— Ваша техника весьма впечатляет, — отозвался Джефферсон. — Как это вам, без сомнения, прекрасно известно.

Райе увидел, что руки у президента США слегка подрагивают, очевидно, полет не пошел ему на пользу.

— Хотелось бы, чтобы и ваши гражданские чувства были столь же развиты, — продолжил Джефферсон.

— Вы же знаете, что я не могу отвечать за своих работодателей, — ответила Сазерлэнд. — Со своей стороны, я глубоко сожалею обо всех негативных сторонах наших операций. Флориды нам всем будет не хватать.

— Но на самом деле вы ведь здесь не для того, чтобы обсуждать уязвленные чувства. — Райе раздраженно подался вперед. — Так?

— Свобода, сэр, — изрек Джефферсон. — Свобода, вот о чем должен идти разговор.

Вернулась секретарь с запыленной бутылкой шерри и стопкой пластиковых стаканчиков. Джефферсон, руки которого дрожали уже заметно, налил стакан и разом осушил его. На лицо его вернулись краски.

— Вы дали определенные обещания, когда мы объединяли наши силы. Вы гарантировали нам свободу, равенство и право выбора условий жизни. Вместо этого нас со всех сторон осаждают ваши машины; ваши дешевые товары соблазняют народ нашей великой страны; наши полезные ископаемые, творения наших мастеров навсегда исчезают с лица земли за воротами вашей крепости!

С последней фразой Джефферсон вскочил на ноги. Сазерлэнд, наоборот, поглубже вдавилась в кресло.

— Общее благо требует определенного периода… э-э-э… адаптации… — сказала она.

— Да будет вам, Том, — вмешался Райе. — Мы не «объединяли наши силы», все это — сплошная чепуха. Мы вышибли англичан и поставили на их место вас, и вам от этого не откреститься. Во-вторых, если мы перекачиваем нефть и увозим пару-тройку картин, это, черт побери, не имеет никакого отношения к вашим свободам. Делайте, что пожелаете, только не путайтесь у нас под ногами. Если бы мы искали возражений, то оставили бы у власти чертовых англичан.

Джефферсон сел. Сазерлэнд кротко налила ему еще стакан, который он тут же выпил.

— Я не в силах вас понять, — сказал он. — Вы заявляете, что пришли из будущего, и тем не менее как будто вознамерились разрушить собственное прошлое.

— Как раз этого мы и не делаем, — ответил Райе. — История похожа на дерево, понимаете? Когда ты отправляешься назад и вмешиваешься в прошлое, от основного ствола истории отрастает новая ветвь. Ну так вот, нынешний ваш мир — одна из таких ветвей.

— Значит, — с ужасом проговорил Джефферсон, — мое настоящее не ведет к вашему будущему?

— Вот именно, — подтвердил Райе.

— Что дает вам свободу насиловать и грабить нас, сколько вашей душе угодно! В то время как ваше собственное прошлое остается в неприкосновенности! — Джефферсон снова вскочил на ноги. — Сама эта мысль настолько чудовищна, что в нее трудно поверить, невыносимо! Как вы могли допустить подобный произвол? Есть ли у вас хоть что-то человеческое?

— Да, черт возьми, — не вытерпел Райе. — Разумеется, есть. Как насчет радио, и журналов, и лекарств, которые мы раздаем? Странно, что у вас хватает духу явиться сюда с обезображенным оспой лицом, в нестираной рубахе, оставив дома тысячи рабов, и читать мне нотации о человечности.

— Райе! — предостерегающе произнесла Сазерлэнд.

Райе не сводил глаз с Джефферсона. Медленно-медленно президент Соединенных Штатов сел.

— Послушайте, — смилостивился Райе, — мы не требуем ничего непомерного. Быть может, все идет не так, как вам представлялось, но, черт побери, такова, знаете ли, жизнь. Чего вы на самом деле хотите? Машин? Кинофильмов? Телефонов? Контроля рождаемости? Только скажите, и все у вас будет.

Джефферсон надавил большими пальцами на углы глаз.

— Ваши слова ничего для меня не значат, сэр. Я только хочу… Я хочу вернуться домой. В Монтичелло. И как можно скорее.

— Снова мигрень, мистер президент? — спросила Сазерлэнд. — Я заказала для вас это, — она толкнула ему через стол пузырек с таблетками.

— Что это?

Сазерлэнд пожала плечами.

— Вы почувствуете себя лучше.

После ухода Джефферсона Райе ожидал выговора. Вместо этого Сазерлэнд сказала:

— Вы чересчур увязли в проекте.

— А вы слишком много времени проводили с этими политиками, — отозвался Райе. — Поверьте мне: это простое время и живут в нем простые люди. Конечно, Джефферсон немного разошелся, но пообвыкнется. Расслабьтесь!



Райе застал Моцарта за уборкой столов в главном зале крепости Хохензальцбург. В полинялых джинсах, камуфляжной куртке и зеркальных очках он вполне сошел бы за подростка из эпохи Райса.

— Вольфганг! — окликнул его Райе. — Как новая работа?

Отставив в сторону стопку тарелок, Моцарт провел руками по коротко стриженым волосам.

— Вольф, — сказал он. — Зовите меня Вольф, о\'кей? Звучит более… более современно, понимаете? И я, правда, хочу поблагодарить вас за все, что вы для меня сделали. Пленки, книги по истории, работа. Это так чудесно — просто быть здесь!

Его английский, как заметил Райе, за последние три недели заметно улучшился.

— Все еще живешь в городе?

— Да, но у меня теперь своя комната. Придете сегодня на концерт?

— Разумеется, — отозвался Райе. — Почему бы тебе не закончить здесь поскорее, я пойду переоденусь, а потом мы отправимся отведать торта «Захер»[5], о\'кей? У нас впереди целая ночь.

Райе тщательно оделся, не забыв натянуть под бархатный камзол и бриджи защитный жилет. Набив карманы бросовыми мелочами, он вышел встретить Моцарта у заднего входа в крепость.

Охрану усилили, и по небу шарили прожектора. В праздничном упоении толпы в центре города Райсу почудилась напряженность.

Как и любой другой из Реального Времени, он возвышался над местными; он чувствовал, что опасно бросается в глаза.

Укрывшись в самом темном углу клуба, Райе расслабился. Клуб находился в перестроенном нижнем этаже городского особняка какого-то юного аристократа; выступающие кирпичи отмечали те места, где стояли некогда старые стены. Завсегдатаи были из здешних, но облачены в самые разнообразные одежды из Реального Времени, какие удалось раздобыть. Райе заметил парнишку в светло-бежевых шелковых трусах на голове.

На сцену вышел Моцарт. Гитарные аппреджио менуэтов визжали и выли на фоне попурри хоралов. Штабеля усилителей грохотали синтезированными риффами[6], снятыми с пленки поп-хитов «К-Тел»[7] Вопящая аудитория забросала Моцарта конфетти, измельченными кусочками оборванных со стен клуба обоев.

После Моцарт курил косяк турецкого гашиша и расспрашивал Райса о будущем.

— Имеется в виду мое будущее? — уточнил Райе. — Ты вряд ли поверишь. Шесть миллиардов человек, и никому не нужно работать, если он того не хочет. Пятьсот каналов телевидения в каждом доме. Машины, вертолеты, одежда, от которой у тебя глаза на лоб полезут. Полно доступного секса. Хочешь музыку? У тебя могла бы быть собственная студия звукозаписи. По сравнению с ней, железо у тебя на сцене все равно что, будь они прокляты, клавикорды.

— Правда? Я все бы отдал, чтобы это увидеть! Не понимаю, как вы могли покинуть такое время.

Райе пожал плечами.

— Ну, потеряю я лет пятнадцать. Зато когда вернусь, меня будет ждать все самое лучшее. Все, что душе угодно.

— Пятнадцать лет?

— Да. Представь себе, как работает портал. Сейчас это площадка, ну, размером в твой рост. Ее хватает лишь на телефонную линию, нефтепровод и, может, от случая к случаю мешок почты — все это идет вверх, в Реальное Время. Расширить эту площадку — скажем, для того, чтобы перебросить через портал людей или оборудование, — чертовски дорого. Настолько, что это проделывают лишь дважды: в самом начале и в самом конце проекта. Так что, полагаю, мы тут и впрямь застряли.

Поперхнувшись, Райе закашлялся и допил стакан. Этот гашиш из оттоманской империи слишком уж развязал ему язык. Вот он сидит и треплется, а паренек начинает мечтать о будущем. Но Райе ведь никак не может достать ему Зеленую Карту, ну никак. Особенно если учесть, что бесплатно прокатиться в будущее жаждут миллионы людей — миллиарды, если считать остальные проекты, вроде Римской империи или Нового Египетского Царства.

— Но сам я очень доволен, что оказался здесь, — попытался исправить положение Райе. — Это как… как перетасовывать колоду истории. Никогда не знаешь, что случится в следующий момент. — Райе передал косяк одной из тусовочных девчонок Моцарта, Антонии-как-ее-там. — Жить в твоем времени просто потрясающе. У тебя ведь все в порядке, верно? — Он перегнулся через стол в порыве внезапного сочувствия. — Я хочу сказать, все о\'кей? Ты ведь не злишься на нас за то, что мы используем твой мир?

— Смеетесь? Перед вами — герой Зальцбурга. Если уж на то пошло, предполагалось, что ваш мистер Паркер сделает запись моей последней за сегодня композиции. Скоро меня узнает вся Европа!

Один из посетителей прокричал Моцарту что-то по-немецки через весь клуб. Подняв глаза, Моцарт сделал некий загадочный жест: порядок, мужик.

Он снова повернулся к Райсу:

— Сами видите, у меня все идет прекрасно.

— Сазерлэнд без конца волнуется обо всем таком… ну, вроде всех тех симфоний, которые ты так никогда и не напишешь.

— Ерунда! Не хочу я писать симфонии. Я могу слушать их, когда пожелаю! Кто эта Сазерлэнд? Твоя подружка?

— Нет. Она занимается местными. Дантон. Робеспьер… А как насчет тебя? У тебя кто-нибудь есть?

— Так, ничего особенного. Во всяком случае с тех пор, как я был ребенком.

— Да ну?

— Ну, когда мне было лет шесть, я оказался при дворе Марии Терезии. Я обычно играл с ее дочерью — Марией Антонией. Она сейчас зовет себя Мария-Антуанетта. Самая красивая девочка столетия. Мы играли дуэтом и шутили, что когда-нибудь поженимся, но она уехала во Францию с этой свиньей Людовиком.

— Черт меня побери, — выдохнул Райе. — Это и впрямь потрясающе. Знаешь, там, откуда я родом, она все равно что легенда. Ей отрубили голову во время Французской Революции за то, что она устраивала слишком много вечеринок.

— Никто ей ничего не рубил!

— Так то была наша Французская Революция, — прервал его Райе. — Ваша была гораздо менее грязной.

— Раз уж вам так интересно, можете встретиться с ней. Уж конечно, она у вас в долгу за то, что вы спасли ей жизнь.

Прежде чем Райе смог ответить, у их стола возник Паркер в окружении экс-придворных дам в «капри»[8] из спандекса и расшитых блестками топах в облипочку.

— Эй, Райе, — прокричал Паркер, невозмутимый анахронизм в блестящей футболке и черных кожаных джинсах. — Где ты взял такие дурацкие тряпки?.. Давай повеселимся!

Райе глядел на девушек, которые, сгрудившись у стола, одну за другой зубами рвали пробки из бутылок шампанского. Каким бы низеньким, жирным и отвратительным ни был Паркер, девицы с радостью перерезали бы друг друга ради возможности спать на его чистых простынях и залезть в его аптечку.

— Нет, спасибо, — Райе выпутался из километров проводов, змеящихся от звукозаписывающего оборудования Паркера.

Образ Марии-Антуанетты захватил его и отказывался отпускать.



Слегка поеживаясь на ветерке от кондиционера, Райе сидел нагишом на краю огромной, с балдахином, кровати. В окно эркера с мутными стеклами восемнадцатого века ему был виден сочно-зеленый, орошаемый крохотными водопадами ландшафт.

Внизу команда садовников из бывших аристократов в синих джинсовых комбинезонах подстригала кустарники под надзором охранника. Охранник — с головы до ног в камуфляже за исключением трехцветной кокарды на пилотке — жевал жвачку и играл ремнем дешевого пластмассового автомата. Сады Малого Трианона, как и сам Версаль, были сокровищами, заслуживающими тщательного ухода. Они принадлежали Народу, поскольку были слишком большими, чтобы затолкать их в портал времени.

Раскинувшись на шелковистом атласном покрывале, Мария-Антуанетта в крошечном нижнем белье из черных кружев листала номер журнала «Вог». Стены спальни пестрели полотнами Буше: целые акры шелковистой кожи, розовые ляжки, многозначительно поджатые губки. Райе пораженно перевел взгляд с портрета Луизы О\'Мерфи, шаловливо раскинувшейся на диване, на изгиб холеной спины Туанетты, и у него вырвался глубокий истомленный вздох.

— Ну надо же, — проговорил он, — этот парень и впрямь умел рисовать.

Отломив дольку шоколада «Миньон», Туанетта указала пальчиком на страницу.

— Хочу кожаное бикини. Когда я быть девчонкой, моя чертова мамаша держать меня в чертовых корсетах. Она думать, мои… как это называться… моя лопатка слишком выпирать.

Потянувшись через упругое бедро, Райе ободряюще шлепнул ее по попке. Он чувствовал себя восхитительно глупым: полторы недели нерастраченной похоти низвели его до животного состояния.

— Забудь о мамочке, детка. Теперь ты со мной. Хочешь, черт побери, кожаное бикини, я его тебе достану.

— Завтра мы выходить из коттеджа, о\'кей, мужик? Туанетта слизнула шоколад с кончиков пальцев. — Мы одеваться как пейзане и делать любовь в живой изгороди, как благородные дикари.

Райе помедлил. Его недельная отлучка в Париж растянулась уже на полторы; служба безопасности уже, наверное, начала его искать. Ну и черт с ними, подумал он.

— Прекрасно. Я закажу по телефону провизию для пикника. Печеночный паштет и трюфели, может, немного черепахового су…

— Хочу современную еду, — надула губки Туанетта. — Пицца, буррито и цыпленок гриль. — Когда Райе пожал плечами, она обняла его за шею. — Ты меня любить, Райе?

— Любить тебя? Детка, я люблю саму мысль о тебе.

Он был пьян историей — вышедшей из-под контроля, несущейся под ним, словно черный мотоцикл воображения. Думая о Париже, о закусочных и пирожковых, вырастающих там, где могли бы стоять гильотины, о шестилетнем Наполеоне, жующем «даббл-баббл» на Корсике, он чувствовал себя архангелом Михаилом на амфетамине.

Райе прекрасно знал, что мегаломания — профессиональное заболевание в его деле. Но ему и так скоро возвращаться к работе, еще через каких-то пару дней…

Зазвонил телефон. Райе закутался в роскошный домашний халат, принадлежавший ранее Людовику XVI. Людовик не будет возражать — он теперь счастливо разведенный слесарь в Ницце.

На крохотном экранчике телефона возникло лицо Моцарта.

— Эй, мужик, где ты?

— Во Франции, — неопределенно ответил Райе. — В чем дело?

— Неприятности. Сазерлэнд слетела с катушек, и ее пришлось накачать транками. Минимум шестеро из больших боссов, считая тебя, дезертировали.

В речи Моцарта остался лишь смутный намек на акцент.

— Эй, я не дезертировал! Я вернусь через пару дней. У нас… кажется, еще тридцать человек в Северной Европе. Если ты беспокоишься о квотах…

— К черту квоты. Это серьезно. Здесь восстание. Команчи громят нефтяные вышки в Техасе. В Лондоне и Вене бастуют рабочие. Реальное Время вне себя. Там поговаривают, что вы, ребята, неряшливо ведете дела. Мол, зарвались, да и слишком панибратские отношения с местными… Сазерлэнд успела тут такого натворить с местным населением, прежде чем ее поймали!.. Она организовывала масонистов на какое-то там «пассивное сопротивление» и, Бог знает, на что еще.

— Дерьмо! — Политики хреновы, опять все напортили. Мало того, что он из кожи вылез, чтобы запустить завод и наладить подачу нефти в будущее; теперь еще придется подчищать за Сазерлэнд… Райе воззрился на Моцарта: — Кстати, о панибратских отношениях. Что это за «мы»? И почему мне звонишь именно ты?

Моцарт побледнел.

— Я просто хотел помочь. У меня теперь работа в центре связи.

— Для этого нужна Зеленая Карта. Где ты ее, черт побери, достал?

— Гм, послушай, приятель, мне надо бежать. Возвращайся сюда, ладно? Ты нам нужен, — взгляд Моцарта скользнул в сторону, за плечо Райса. — И свою зайку привози, если хочешь. Но поскорей.

— Я… черт, о\'кей, — выдавил Райе.



Взвивая облака пыли на колеях разбитой трассы, ховер Райса пыхтел на крейсерской скорости 80 километров в час. Они приближались к баварской границе. Зазубренные Альпы подпирали небо над лучезарно зелеными лугами, крохотными живописными фермами и прозрачными бурлящими потоками таявших снегов.

Они только что впервые поссорились. Туанетта попросила Зеленую Карту, а Райе сказал, что это невозможно. Вместо этого он предложил ей Серую Карту, которая позволит ей перебраться из одной ветви времени в другую, не заглядывая в Реальное. Он знал, что если проект будет закрыт, его переведут, и ему хотелось взять ее с собой. Ему хотелось выглядеть порядочным человеком и не бросать ее в мире без «Миньона» и «Вог».

Но об этом она и слышать не желала. После часа гнетущего молчания Туанетта начала ерзать.

— Мне надо пи-пи, — сказала она наконец. — Остановись у чертовых деревьев.

— О\'кей, — отозвался Райе. — Ладно, только быстрее.

Он заглушил мотор, и лопасти с гудением остановились. Стадо пятнистого скота шарахнулось в сторону под звон коровьих колокольчиков. Дорога была пустынна.

Райе вышел из машины, потянулся и увидел, как Туанетта направляется к рощице.

— В чем дело? — окликнул ее Райе. — Здесь же никого нет. Давай скорей!

Внезапно, выскочив из укрытия в канаве, на него набросились с десяток незнакомцев. В мгновение ока он был окружен, и в лицо ему уставились дула кремневых пистолей. Нападающие были одеты в треуголки, натянутые на парики, и в длинные камзолы с кружевными обшлагами; лица их скрывались за черными домино.

— Что это еще такое, черт побери? — ошарашено вопросил Райе. — Марди Грае?

Сорвав маску, главарь с иронией поклонился. Красивое тевтонское лицо его было напудрено, а губы подведены красной помадой.

— Граф Аксель Ферсон. К вашим услугам, сэр.

Имя было знакомо Райсу; до Революции Ферсон слыл любовником Туанетты.

— Послушайте, граф, возможно, вы немного расстроены из-за Туанетты, но я уверен, мы сможем договориться… Разве вам не хотелось бы получить взамен цветной телевизор?

— Избавьте нас от ваших сатанинских посулов, сэр! — взревел Ферсон. — Я не стал бы пачкаться с коллаборационистской телкой. Мы — Фронт Освобождения Вольных Каменщиков!

— Господи Боже, — вздохнул Райе. — Вы что — всерьез? Собираетесь брать базу с этакими хлопушками?

— Нам известно ваше превосходство в вооружении, сэр. Вот почему мы взяли вас в заложники.

Он что-то сказал своим людям по-немецки. Связав Райсу руки за спиной, масонисты затолкали своего пленника в запряженной лошадью фургон, появившийся в грохоте копыт из леса.

— Может, хотя бы машину возьмете? — спросил Райе. Оглянувшись назад, он увидел, как Туанетта удрученно сидит посреди дороги возле ховера.

— Мы не принимаем ваши машины, — ответил ему Ферсон. — Это еще одно подтверждение вашего безбожия. Вскоре мы загоним вас назад в ад, из которого вы появились!

— Чем? Метлами? — Райе привалился к стенке фургона, стараясь не замечать вони навоза и гниющего сена. — Не путайте нашу доброту со слабостью. Если через портал сюда пришлют армию Серой Карты, того, что от вас останется, не хватит, даже чтобы заполнить пепельницу.

— Мы готовы на жертвы! Каждый день тысячи людей по всему миру вливаются в наши ряды, тысячи приходят под знамя Всевидящего ока! Мы вернем себе свою судьбу! Судьбу, которую вы у нас украли!

— Свою судьбу? — пришел в ужас Райе. — Послушайте, граф, вы когда-нибудь слышали о гильотинах?

— Я не желаю иметь ничего общего с вашими машинами, — Ферсон махнул одному из своих приспешников: — Заткните ему рот кляпом.



Раиса привезли на ферму под Зальцбургом. Все эти пятнадцать часов тряски в фургоне он не мог думать ни о чем, кроме предательства Туанетты. Пообещай он ей Зеленую Карту, заманила бы она его в западню или нет? Карта была единственным, чего она хотела, но как могут достать ей заветную карточку масонисты?

Охранники Райса беспокойно выхаживали у окон, скрипя сапогами по расшатанным доскам пола. Из их разговоров Райе заключил, что город, похоже, в осаде.

Никто не появлялся, чтобы вступить в переговоры о его освобождении, и масонисты начинали нервничать. Райе был уверен, что смог бы их урезонить, если бы ему удалось прокусить кляп.

Внезапно вдалеке зародилось приглушенное гудение, которое постепенно перешло в громовой рев. Четверо охранников выбежали на улицу, оставив одинокого стража у открытой двери. Извиваясь в путах, Райе попытался сесть.

Тонкие потолочные доски осыпались дождем щепок — их дважды прошила автоматная очередь. Перед домом заухали гранаты — в клубах черного дыма вылетели стекла. Кашляющий масонист прицелился в Райса из кремневого ружья, но прежде чем успел нажать спусковой крючок, автоматная очередь отбросила террориста к стене.

В дверном проеме возник кряжистый человек в кожаных штанах и косухе. Оглядевшись, он сдвинул на черный от дыма лоб защитные очки, открыв раскосые глаза. До середины спины свисала пара засаленных косиц. На сгибе локтя покоилась штык-винтовка, а грудь крест-накрест украшали два увешанных гранатами патронташа.

— Кайф, — хмыкнул он. — Это последний. — Он наклонился, чтобы вырвать кляп изо рта Райса, и тот почувствовал запах пота, дыма и плохо выделанной кожи. — Ты — Райе?

Райе лишь хватал ртом воздух.

Подняв его рывком на ноги, спаситель перерезал веревки штыком.

— Я Джебе Нойон. Транстемпоральная армия. — Выудив из кармана косухи фляжку с прогорклым кобыльим молоком, он сунул ее в руки Райсу. От вони Райса едва не стошнило. — Пей! — приказал Джебе. — Кумыс, хорошо! Пей, это Джебе Нойон тебе говорит!

Райе глотнул жидкости, от которой у него едва не свернулся язык и к горлу подступила тошнота.

— Ты из «серых карт», так? — слабым голосом спросил он.

— Да, армия Серой Карты, — отозвался Джебе. — Воины-звери всех времен и народов! Здесь было пять охранников, и я убил всех! Я, Джебе Нойон, кто был полководцем Чингиз Хана, ужасом земли! — Он глянул на Райса прекрасными печальными глазами. — Ты обо мне не слышал?

— Прости, Джебе, нет.

— Земля чернела под копытами моего коня.

— Не сомневаюсь, приятель.

— Ты сядешь в седло позади меня, — Джебе потащил Райса к двери. — Ты увидишь, как земля чернеет под шинами моего «харлея», мужик, о\'кей?



С холмов над Зальцбургом они глядели на взбесившийся анахронизм.

Местные солдаты в чулках и камзолах кровавыми грудами лежали у ворот нефтеперерабатывающего завода. Сомкнув ряды и взяв мушкеты наперевес, к заводу маршировал еще один полк. Десяток монголов и гуннов, размещенных у ворот, косили их оранжевым огнем трейсеров, а потом бесстрастно глядели, как бегут врассыпную выжившие.

— Прямо как осада Камбалука! — расхохотался Джебе Нойон. Только никаких пирамид из черепов, мужик, даже ушей больше не отрезаем, мы ж теперь цивилизованные! Может, потом позовем спецназ, вертолеты из Нама, и напалмом этих сучьих детей, напалмом!

— Этого нельзя делать, Джебе, — строго сказал Райе. — У этих несчастных нет против вас ни шанса.

— Я иногда забываюсь, — пожал плечами Джебе. — Вечно думаю о завоевании мира.

Нахмурившись, он прибавил оборотов мотора. И они ринулись с холма. Райсу даже пришлось ухватиться за вонючую косуху монгола. Джебе вымещал свое разочарование на враге: проносясь на полной скорости по улицам, он намеренно задавил брунсвиковских гренадеров. Только порожденная паникой цепкость спасла Райса от падения с мотоцикла, когда под колесами захлюпали и затрещали ноги и туловища.

Джеббе притормозил лишь за воротами комплекса. Их тут же окружила галдящая орда монголов в боевом камуфляже. Райе с трудом продрался сквозь эту толпу; почки у него ныли.

Ионизирующая радиация запачкала вечернее небо над крепостью Хохензальцбург. Портал разгоняли до энергетического максимума, переправляя броневики с «серыми картами» в одну сторону и отсылая те же броневики, груженые под завязку предметами искусства и ювелирными украшениями, в другую.

Грохот артиллерии то и дело перекрывал вой «конкордов», привозящих эвакуированный персонал из США и Африки. Римские центурионы, облаченные в бронекольчуги, с ручными ракетными установками на плече, сгоняли персонал из Реального Времени в один из туннелей, ведущих к порталу.

Из этой толпы Райсу оживленно замахал Моцарт:

— Нас эвакуируют, мужик! Фантастика, а? Не куда-нибудь — в Реальное Время!

Райе глядел на башни насосов, установки охлаждения и модули каталитического крекинга.

— Черт возьми… — пробормотал он. — Такая работа — и псу под хвост.

— Мы теряем здесь слишком много людей. Забудь об этом, мужик. Таких восемнадцатых столетий пруд пруди.



Охрана, расстреливающая толпу из снайперских винтовок, отпрыгнула в стороны, когда сквозь ворота ворвался ховер Райса. На дверях его висели, колотя по лобовому стеклу, с полдюжины масонистских фанатиков. Монголы Джебе, сорвав интервентов, порубили их топорами, а отряд римских огнеметчиков залил пространство меж воротами огнем.

Из ховера выпрыгнула Мария-Антуанетта. Джебе метнулся перехватить ее, но в руках у него остался лишь оторвавшийся рукав. Заметив в толпе Моцарта, она бросилась к нему; Джебе отстал всего на несколько шагов.

— Вольф, ублюдок! — выкрикнула она. — Ты меня бросить! Где твой обещания, ты — мерде, свинья, фраер долбаный.

Моцарт протер зеркальные очки, потом повернулся к Райсу.

— Что это за телка?

— Где Зеленая Карта, Вольф! Ты говоришь: я продавать Райса масонистам, а ты добывать мне карточку!

Она остановилась перевести дух, и Джебе тут же поймал ее за руку. Когда Туанетта в ярости обернулась к нему, то получила прямой удар в челюсть и рухнула на бетон.

Горящие яростью глаза монгола остановились на Моцарте.

— Так, значит, это ты, да? Предатель! — со стремительностью атакующей кобры он выхватил автомат и упер его дуло под нос Моцарту. — Пальну-ка я в рок-н-ролл, и ничего у тебя промеж ушей не останется, мужик!

По двору раскатилось эхо одинокого выстрела. Голова Джебе дернулась назад, и сам он рухнул рядом с Туанеттой.

Райе рывком повернулся вправо. В воротах ангара стоял ди-джей Паркер. В руке у него поблескивал «вальтер».

— Не бери в голову, Райе, — Паркер направился к застывшей группе. — Это ж только спецназовец, невелика потеря.

— Ты убил его!

— Ну и что? — Паркер обнял Моцарта за хрупкие плечи. — Вот он — мой мальчик! Месяц назад я переслал пару его новых мелодий домой. И знаешь, что? Мальчишка теперь пятый в рейтингах «Биллбоурд»! — Паркер заткнул пистолет за пояс. — И пулей идет вверх!

— Ты дал ему Зеленую Карту, Паркер?

— Нет, — ответил Моцарт. — Это была Сазерлэнд.

— Что ты с ней сделал?

— Ничего! Клянусь тебе, мужик, ничего! Ну может, дал ей то, что она хотела увидеть. Сломанного человека и все такое, понимаешь? Ну того, у которого украли его музыку, саму его душу. — Моцарт закатил глаза. — Она дала мне Зеленую Карту, и все равно… В общем, она не справилась с чувством вины. Остальное ты знаешь.

— А когда ее поймали, ты испугался, что нас не эвакуируют? И решил втянуть в это меня! Ты заставил Туанетту сдать меня масонистам! Это все твоих рук дело!

Как будто услышав свое имя, Туанетта слабо застонала на бетонном пороге. Райсу было наплевать на синяки, грязь, прорехи в джинсах — все равно она самая потрясающая женщина, какую он когда-либо видел.

Моцарт пожал плечами.

— Я был когда-то вольным каменщиком. Пойми, мужик, они совсем не крутые. Я хочу сказать, все, что мне надо было — это бросить пару намеков, и гляди, что получилось, — он небрежно махнул в сторону побоища. — Я знал, что ты как-нибудь от них свалишь.

— Нельзя так просто использовать людей!

— Да? Не морочь мне голову, Райе! Вы проделываете такое в каждом времени! А мне нужна была эта осада, чтобы Реальное Время нас отсюда вытащило! Господи, я не могу ждать пятнадцать лет, чтобы попасть в будущее! История говорит, что через пятнадцать лет я — труп! Я не хочу помирать на этой свалке! Мне нужна своя студия звукозаписи!

— Забудь об этом, приятель, — отозвался Райе. — Когда в Реальном Времени узнают, что ты здесь натворил…

— Отвали, Райе, — расхохотался Паркер. — Речь идет о Первой Десятке. Не о каком-то там бросовом нефтяном заводике. — Он покровительственно взял Моцарта под руку. — Послушай, малыш, пора в туннели. У меня есть кое-какие бумаги, которые тебе надо подписать.

Солнце село, но тьму разгоняла мортира, посылающая один за другим ядра на базу и город. Райе стоял, оглушенный грохотом, а ядра отскакивали от нефтяных резервуаров, не причиняя им ни малейшего вреда. Потом он покачал головой. Время Зальцбурга вышло.

Забросив на плечо Туанетту, он побежал в сторону туннелей.


Перевела с английского Анна КОМАРИНЕЦ


Видеодром

Тема

Игра с историей

Исторические фильмы российским и советским кинематографистам во все времена удавались не в пример лучше, чем фантастические.

Воссоздание образов ушедшего прошлого требовало гораздо меньше и материальных средств и авторской фантазии, чем изображение того, чего не было вовсе.

Вероятно, в результате этого обстоятельства и нарос достаточно толстый слой отечественного кинематографа который можно условно определить как историческую фантастику. За неимением более интересных вариантов — другие планеты, иные миры и параллельные пространства — кинематографисты отправляли своих героев за приключениями в прошлое матушки-Земли. Для этого использовались самые различные приемы — от простого сновидения до специально изобретенной машины времени. Неизменным оставалось лишь сочетание антуража прошедших времен с современным героем, попавшим в них.



Умелое соединение этих двух формальных элементов открывало широкое поле для всевозможных кинематографических трюков и забавных ситуаций, доступных для решения малыми средствами. Яркий пример этого — черно-белая комедия «Разбудите Мухина!» (К/ст. им. М. Горького, 1967; авторы сценария А. Гребнев и Я. Сегель; режиссер Я. Сегель).

Создатель этой картины обращался к жанру фантастической комедии и раньше («Серая болезнь», 1966), и позднее («Инопланетянка», 1984). Герой ленты, сыгранный Сергеем Шакуровым, — студент, заснувший на лекции. Таким нехитрым способом он переносится в различные исторические эпохи: выбор зависит от темы лекции, которую в это время читает профессор. Герой оказывается в Древнем Мире, Средневековье, а также в начале XIX века, где встречается с Пушкиным (лекция оказалась по литературе). Всюду деятельный персонаж старается повлиять на ход событий в соответствии со своими представлениями о справедливости — например, пытается предотвратить гибель Пушкина на дуэли.

В фильме нашли отражения максималистские настроения шестидесятников, а также творческое отношение к истории, свойственное многим — от Сталина до Фоменко. Если быть абсолютно честным, то это даже не фантастика, а только подход к ней. К тому же он очень напоминает фильм режиссера Рене Клера «Ночные красавицы», снятый в 1954 году. Там подобным же образом перемещается молодой композитор, сыгранный Жераром Филипом. Только во французском фильме сновидческие миры причудливо переплетаются между собой и образуют некую альтернативную реальность, а в отечественном — так и остаются грезами нерадивого студента.

Еще один подобный подход, близкий по времени создания, продемонстрировал фильм «Шаг с крыши» (Одесская к/ст., 1970; автор сценария Р. Погодин; режиссер Р. Василевский). Это фантастическая сказка, адресованная подростковой аудитории; ее герой, пятиклассник Витя, путешествует во времени вместе с синей вороной.

Это был второй фильм, снятый Радомиром Василевским в качестве режиссера. Оператор таких любимых народом картин, как «Весна на Заречной улице» и «Приходите завтра», вероятно, не вполне справился со сценарным материалом Радия Погодина, где изначально аллюзии на Метерлинка вряд ли ограничивались присутствием птицы синего цвета. И тем не менее фильм получил приз фестиваля научно-фантастического кино «Триест-72», но народной любви не снискал. Позже по этому же сюжету была осуществлена телевизионная постановка, названная «Синяя ворона».

Несомненная кульминация поджанра историко-фантастической комедии — это фильм «Иван Васильевич меняет профессию» (Мосфильм, 1973; авторы сценария В. Бахнов, Л. Гайдай; режиссер Л. Гайдай). Вот уж какая картина не может пожаловаться на недостаток народной любви. Пьеса Михаила Булгакова «Иван Васильевич» обрела новое рождение под пером сценариста и писателя-фантаста Владлена Бахнова. К сожалению, сейчас этот остроумный автор почти забыт, а ведь он был не только сценаристом, которому одинаково хорошо удавались и адаптации («12 стульев» по Ильфу и Петрову, «Не может быть!» по Зощенко, «Инкогнито из Петербурга» по Гоголю, «За спичками» по Майю Лассила), и оригинальные сценарии («Спортлото-82», «Похищение века»), но и автором сборника «Осторожно: АХИ!», вышедшего в серии «Библиотека советской фантастики», и повести «Когда погасло Солнце», напечатанной во втором выпуске альманаха «Фантастика».

Завершая разговор о комедийном жанре, справедливости ради стоит упомянуть телефильм по повести Джона Бойнтона Пристли «31 июня» (Мосфильм, 1978; авторы сценария И. Фомина, Л. Квинихидзе; режиссер Л. Квинихидзе), герои которого попадают из недалекого будущего в далекое прошлое. Подробно о фильме журнал уже рассказывал (См. «Если» № 5, 2000).



Дважды обретала экранное воплощение повесть Кира Булычева «Похищение чародея». Авантюрный сюжет ее, словно стержень, пронизывает три эпохи и дает богатый материал для визуальных эффектов. Пришельцы из будущего устраивают в нашем времени базу, перед тем как отправиться в XIII век ради спасения уникального ученого древности.

Обе постановки оказались не без изъянов. Первая (Ленинградское ТВ, 1988; автор сценария и режиссер Г. Селянин) отличается аккуратностью в отношении к литературному первоисточнику и беспросветной скукой в его интерпретации. Создатель фильма совершенно не учел, что зачин, который увлекает и втягивает при чтении повести, будучи перенесен на экран, может лишь утомить зрителя. И все-таки исторические сцены несколько вытягивают постановку, поскольку выглядят гораздо более убедительно, чем сцены будущего из аналогичных телеспектаклей, известных по серии «Этот фантастический мир».

Вторая экранизация (Свердловская к/ст., 1989; автор сценария Кир Булычев при участии В. Кобзева; режиссер В. Кобзев) оказалась ненамного удачней. По отзывам самого Кира Булычева, режиссер так увлекся постановкой одной единственной сцены ночного боя, что в результате создалось впечатление, будто, кроме нее, в фильме нет почти ничего. Именно тогда писатель разочаровался в кинематографе. Это и не мудрено: после фильмов, снятых с игровиками Ричардом Викторовым, Георгием Данелия и мультипликаторами Романом Качановым и Владимиром Тарасовым — такая неудача… Даже хорошие актеры по воле режиссера были лишены возможности добросовестно отыграть свои роли: Андрей Болтнев половину экранного времени ходит в шлеме с опущенным забралом, а Владимир Гостюхин вынужден корчиться, изображая уродливого горбуна.

Возможно, режиссер достоверно воспроизвел историческую среду, но вот фантазии и изобретательности при создании среды фантастической ему явно не хватило. Так что дело тут отнюдь не в недостатке материальных средств, на который подчас ссылаются отечественные кинематографисты, оправдывая неудачи на ниве фантастики. История обычная: создатели картины не смогли перенести благодатный литературный материал на язык кинематографа.

В Средневековье, только уже не российское, а британское, попадает герой фильма «Новые приключения янки при дворе короля Артура» (К/ст. им. А. Довженко, 1988; авторы сценария М. Рощин, В. Гресь; режиссер В. Гресь). Эта вольная экранизация известного романа Марк Твена объединила таких замечательных актеров, как Евгений Евстигнеев, Александр Кайдановский, Анастасия Вертинская, Альберт Филозов, Сергей Колтаков. К худу или к добру, но режиссер Виктор Гресь увлекся визуальной стороной кинематографа — в пестроте костюмированных сцен и величии неспешных панорам напрочь теряется сюжет. Но если все же путем кропотливых изысканий нить удается поймать, то с удивлением понимаешь, что замысел перевернут «с точностью до наоборот». У Марк Твена слабый герой в выигрыше, а у Виктора Греся — крепкий и хорошо вооруженный герой оказывается не в силах противостоять жестоким обстоятельствам. Непритязательная юмористическая история превратилась в трагифарс, повествующий о глубоком одиночестве человека, вывалившегося из своего времени, потерявшегося в чужом мире.

Все персонажи фильма страдают. Страдает сам янки, исполненный Колтаковым, страдает король Артур, исполненный Филозовым, больше всех страдает рыцарь Ланселот, но не по сюжету, а потому, что его исполняет харизматический Кайдановский. Все изнемогают так, будто они персонажи не Марк Твена, а Федора Михайловича Достоевского. Спрашивается, какие они после этого янки?



Особняком от всех вышеупомянутых фантазий стоит фильм «Зеркало для героя» (Свердловская к/ст., 1988; автор сценария Н. Кожушаная; режиссер В. Хотиненко). Его герои отправились против течения времени не так далеко: из перестроечных восьмидесятых они попали в самый разгар тридцатых. К тому же их «зациклило» в одном дне, который они проживают снова и снова. Сюжет, в общем-то, не нов — достаточно вспомнить хотя бы «День сурка». Но здесь фабула наполнена совершенно необычным содержанием. Вышел чрезвычайно яркий и глубокий фильм о России и людях, которые ее населяют. Ключиком к ее пониманию стала песня «Гудбай, Америка», исполненная группой «Nautilus Pompilius». Несколько позже Владимир Хотиненко был назван одним из режиссеров XXI века.

Довольно часто в прошлое отправлялись герои мультипликационных фильмов. Однако этот вид искусства настолько условен, что отделить в нем фантастику от нефантастики крайне сложно. Стоит лишь упомянуть по-настоящему научно-фантастический мультфильм «Зеркало времени» (Союзмультфильм, 1976; авторы сценария В. Анкор, В. Ливанов; режиссер В. Тарасов) В его основу была положена настоящая научно-фантастическая идея, предложенная секретным физиком, спрятавшимся за псевдоним В. Анкор, и лишь разработанная Василием Ливановым. Авторы предположили, что образы прошлого Земли не исчезают безвозвратно, а запечатлеваются и сохраняются где-то в далеком космосе.

Чего еще можно ждать любителям означенного жанра? В наше время, когда размывается само понятие истории, она превращается в материал для художника. На памяти нынешнего поколения история уже переписывалась несколько раз, причем переписывалась скучными людьми в абсолютно ненаучных целях — так почему бы ее теперь не переписать весело и интересно. Почему бы, например, не относиться с юмором к творениям академика Фоменко? Ведь участвовал же он в качестве художника-постановщика в мультфильме Владимира Тарасова по повести Кира Булычева «Перевал».

И сколько еще головокружительных сюжетов предложит нам жизнь, прошлая и настоящая?

Андрей ЩЕРБАК-ЖУКОВ

Писатели о кино

Опять пугают — но уже не страшно

В канун последнего Хэллоуина тысячелетия в США состоялась премьера долгожданного сиквела фильма «Ведьма из Блэр» под названием «Книга теней: ведьма из Блэр-2».

Как и в случае с родоначальницей, этой премьере предшествовала особая, «научно спланированная» рекламная кампания с использованием особой технологии, одновременно дешевой и чрезвычайно действенной: регулярно обновляемый интернетовский сайт фильма сам по себе стал произведением искусства. Читатель-зритель постепенно погружается в мир легенды, информация подается фрагментарно, отрывочно, она как будто намекает на целые пласты фактологии, пока недоступной, но безусловно существующей и настоятельно влекущей к себе. Надо также учесть небывалую атмосферу ожидания — ведь первый фильм стал мировой киносенсацией и зрители надеялись, что щедрые посулы авторов показать нечто еще более невероятное оправдаются… Действительно, в первый же уик-энд проката фильм окупил все расходы (около 12 млн) и выбился в кассовые лидеры.

О чем же эта картина снятая малоизвестным кинодокументалистом Джо Берлингером?

Опять пугают — но уже не страшно.

В канун последнего Хэллоуина тысячелетия в США состоялась премьера долгожданного сиквела фильма «Ведьма из Блэр» под названием «Книга теней: ведьма из Блэр-2».

Начало фильма весьма многообещающее и в канве документальности первой картины: «Книга теней» открывается ссылкой на социальный и культурный феномен «Ведьмы из Блэр» с использованием заголовков CNN и MTV, документальными репортажами из современного Беркетсвилля. В этот маленький городок началось настоящее паломничество туристов со всего мира. Развилась целая индустрия «колдовских» сувениров (палочки крест-накрест, каменные пирамидки и пр.), мода на все ведьмовское… И не понять, правда это или сценарно организованная ситуация…

Но вскоре на экране появляются актеры, кино из документального становится художественным — Джефф, один из местных «сталкеров», желая заработать на охватившей страну истерии, собирает через интернет группу молодых людей и отправляется с ними на Черные холмы. Компания разношерстная и довольно странная, впрочем, как и сам Джефф — действие все время перемежается кадрами о его пребывании в психбольнице. За ним в поисках приключений следуют писатели Стивен и Тристен — жених и невеста, работающие над книгой о ведьме; бледнолицая, в черной коже и щедром гриме Кимберли из группировки так называемых готов; и сексуальная Эрика из приверженцев древнего англо-саксонского культа о гармоничности всего живого (эта самая Эрика считает ведьму из Блэр невинной жертвой, а себя — ее последовательницей…).

Первая же ночь честной компании стала роковой. Установив камеры и отпраздновав встречу, ребята отключились. Проснувшись, они обнаружили, что пять часов бесследно исчезли из их жизни, а вся видеотехника уничтожена… Нашлись только видеокассеты — в том же самом месте, где были найдены и кассеты первого фильма. Путешественники возвращаются в дом Джеффа — старый полуразрушенный пакгауз, начиненный тем не менее современной компьютерной техникой. Здесь они просматривают записи, пытаясь осознать случившееся. Постепенно с ними начинают происходить странные вещи, и чем далее, тем более странные и кровавые. Окончательно перестав отличать действительность от игры воображения, герои уверенно приближаются к групповой истерии. В кого из них переселился дух ведьмы? Кровь, кровь, вмешательство полиции и психиатров… И, увы, полное разочарование зрителя!

Складывается впечатление, что создатели сиквела либо не видели оригинального фильма, либо не поняли причин его успеха. Почему первый фильм (с микроскопическим бюджетом в 30 тысяч долларов) стал самым прибыльным за всю историю мирового кино: его создатели на сегодняшний день заработали уже около трехсот миллионов долларов! Почему эта картина, снятая за 8 дней никому не известными Д. Майриком и Э. Санчесом — в откровенно любительской манере! — покорила континенты, заставляла людей действительно испытывать ужас (массовым явлением были приступы тошноты, потеря сознания, вызов медпомощи)? Наконец, почему этот фильм, практически без сюжета, без участия звезд (только типажи), обозначил собой новую веху в искусстве кино? Прежде всего это был первый вышедший в большой прокат псевдо-snuff, то есть фильм с (якобы) подлинной смертью персонажей. Критики обозначили его жанр как mockumentary, от английских слов mock (насмешка) и documentary (документальный фильм). Проще говоря, это грандиозный розыгрыш, тщательно подготовленная мистификация. Именно откровенно любительская съемка, дрожание камеры в руках и создали иллюзию достоверности. Главное же — авторы картины сумели создать ужас без демонстрации как самой ведьмы, так и смертей.

Это новое слово в инициации еще хичкоковского саспенса. Здесь не просто воздействие атмосферы ожидания и демонстрация части целого. В качестве одного из безотказных способов вызвать ощущение чего-то жуткого Фрейд называл неведение: мы так и не узнаем, кто погубил трех студентов — ведьма, человек или их собственный панический страх. Мы не видим ничего (разве что звуки, знаки) — но это, оказывается, действует значительно сильнее! Еще один психологический, или, если хотите, психофизиологический феномен — ненамеренное возвращение к пройденному. Вспомним, как путники кружат по одному и тому же маршруту, постепенно теряя силы и отчаиваясь…

Интересна была и психология взаимоотношений ребят, их изначальная вера друг в друга: во всем этом, если хотите, был и некий гуманистический пласт, отчего первая «Ведьма» и вывалилась за рамки стандартного «ужастика».

Из всего этого арсенала Д. Берлингер взял лишь ориентацию на безвестный типаж. В остальном же он использовал клише из дешевого подросткового хоррора. Набившие оскомину спецэффекты, дурная игра актеров, сырые, абсурдные сюжетные ходы… Невольно вспоминаются последние, бездарные серии Уэса Крейвена о Фредди Крюгере.

Да, в «Книге теней» камера не дрожит, она вполне профессиональна — и это первый шаг к провалу. А чего стоит появление в кадре призрака несчастной ведьмы! Страшно? Да ни капельки! Исчезла недоговоренность, исчезла тайна — и нет фильма. Речь уже не заходит ни о каком гуманистическом посыле — его нет и в помине.

Если трое симпатичных ребят из первого фильма, ненароком попавших в смертельную переделку, вызывают зрительское сочувствие, то компания полусумасшедших авантюристов, нагло нарывающихся на неприятности, провоцирует нас едва ли не на злорадство — во всяком случае, сопереживать им нет ни малейшего желания. Задача «Книги теней» — просто «напустить холоду в штаны».

Первая «Ведьма» стала явлением. Вторая же обернулась откровенной поделкой.

Марина и Сергей ДЯЧЕНКО

Адепты жанра

На пороге Девятых врат

Разумеется, к кинофантастике творчество режиссера Романа Полянского, поляка, родившегося в 1943 году в Париже, имеет мало отношения. Вот мистика — другое дело!

Ощущение «потусторонности» присутствует не только в «Бале вампиров», «Ребенке Розмари», «Макбете», «Чистой формальности» (тут Полянский выступил только как актер, сыграв своего рода представителя Страшного Суда, а не обычного инспектора полиции, заявленного в титрах) и «Девятых вратах», но сквозит в «Отвращении» и «Жильце». А уж тема неотступного Рока заявлена практически в каждой ленте. Пожалуй, лишь картина «Что?» (другое название — «Дневник запретных снов») имеет приметы сатирической фантазии и выглядит как материализация весьма странного сна. Да так и не осуществившийся (из-за разногласий с актером Джоном Траволтой) проект экранизации «Двойника» Федора Достоевского можно было бы отнести к жанру фантасмагории.

Собственно, мотив двойничества — чуть ли не центральный в творчестве Романа Полянского. Как правило, речь идет и о разорванном сознании индивида, способного впасть в шизофренический бред и от «оборотнической» сути самой реальности. В фильмах режиссера реальность представляется перевоплощением чего-то неземного абсолютно непознаваемого, изначально чуждого человеку, который ощущает себя заброшенным в этот мир, тотально одиноким, богооставленным. В понимании Полянского запредельное и дьявольское — это подтверждение ницшеанской формулы «Бог умер». Впрочем, идея сверхчеловека совершенно неприемлема для режиссера — «певца маленьких людей». Причем не столько в традициях Гоголя и Достоевского (хотя с ними и ощущается некое дальнее родство), сколько в манере Кафки, острее всего передавшего отчаяние и растерянность «жильца распадающейся империи», без вины виноватого, а главное — одержимого кошмаром, что, превратившись в какого-нибудь паука, однажды окажется в «паутине Дьявола». И не так уж страшна смерть, поскольку ряд героев Полянского готовы добровольно расстаться с жизнью на самой последней грани безумия. Пугает же именно мрачный удел стать вольно или невольно «служителем Сатаны», вынужденно породниться с ним или даже уподобиться ему, испытав непоправимую метаморфозу.

Но парадокс творчества Романа Полянского в том, что при всей тяге к абсурдно преподнесенной метафизике, к странному юмору, схожему со «смехом висельников», к откровенному заигрыванию с опасностью и вообще со смертью (что в жизни не раз приводило самого режиссера к скандальным ситуациям, а однажды закончилось трагическим исходом, когда банда Мэнсона расправилась с актрисой Шэрон Тейт, женой Полянского) он не очень-то верит в существование сверхъестественного. Фильмы Полянского выстроены настолько искусно и виртуозно, что даже в «Ребенке Розмари» и «Девятых вратах» не останется ни грана мистики, если трактовать их с точки зрения воспаленного воображения персонажей — беременной женщины из Нью-Йорка или излишне впечатлительного торговца антикварными книгами. Подобно тому, как Макбет, доверившись пророчеству колдуний, принимает хитроумную выходку соперников за двинувшийся на него Бирнамский лес, так и другие герои Романа Полянского (например, в «Отвращении» и «Жильце») готовы лишиться ума от того, что им померещилось. Сам же режиссер высмеял такую наивную подозрительность, граничащую с манией, еще в «Бале вампиров», где все растиражированные в литературе и кино мифы о Дракуле восприняты с пародийной издевкой.

Вселенское Зло намного реальнее и даже обыденнее, чем мы себе это представляем. Оно может таиться внутри человека, до поры до времени не ощущающего существования своего «альтер эго»; быть вполне нормальным проявлением неоднозначности человеческой натуры, склонной и к дурным поступкам, и к порочным влечениям (эта тема, начатая еще в польском дебюте «Нож в воде», варьировалась позднее в англо-французских лентах «Тэсс» и «Горькая луна»); представлять угрозу со стороны сил, вторгшихся во вроде бы уравновешенную жизнь («Тупик», «Китайский квартал», «Неистовый»). А в «Смерти и Деве», наиболее политизированной из всех работ постановщика (а ведь он всегда словно кичился своим космополитизмом и неангажированностью), нечто дьявольское приобретает конкретное воплощение в образе бывшего мучителя из застенков одной из латиноамериканских военных диктатур. И наконец, сейчас, когда Полянскому исполнилось уже 67 лет, он, в детстве прошедший через ужасы краковского гетто и издевательства немецких солдат, потерявший мать в концлагере, впервые приступает к съемкам исповедальной картины «Пианист» (кстати, она основана на воспоминаниях польского музыканта и композитора Владислава Шпильмана) об узнике, сумевшем пережить Холокост и сохранившем способность творить.



Если попытаться применить методику психоанализа, все страхи, мании и подозрения, от которых Роман Полянский стремился избавиться в своих фильмах на протяжении сорока лет, гнездятся отнюдь не в ирреальном мире, «по ту сторону добра и зла» (вспомним еще одно понятие Ницше), а в обостренных переживаниях маленького мальчика, для которого действительность оказалась хуже любого кошмара. Ад, устроенный людьми на Земле, куда более безжалостен и жесток, чем все ужасающие подробности Страшного Суда или натуралистические живописания мук грешников в «геенне огненной».

Затворничество в гетто своеобразно трансформировалось в подчас навязчивое создание на экране замкнутого пространства с ограниченным числом персонажей («Отвращение», «Ребенок Розмари», «Жилец», «Смерть и Дева»). Узниками в замках чувствуют себя герои «Бала вампиров» и «Макбета». Ощущение клаустрофобии возникает даже в тех случаях, когда действие происходит вроде бы на открытой территории, чаще у моря или в море («Нож в воде», «Тупик», «Что?», «Пираты», «Горькая луна»). Даже персонажи, нормально существующие в толчее городских мегаполисов, встретившись с опасностями за пределами привычного ареала обитания, начинают испытывать своего рода агорафобию и манию преследования («Китайский квартал», «Неистовый», «Девятые врата»). Более того, какое-либо конкретное место, допустим, Чайнатаун в Лос-Анджелесе, вдруг оказывается мистически проклятым, и туда лучше вообще не соваться, дабы не попасть в лапы смерти.

Тем не менее многих удивляет, что Роман Полянский часто предпочитает не переходить самый последний рубеж (и в своей последней ленте «Девятые врата» он опять остановил героя на пороге Ада). Но вот теперь, став членом Академии изящных искусств во Франции, гражданином которой он является с 1979 года, получив звание почетного доктора в родной киношколе в Лодзи, а также удостоившись чести быть отныне почетным гражданином этого города, Полянский через 38 лет возвращается в Польшу, чтобы снимать на аутентичной натуре невыдуманную историю о подлинном вместилище Зла. До подобного не додумались самые изощренные мистики. Реальность куда мрачнее кошмарных фантазий. Массовое уничтожение людей осуществлялось не злобными инопланетянами, а человекоподобными существами, в которых не осталось ничего человеческого за душой. И это происходило не в предостерегающей антиутопии типа «Войны миров», а в ходе событий второй мировой войны.

Остается только увидеть воочию, как мир за порогом Девятых врат наконец-то будет показан на экране. И покажет его тот, кто там когда-то побывал и несколько десятилетий не решался опять заглянуть туда даже через визир кинокамеры. Почему-то думается, что это будет своего рода «2001 год: земная одиссея» — фантастика наоборот, антиутопия о прошлом.

Сергей КУДРЯВЦЕВ



ФИЛЬМОГРАФИЯ РОМАНА ПОЛЯНСКОГО

1962 — «Нож в воде» (Noz w wodze), Польша.

1965 — «Отвращение» (Repulsion), Великобритания.

1966 — «Тупик» (Cul-de-sac), Великобритания.

1967 — «Неустрашимые убийцы вампиров: бал вампиров» (The Fearless Vampire Killers: Dance of the Vampires), Великобритания — США.

1968 — «Ребенок Розмари» (Rosemary\'s Baby), США.

1971 — «Макбет» (Macbeth), Великобритания.

1972 — «Что?: дневник запретных снов» (Che: Diary of Forbidden Dreams), Италия — Франция — ФРГ

1974 — «Китайский квартал» (Chinatown), США.

1976 — «Жилец» (Le locateur), Франция при участии США.

1979 — «Тэсс» (Tess), Франция — Великобритания.

1986 — «Пираты» (Pirates), Франция — Тунис.

1987 — «Неистовый» (Frantic), Франция — США.

1992 — «Горькая луна» (Bitter Moon), Великобритания — Франция.

1994 — «Смерть и Дева» (Death and the Maiden), Великобритания — США — Франция.

1999 — «Девятые врата» (The Ninth Gate), Франция — Испания.

2001 — «Пианист» (The Pianist), Франция — Германия — Польша — Великобритания, проект в работе.

Рецензии

Язон и аргонавты

(Jason and argonauts)