лишь за какой-то час.
Дэн выбросил окурок в окно и откинулся на спинку сиденья. Разгоряченный гонкой «Корвет» медленно остывал. Теперь требовалось остыть и пилоту, а для этого есть разные способы.
В кармане куртки завозился мобильник. Не глядя, Дэн принял звонок.
И вот, снилось мне, время гигантов прошло; динозавры исчезли. Куда? И во сне я сам себе ответил: «Ушли туда, откуда явились все эти млекопитающие». Эти теплокровные создания, получив в наследство от рептилий их главенствующее положение, вскоре пошли по пути уменьшения в размерах, и так — из поколения в поколение. Они быстро размножались, заполняя долину и лес бесчисленным множеством своих представителей. И, как и должно было случиться, через какое-то время я стал свидетелем появления гуманоидов. Я был невыразимо счастлив — наконец-то в этом самом красивом уголке Земли у меня будет компания; я с нетерпением ожидал появление настоящего разумного, современного человека.
– Дорогой, ты освободился?
Дэн внутренне поморщился от надоевшего за двадцать лет брака голоса, а от приторных «дорогой», «любимый», «зайчик» – вообще блевать охота!
Это появление не заставило себя долго ждать. Но не успел я им крикнуть (настолько быстро стала раскручиваться спираль времени), как увидел, что там, где был девственный лес, уже выросли города; и пока я пытался спуститься к ним туда, в долину, небо заволокли так хорошо мне знакомые ядовитые тучи заводского дыма, а свежая зелень приобрела болезненно серый или красно-коричневый цвет. В полном отчаянии я отвернулся от изгаженной долины и побрел по плато в поисках другого, не разоренного еще уголка…
Но голос Дэна не дрогнул:
– Да, любимая, гонки окончились.
Жена спросила с ленивым интересом:
Но вот я проснулся, и оказалось, что лежу я не на волшебном плато, а все в том же покореженном автомобиле. Я тяжело вздохнул, понимая даже во сне, что в моем погибающем мире нельзя и мечтать о такой долине. Толком не отдохнув, но полный желания двигаться дальше, я выбрался из машины и продолжил нелегкое восхождение на сей памятник труду человеческому. Гора автомобилей стояла как одинокое надгробие на всепланетном кладбище для людей и всех живых существ, которых мы обрекли на смерть вместе с нами. И, конечно, было уже слишком поздно лить бесполезные слезы или даже заниматься поэтическими сравнениями: я карабкался вверх — только чтобы спастись от мертвого прошлого и от мертвого настоящего.
– И как?
– Полный разгром! Сегодня даже менты на нашей стороне, мы разорвали новичков всухую!
Ветер становился все холоднее (я уже взобрался высоко), но я все лез и лез, цепляясь за выступы крыльев и проржавевшие дверные ручки автомобилей. Я не смотрел вниз, но мне снилось, что я вижу себя ползущего дюйм за дюймом вверх по стальному шпилю, а внизу земля скрыта клубящимися тучами песка. Стало совсем холодно, в разреженном воздухе дышать было трудно. Через какое-то время пришлось остановиться — я задыхался. У меня не оставалось сил ни продолжать лезть вверх к заветной цели, ни повернуть назад. Я уже совсем не мог дышать, даже отравленный ветер предал меня; воздух был слишком разрежен и ядовит, чтобы выжить. Я отчаянно пытался наполнить легкие кислородом — сон-мечта превратился в кошмар.
В трубке хмыкнули.
– Поздравляю. Котик, ты не забыл, что завтра утром мы идем в церковь? Возвращайся пораньше.
С криком я проснулся. Оказалось, что во сне я сорвал с себя противогаз. Не знаю, сколько времени я дышал нашим так называемым «воздухом», но, несомненно, достаточно долго, чтобы это повествование значительно сократилось.
– Заметано, – сказал он, хрипло от подступающего оргазма. И, попрощавшись быстро, застонал от удовольствия.
Из-под откинутой рулевой колонки поднялась растрепанная голова Триши, на распухших от поцелуев губах белеют капли семени. Но глаза ее холодны, как сердце Снежной королевы.
На деревьях, на домах
Первые снежинки радуют глаз.
И еще танцуют при этом!
Джо Алек Эффинджер, 15.11.67
– Подбросишь меня, герой?
— Эй, дядя Кэйлиб! Чтой-то вы так рано поднялись сегодня?
Дэн завозился, опуская руль и застегивая ширинку. Разум стремительно очищался, на смену животной страсти пришел расчет.
— Да вот, решил опять поглядеть на этих чертовых жуков. Не могу спать, когда знаю, что они где-то там ползают. Зима, кажется, обещает быть тяжелой.
– Извини, детка, спешу.
— Похоже на то. Папа вот заказал еще этой гадости, чтоб жуков травить. Только я думаю, ему понадобится целая куча.
Триша скривила губки, но протянутую купюру взяла.
— Может, он и заказал целую кучу.
* * *
— Да уж наверное. Это у нас уже случается который раз, четвертый или пятый?
«Грешен я, – подумал Дэн с холодным безразличием. – Грешен, ибо… черт, как там дальше?»
— Кто его знает. Я уж давно со счету сбился. Да и чего считать? Нынче я вот просто сижу здесь и гляжу на этих тварей, а вот парень — живет у магазина, знаешь? — говорит, вся эта чума из-за таких людей, как твой папаша.
Его взгляд легко соскользнул с распятья на стене церкви, пошарил по рядам лавок, прощупал выпуклости прихожанок. Рядом склонила голову супруга, как всегда полушепотом проговаривая молитву.
— Это Хокинс, что-ли, этот свихнувшийся ученый? Да его лучше не слушать. Вечно чушь всякую несет.
«Что за идиотская привычка? – подумал Дэн с раздражением. – Как в первом классе, читаем и губами шевелим!»
— Не знаю, не знаю. Вот на прошлой неделе, я слышал, этот Хокинс со стариком Дорфи разговаривал. Так вот получается, что эта штука, чтоб жуков травить, морит всех подряд. Вроде выходит, что от этой гадости помирают твари, которые жуков этих в природе есть должны. Вот птицы, например. А потом жуки как начнут плодиться — те уже, которые к яду привыкли. Ну вот, и ахнуть не успеешь, а их уж миллионы — тех, которые яду не боятся. А птичек-то уже не вернешь, да. Так что твой папаша только хуже делает.
Мысли окончательно миновали духовное, пали к плотскому. Взгляд Дэна ощупал с придирчивой ревностью фигуру супруги, его губы поджались. Могла бы и лучше за формами следить, недаром же столько денег на пластику уходит! А все жрет, и жрет, и жрет!
«А может быть, – пронеслось безразличное, – любовника нашла? На него все тратит? Недаром же у нее старый приятель объявился, из этих… больных… черт. А – патриотов! Даже мне, дура, предлагала вместе с ними по лесам проехаться, пням молиться, хороводы водить…»
— Но ведь… Если этот Хокинс прав, тогда… тогда мы все здорово влипли с этим.
Взгляд ушел с груди жены, прыгнул на иконы. Под укоряющими взглядами святых на миг кольнула совесть.
— Во-во.
«Эта… гм… грешен я, ибо… ибо… черт! Согрешил, что ли?!»
— А вообще, влипли-то мы как раз из-за таких ученых, как этот Хокинс. Ему бы сидеть и соображать, чем бы лучше уморить этих тварей, а не шляться повсюду и ныть: «Я вам говорил, я вас предупреждал».
Под иконами прохаживается жирный поп с кадилом, нараспев читает что-то невразумительное, то ли готический рэп, то ли подсчитывает сегодняшнюю прибыль от продажи свечей и крестов.
— Нет, Билли, это не ученых вина, это полностью наша вина. Мы стали использовать их прекрасные идеи, наплевав на все предупреждения и запреты. Ученые всегда помогали людям. Но по нашему невежеству и жадности мы сами же все и испортили, а теперь настолько в этом завязли, что никто, даже они уже не смогут нам помочь.
«Интересно, а у него жена есть? Можно ли попам трахаться?»
— Но что же нам делать, дядя Кейлиб?
Дэн усмехнулся пошлым мыслям. Другой на его месте либо ушел бы, раз все равно не верит, либо хоть в храме вспомнил о душе. Но не Дэн. Политика, мировой рынок, индустрия удовольствий. Многие люди встречались ему, многие мнения слышал. И в итоге понял, что мир – это пустота. Религия – ложь. А ценности у каждого свои. Чтобы выжить, нужно презреть все догмы.
— То, что всегда делали, сынок. Молиться.
Взгляд переместился на собственную супругу. Дэн равнодушно подумал: «Изменяет или нет? Если изменяет – убью стерву!»
Так что, если кто и выживет, это будут насекомые. Может, мне стоит написать записку, вставить ее в лапки кузнечику — и пусть скачет к своему хозяину, как старый добрый Рин Тин Тин.
* * *
Возвращались, как всегда, в молчании. Шофер отгородился по желанию хозяина звуконепроницаемой створкой, умело вел лимузин в городском потоке. Дэн от нечего делать смотрел в окно, придумывая развлечения на вечер. Мысли лениво шевелились, собирались в сумбурный табунок, тихо исчезали. Было чувство, будто что-то упустил. Что-то важное, несоизмеримое даже с жизнью. И это чувство крепло.
Мое воображение в истерике: «Нет! Может, все будет совсем не так!» У насекомых, конечно, шансов много: они просто продолжат тенденцию к уменьшению в размерах, пока земля не станет опять покрыта полубессознательным, самовоспроизводящимся желе. Но, возможно, судьба распорядится иначе, и мы, человечество, передадим эстафету новому, лучшему типу жизни, новому миру, где ДНК будет с успехом заменена другим, ничуть не хуже работающим веществом. Какой-нибудь асимметричной молекулой, произведенной на свет благодаря случайному скрещиванию, ну, например, ДДТ и 2,4,5-Т. Неплохо: огромные мерцающие кристаллы, медленно ползущие к горизонту, несомненно предпочтительнее, чем трескучие насекомообразные, каковыми я вас представляю, уважаемые потомки. Неужели должна была пройти вечность, прежде чем у вас отросли конечности и вы смогли выкопать вот это?
«Может быть, в клуб?.. Нет, прошлого раза достаточно. Столько малолеток, наркоты и бухла даже я не выдерживаю. Все-таки уже не мальчик… Какие в церкви странные иконы были. Художник мастерски передал взгляды святых. Эх, если бы еще расшифровал, что они пытались нам донести?.. Черт! О чем я?.. Ах, о клубе… Нет, в клуб не поеду. Наркоманок там много, мать моя женщина! Не хватало еще гепатит или сифилис подхватить! Лучше уж по старинке, в клуб свингеров…»
И ожидали ли вы увидеть здесь последнее, мрачное предупреждение? Ну ничего. Я не собираюсь говорить с вами через океан вечности голосом мудрости и опыта, убеждать вас Быть Хорошими. Ведь мертвы не вы, а я. Черт побери, почему бы вам тоже не умереть? Так что, все, что вам удастся здесь прочесть — это лишь несколько небылиц, которые я пишу, чувствуя, что все больше скатываюсь к буйному помешательству.
– …Ты меня не слушаешь?
Он вздрогнул, обернулся к жене. Она смотрела с ленивой обидой. Светская львица, вся к бриллиантах, золоте. Но дорогая оболочка скрывает усталую женщину, прошедшую с ним и дым, и Рим…
Итак, в качестве последнего еще живого депутата от человечества (конечно, как вы понимаете, не по числу голосов остальных, а поданному мне свыше праву) я принял решение исключить из современного языка некоторые слова; их употребление отныне запрещено. Данное решение было принято сегодня вечером и публично объявлено на специальной пресс-конференции, созванной здесь на Верхнем Вестсайде. Высокопоставленный представитель правящего кабинета, внимательно ознакомившись со всеми записями в настоящем дневнике, зачитал нижеперечисленный список запрещенных к употреблению слов:
Дэн впервые поймал себя на мысли, что пресытился жизнью. Нет, не жизнью вообще, а этой, существованием магната. Что у него есть? Раскормленная жена, вытягивающая деньги на липосакции, силиконовые сиськи и любовников? Шикарная квартира, где можно зажать в уголок гувернантку, а в другом конце дома не услышат даже криков? Медленно наглеющие дети? Сына уже трижды отмазывал от суда, когда на уличных гонках сбивал прохожих. А старшая дочь вообще ни о чем не думает, последний раз сидела за партой еще в шестом классе. Потом отец пошел в гору, и стали покупаться дипломы, преподаватели, директора…
Экология, двуокись серы, символ, цивилизация, реклама, полиэтилен, Бог, превосходство, современный, промышленный, ученый, неприятность, (ДДТ)+(2,4,5-Т), человечество.
– О чем ты думаешь?
Уже сейчас, просматривая этот список, я слабо себе представляю, что значат эти слова. Они больше никогда не будут употребляться мной, а значит, никогда не будут употребляться никем. Несоблюдение данного указа не влечет за собой никакого специального наказания. Мы поверим вам на слово. Все равно это ничего не меняет.