Он не знал, почему его потянуло зайти именно в этот двор. Может быть, ноги, уставшие от долгого — длиной в день — пути, сами привели его сюда. Но зачем тогда пересекать этот унылый пустырь с одиноко торчащим вязом и еще огибать бакалейную лавку? И что, спрашивается, мог он здесь найти? Взгляда достаточно меблированные комнаты средней руки. Дети среднегородской немытости возятся во дворе. Трое мужчин курят, примостившись на лестнице. Выше, на площадке перед галереей, сидит женщина в кресле-качалке. Ничего интересного в этой картине не было.

И все же он не мог двинуться с места.

— Что уставился, парень? — крикнул один из курильщиков, лысый, с закрученными черными усами. — Выбираешь, кому из нас всучить залежалый товар?

— Извините, сэр, не хотел вас обидеть, я просто…

— Комнату ищешь? Хозяйка уехала. Придет Мэгги, с ней и поговоришь.

— Вообще-то мне нужна комната, но я…

— Денег, что ли, нет? — спросил второй, малорослый, почти совсем седой.

— Или платишь серебряными долларами? — заорал третий.

Этот превосходил своих приятелей и ростом, и сложением, и зычным голосом, и мощной шевелюрой, белобрысой, с уклоном в рыжину. Хотя и был помоложе их. Все трое захохотали, видимо, шутка показалась им чрезвычайно остроумной, смех подхватили даже дети, только женщина продолжала молча раскачиваться в своей качалке.

А ведь они не городские, подумал Джеф. Слишком громкие голоса, бесцеремонные манеры, да и с лиц еще не сошел загар.

— Вы почти угадали. У меня нет денег, и я пытался продать вот это… — он вынул из кармана заветный слиток, не понимая зачем, но с чувством некоего облегчения.

Мужчины посерьезнели.

— Дай-ка сюда.

Слиток был осмотрен и возвращен владельцу.

— Это точно. За серебро сейчас настоящую цену не получишь, — сказал седой.

— Никакой цены! — высокий отшвырнул окурок сигары. — Мы все погорели на этом. Мы из Аргентум-сити, слышал?

— Нет.

— Теперь уже никто о нем не вспоминает. Город «Невада Силвер Компани». После этого проклятого акта конгресса[10] — мертвый город. Могила. А что было! Джонсон, ты помнишь, как мы жили? Если б не этот полоумный акт, были бы сейчас миллионерами! Вот эти голопузые ездили бы в коляске с лаковыми рессорами и лакеем на запятках. А она, — верзила перескочил через несколько ступенек, — сидела бы в золотой качалке… что говорить…

Он так и остался возле кресла, положив огромную веснушчатую лапу на подлокотник. Женщина не обращала внимания на его излияния. Ее несходство с высоким мужчиной казалось столь очевидным, что эта пара обязана была являться мужем и женой. Кстати, вид у нее был еще менее городской. Темно-синее платье с коричневой бахромой по подолу. Две длинные черные косы лежали на груди. Смуглое горбоносое лицо неподвижно.

— Сам-то ты откуда? — спросил черноусый.

— Восточный Иллинойс.

— Как зовут?

— Джеф.

— А что раньше делал?

— Учился на фармацевта. У дяди была аптека. Потом он умер…

— А слиток откуда?

— От отца достался. Давно.

— Ладно, — сказал высокий. — Давай его сюда.

Джеф поднялся по лестнице и положил слиток в протянутую руку.

— Попробую показать кое-кому. А насчет комнаты Мэгги с хозяйкой договорится.

Теперь Джеф оказался рядом с женщиной в качалке. Но она смотрела не на него, а на играющих детей.

— Это ваши дети, мэм? — смущаясь, спросил он.

— Нет. Их мать сейчас входит во двор.

Действительно, в поле зрения оказалась толстая женщина с добродушным лицом, в съехавшей на глаза шляпе и с клетчатым платком на плечах. В руках она держала корзину. Дети с визгом окружили ее.

— Ну вот, — заявил усатый, — начинается…



Их было «девять человек в команде» — трое мужчин, две женщины, четверо детей. Дети принадлежали чете О\'Лири. Расселы были бездетны. Джонсон — старый холостяк. Познакомились они на приисках, после кризиса решили вместе перебраться в Окленд. Здесь перебивались случайными заработками. Несмотря на уверения Рассела, что в Артентум-сити они купались в деньгах, Мэгги вспоминала, что там бывали времена и похуже теперешних.

С помощью Мэгги Джеф снял в кредит комнату на чердаке. Работа для него нашлась тут же — помощником приказчика в бакалейной лавке. Мало чести для фармацевта с почти законченным образованием, но по нынешним временам и этому надо радоваться. Работа отнимала не так много времени, и он старался по мере сил помогать Мэгги О\'Лири, которая, в свою очередь, его подкармливала. Мэгги, казалось, заполняла своим присутствием весь дом — она носилась туда и сюда с дымящимися тазами, кричала: «Патрик! Пегги! Сара! Дайсон!», раздавала оплеухи своим отпрыскам, развешивала по двору белье. Кроме того, она была помощницей и наперсницей владелицы пансиона и обсуждала с ней хозяйственные дела.

Совсем не такой была миссис Рассел. Она, конечно, содержала в порядке жилье и одежду своего мужа, готовила еду, но все это происходило как-то незаметно. Она избегала выходить со двора, и если ей нужно было что-то купить, это делала Мэгги. Все свободное время миссис Рассел проводила в качалке на галерее. Эд Рассел, тип до крайности вспыльчивый, конечно, не мог не кричать на жену. Скандалы, которые он устраивал, были слышны даже из-за запертой двери. Она не отвечала, и это только подливало масла в огонь. Впрочем, ни разу не было слышно, чтобы он ее ударил.

— Рассел знает, — сказала Мэгги, — тронь он жену хоть пальцем, и черта с два ее увидит. Он и так еле уговорил ее уехать из Аргентум-сити.

Конечно, такое упрямство и такое равнодушие хоть кого выведут из себя, думал Джеф, и, возможно, это объясняется тем, что миссис Рассел просто глупа. Но, приглядевшись, он понял, что это не так. Она, например, ведала доходами всей «команды».

— Странная женщина миссис Рассел, правда? — сказал он, когда ужинали у О\'Лири.

— Дурак ты, Джеф, — рассердилась Мэгги. — Я ее семь лет знаю, и ничего странного в ней нет. Там она была на месте: Дон Рассел с лопатой, Дон Рассел с киркой, Дон Рассел с ружьем — никто не удивлялся.

— Это точно, — заметил О\'Лири, — где жила, там и она. Или наоборот. Где она — там жила. — Он неожиданно замолчал, начал рассматривать что-то у себя на рукаве, потом добавил: — А что она вот гак сидит и молчит — это ничего не значит. В ней примесь индейской крови, может, еще и испанской…

Больше у супругов О\'Лири ничего выведать не удалось, зато Джонсон оказался не в пример откровеннее.

Поздно вечером они сидели вдвоем на лестнице. Свет и у Расселов, и у О\'Лири давно погас.

— Ты слышал — есть люди, которые чуют воду?

— Слышал. Но дядя говорил, что это предрассудок.

— Нет, это правда. И не только воду. Рудничный газ. Золото. Свинец. А Дон чует серебро. Только серебро — и ничего больше. Не знаю, как у нее это получается. Может, это у Дон в крови. Она ведь родилась там, где потом открыли прииски. Или из-за ее индейских предков — говорят, они что-то такое знали… Так вот, Расселы всегда находили серебро. И действительно, могли бы разбогатеть, если б вовремя спохватились. Но у Эда деньги не задерживаются. Ты же видел. И не то чтобы он сам все пропивал и проигрывал. Но он не успокоится, пока весь лагерь не напоит. А ей вроде бы все равно. Есть деньги, нет — не важно. Только раз за все время заспорила — когда все подались из города.

— О\'Лири знают?

Конечно, знают. И думают, что это надо скрывать. А зачем? Что нам здесь — клады искать? Серебряные ложки в особняках? Для этого дара не надо.



Душное и безрадостное лето подходило к концу. Приближался Хэллоуин. Решено было встряхнуться. На ярмарку направились всей компанией, включая детей.

Кругом толпились ряженые, и Дон Рассел в своем наряде, вывезенном из Невады, казалась одной из них. Никто не обращал на нее внимания. Немного посовещались, какое развлечение выбрать первым, и направились в тир. Здесь их ждала небольшая неожиданность.

— Ничего себе шуточки! — сказал О\'Лири.

Хозяин тира, видимо, тоже пострадавший из-за акта конгресса, укрепил в центре мишеней вышедшие из обращения серебряные доллары.

Дон Рассел впервые за все время несколько оживилась.

— Дайте-ка мне, — сказала она.

Хозяин тира недоуменно пошевелил усами. Рассел заплатил пять центов.

Дон выбила три мишени, одну за другой, затем с явным сожалением опустила винтовку.

— Все по-прежнему, — произнесла она, машинально поглаживая ложе винтовки.

— Можно, я попробую? — вдруг спросил Джеф.

— Передай ему свою удачу, Дон!

К собственному изумлению, он также попал в монету.

— Разорим хозяина! — орал Рассел.

Потом еще стреляли — и опять удачно. Вышли нагруженные призами. Потом гуляли, катали детей на карусели, ели сосиски, пили пиво, танцевали, еще была какая-то чепуха — Мэгги только успевала хватать детей за руки.

Возвращались глубокой ночью. Гроза началась, когда они уже подходили к своему пустырю. Со всех ног бросились к навесу бакалейной лавки. Джеф прижался к стене. Его почему-то всегда пугали осенние грозы.

— Дайсон! Где Дайсон? — завопила Мэри.

Откуда-то сквозь шум дождя донесся голос мальчика.

— Мама, не бойся! Я под деревом!

— Выпорю мерзавца, — пробормотал О\'Лири.

— В дерево может ударить молния, — предупредил Джонсон.

Дон Рассел уже бежала к вязу.

Послышался раскат грома. В жутком мертвенном свете Джеф увидел, как женщина вытаскивает мальчика из-под дерева. Потом вспышка ослепила его. Черный силуэт дерева, обведенный огненным контуром, возник перед зажмуренными глазами.

Куда ударила молния — в дерево или…

Они бежали. Миссис Рассел лежала на земле. Дайсон стоял рядом.

Лицо Дон казалось совсем белым, черные волосы, пропитанные водой, блестели. Она силилась приподняться.

— Не бойтесь. Со мной все в порядке.

Рассел подхватил ее за плечи.

— Со мной все в порядке, — повторила она.

Как ни странно, было незаметно, чтобы она пострадала. В молчании они побрели домой. Дождь продолжался, но они все равно уже вымокли.

Да, с ней все было в порядке. Однако с той ночи миссис Рассел стала умирать. Все деньги, выигранные в тире, Рассел извел в уплату докторам, и совершенно напрасно, потому что никакой болезни у его жены не находили. Просто она слабела и чахла с каждым днем.

— Она говорит, что хочет вернуться в Аргентум-сити, — сказал как-то Рассел.

— Зачем? Ведь это мертвый город.

— Я знаю. Но она так говорит.

В конце концов ничего не осталось, как предпринять эту идиотскую, по мнению Рассела, поездку. Отправлялись вчетвером — О\'Лири не могли оставить детей. В вагон миссис Рассел вносили на руках.

Почтовые рейсы от железной дороги до брошеного города были отменены. Пришлось нанять фермерскую повозку, и то за бешеные деньги. Наконец они прибыли. За те месяцы, что Джеф общался с Джонсоном и Расселом, многократно повторяемое «мертвый город» должно было его подготовить. Но это оказалось даже страшнее, чем он ожидал.

Никогда он не мог представить себе города совершенно пустого. И к тому же Аргентум-сити был временным городом, построенным по случаю, потому он так быстро разрушался. Все рассыхалось, сыпалось, оползало. И только ветер нес пыль по безлюдным улицам. Да, пылью было припорошено все вокруг.

Но эта мертвящая атмосфера действовала на миссис Рассел самым живительным образом. Город только показался вдали, и она уже могла встать на ноги; теперь же и вовсе шла без посторонней помощи. Выйдя на середину деревянного настила, занесенного песком, она постучала по нему каблуком.

— Серебро здесь еще есть, — сказала она. — Только там, в глубине…

— Может, и есть, только какой от него прок? — проворчал Джонсон.

Внезапно послышался какой-то странный шум, несомненно, производимый людьми. Джефу и Дон велено было укрыться в одном из домов, таком же распотрошенном, как и все остальные, но с целыми крышей и дверью, Рассел с Джонсоном отправились на разведку. Вернулись они часа через полтора. Все объяснилось очень просто. В город прибыли рабочие «Южной Тихоокеанской». Железнодорожная компания собиралась прокладывать на месте бывшего города ветку и откупила землю у прежних владельцев. Со строительной бригадой и встретились Джонсон с Расселом, причем Рассел, по своему обыкновению, успел поругаться с подрядчиком, и Джонсон утащил его, пока дело не дошло до драки, но оставаться дальше в городе было неблагоразумно.

Они разбили палатку на склоне Силвер-Хилла. Миссис Рассел выздоравливала на глазах. Она бродила по горе, но чаще сидела возле палатки, глядя всегда в одну сторону — туда, где, подобно гигантскому призраку, темнел заброшенный рудник. Она продолжала молчать. Разговаривали Джонсон и Рассел — им было что вспомнить. Но разговоры эти наводили тоску. Ближайшие рудные жилы были выработаны, а разработка залежей, которые, возможно, остались в шахте, не окупила бы себя.

Прошло два дня. Провизия у них кончилась, и пришлось скрепя сердце направиться в лавку «Южной Тихоокеанской». Джонсон, опасаясь отпускать Рассела одного, поплелся за ним. Джеф, не привыкший к здешнему климату, все время боролся с сонливостью. Пробовал пройтись, но здешние виды не способствовали улучшению настроения. Он вернулся к палатке.

Дон Рассел сидела на прежнем месте. Он опустился на землю поблизости и тоже посмотрел на шахту, но не увидел в ней ничего привлекательного.

Неожиданно он услышал голос Рассел.

— Джеф, это правда, что у людей в крови есть серебро?

— Да. Аргентум… — вопрос удивил его, хотя о чем еще было говорить в этом месте? — Есть, но очень, очень мало.

— Так вот, — тихо продолжала она, — у меня, видно, в крови его гораздо больше. Наверное, потому, что я родилась вблизи рудных залежей. — Последовала пауза, потом она снова спросила: — Они говорили тебе, что я чую серебро? — И не дожидаясь ответа: — Говорили, говорили. Они так думают. Но это неправда. Я не чую серебро. Оно ко мне тянется.

— Что?

— Это серебро, что у меня в крови — как магнит. Оно тянет к себе другое серебро, ну, не тянет, наводит на себя. Наводило… Я не умею объяснить, поэтому никогда не говорила об этом. Да, так было. Но после той грозы все стало наоборот.

Она снова замолчала. Джеф ничего не спрашивал, пораженный то ли смыслом ее слов, то ли самой ее откровенностью.

— Эти магниты… они как бы повернулись другой стороной. Теперь не я тяну к себе серебро, а оно притягивает меня к себе.

До него наконец дошло.

— Значит, — от волнения он забыл о вежливости, — ты теперь можешь жить только здесь?

— Да.

— Но здесь жить нечем! Ты здесь с голоду умрешь!

— Не умру. Ты видел, как я стреляю.

— У тебя и ружья-то нет… Погоди… А Рассел? Что он скажет?

Она не ответила.

— Он согласится остаться здесь?

— Не знаю. — В голосе ее было прежнее безразличие. Она встала. — Я пойду пройдусь. Хочу посмотреть на шахту вблизи.

Сонливость опять одолела его. Он заполз в палатку и задремал. Разбудили его голоса Джонсона и Рассела. Говорили что-то о муке и солонине. Рассел ругался по обыкновению. Заключив свою тираду, он спросил:

— А где Дон?

— Пошла прогуляться. — Джеф зевнул. — Сказала, к шахте.

— Давно?

— С час, наверное. — Джеф посмотрел на него недоуменно. — А может, и два… не знаю…

Не говоря ни слова, Рассел швырнул мешок, который держал в руках, на землю и бросился бежать вниз по склону. Джонсон ринулся за ним.

Джеф догнал его, на бегу спросил:

— Что случилось?

— Мы только узнали… шахту сегодня будут взрывать… дорога… ему трудно было говорить, — а она наверняка спустилась… — И побежал быстрее. Джеф тоже наддал ходу.

Чтобы сократить дорогу, надо было бежать через город. Он был так же пуст, как и прежде. Некого окликнуть, предупредить, задержать…

Джеф отчаянно крикнул, и голос его гулко разнесся по улице:

— Но ведь они не будут взрывать шахту, если там человек!

Джонсон только махнул рукой.

В этот момент раздался взрыв.

Рассел упал на землю. Его не сбило взрывной волной, он просто упал. Вокруг змеились пылевые вихри. Рассел, воя, лежал вниз лицом на деревянной мостовой. Пальцы его скребли пыль. Остальные не могли двинуться с места. Джонсон размазывал пот, катившийся по лицу.

— Если бы… — хрипло сказал он, — если бы мы успели…

— Если бы мы успели, — тихо ответил Джеф, — я думаю, она все равно бы не вышла из шахты… — Прежде чем закончить фразу, он оглянулся. Все рушилось. Одного взрыва оказалось достаточно. С треском проваливались крыши. Падали опорные столбы. Пыль вихрилась, закрывая небо. Мертвый город исчезал. Гибнут и мертвые… И над всем медленно оседали черные хлопья сажи.

— И может быть, — сказал Джеф, — лучше было не выходить.

Факты НФ-истории

К вопросу о терминологии

Принято считать, что термин «научная фантастика» («Science Fiction») ввел в обиход в 1926 году отец американской НФ-журналистики Хьюго Гернсбек. Этот миф прочно утвердился в сознании исследователей и читателей фантастики. Почему миф? — удивитесь вы. Да потому, что с легкой руки известного русского популяризатора науки, основоположника научно-занимательной литературы и страстного энтузиаста фантастики, Якова Исидоровича Перельмана (1882–1942) в России термин «научная фантастика» появился за 12 лет до «эпохального открытия» американского инженера-фантаста. В 1914 году журнал «Природа и люди» опубликовал единственный художественный опыт Я. Перельмана — рассказ «Завтрак в невесомости». В подзаголовке значилось: «научно-фантастический рассказ». А вот относительно другого термина, имеющего более широкую трактовку — «фантастика», — никаких мифов. Здесь все точно: это понятие, применительно к особому роду литературы, впервые ввел в обиход в 1830 году известный французский писатель и критик Шарль Нодье в статье, которая так и называется — «О фантастическом в литературе». Вот так: у древнейшего жанра появилось «имя» лишь в XIX веке.

Первое издательство

В 1922 году основоположник болгарской фантастики Светослав Минков на собственные деньги открыл небольшое частное издательство «Аргус», намереваясь популяризировать литературу «нового типа». К нему присоединился его друг, впоследствии известный писатель Владимир Полянов. Их мечтой было объединить вокруг своего детища молодых литераторов, чье творчество основано на фантастическом отображении реальности. Чтобы понять всю грандиозность замысла, напомним, что болгарская литература, при всем богатстве фольклорного наследия, до 1920-х годов оставалась едва ли не самым укрепленным и преданным в Европе бастионом реализма, всячески избегая искушения фантастикой. Увы, главному издательскому проекту «Аргуса» — книжной серии «Галерея фантастики», в которой планировалось представлять лучшие фантастические имена мира (вдумайтесь только — в 1922 году!) — не дано было осуществиться. Издательство просуществовало меньше года, успев выпустить всего две книги.

Спецслужбы и фантастика

В 1928 году вышел роман Александра Беляева «Борьба в эфире» и почти сразу же был запрещен. Беляев написал пародию, роман-буфф. В нем даже персонажи нарочито схематичны. Мир будущего «Борьбы в эфире» — это не только мир технических чудес (не случайно этот роман часто характеризуют как каталог научно-фантастических идей), это мир, где существуют два враждебных друг другу социально-политических лагеря: Советская Европа и последний оплот загнивающего капитализма — Америка. Американцы в изображении Беляева выглядят карикатурно: маленькие, заплывшие жиром, лысые и с большими головами. Но и представители «коммунистического лагеря» обрисованы ничуть не лучше: хлипкие лысые уродцы. Поэтому не удивительно, что роман оказался под запретом. Зато особый интерес к нему в годы «холодной войны» проявили американские издатели. Роман вышел на английском языке по рекомендации… спецслужб США! Еще бы, ведь в книге впервые была описана война с Америкой. А американский читатель должен знать, какие технологии может использовать «Империя Зла» в вероятной войне против «Свободного мира».

Подготовил Евгений ХАРИТОНОВ

Проза

Елена Хаецкая

Добрый люди и злой пес

В тот день в Монферье пришел незнакомый человек. Он шел один, без спутников, не имея при себе даже посоха. Покачивал руками, будто норовил ухватиться за воздух. Очевидно, он уже плохо соображал — по крайней мере, так показалось Мартоне, которая первой завидела его на краю деревни.

Мартона остановилась, придерживая фартук зубами, — рвала траву для кроликов и набрала уже полный подол. Прищурившись, разглядывала путника без страха и особенного интереса. Дала ему подойти поближе; сама не двинулась с места.

Он ковылял, глядя перед собой мутными, невидящими глазами. Казалось, Мартоны он не замечает. Переставлял ноги — больше ничего. Когда женщина окликнула его, остановился, будто разбуженный.

«Вот тут-то я и разглядела его как следует, — рассказывала потом эта добрая женщина своему мужу Пейре. Она жалостливо морщила лицо и трясла головой. — Исхудал, как щепка. Болен — это понятно. В углу рта кровь запеклась. Скулы торчат, губы будто суровой ниткой обметаны, такие сухие. Волосья серые, не поймешь, от пыли или седые… Лысина на макушке. А глазищи светлые, будто водица, и — на пол-лица… Я ему: да куда же ты идешь, добрый человек? А он…»

…А он остановился, руку перед лицом поднял, будто защищаясь (да кто же его, такого, посмеет ударить!). Рука почти прозрачная, тонкая, сквозь пальцы свет сочится. И молвил в ответ еле слышно:

— Это Монферье?

Мартона сквозь фартук промычала невнятно, что да, Монферье, а если доброму человеку угодно, то проводит она его в дом своего мужа. Ибо догадалась почти сразу, что перед нею один из совершенных, которые ходили тогда, таясь, по дорогам Лангедока, ибо псы графа Симона повсюду вылавливали их и предавали лютой смерти.

Незнакомец поблагодарил и побрел за Мартоной следом, смирный, как раб или ребенок.

У него были сбиты в кровь ноги. Как он вообще сумел добраться до Монферье по здешним каменистым дорогам? Это босой-то, едва одетый (не считать же за одежду ту рваную рогожку, в которую он был облачен). Через плечо у него висела холщовая сумка, где Мартона — после того, как чужак со слабым стоном повалился на солому — обнаружила твердый, как камень, сухарь черного хлеба, обрывок старого пергамента, густо исписанный, и, неожиданно среди такой скупости, золотой перстень с печаткой. Больше там ничего не было.

Мартона сходила к кроликам, засыпала им свежей травы и, освободившись от ноши и заботы, вернулась в дом, к незнакомцу.

В раздумье поглядела на нежданного гостя. Тот уже спал, запрокинув голову и тяжко всхлипывая во сне.

Не смея дотронуться до совершенного рукою, дабы не осквернился он, пусть невольно, прикосновением к женщине, Мартона подтолкнула его в бок лопатой, чтобы он ловчее устроился. Незнакомец повернулся на бок, не просыпаясь.

А тут и Пейре вернулся с поля. Усталый, руки от работы черные. Мартона ему суетливым шепотом объяснила: так, мол, и так — странник… Глянул Пейре на незнакомца (тот даже не пробудился), тоже вслед за Мартоной головой качать принялся.

После ужина, передохнув, велел Мартоне воды согреть и, покряхтывая, принялся незнакомцу ноги обмывать. Тот очнулся наконец и прошептал что-то. Пейре носом фыркнул. Спросил:

— А спутник твой где?

Ибо знал по рассказам и по опыту, что совершенные никогда по одиночке не ходят, только по двое, чтобы никогда не оставаться наедине со своими мыслями, среди которых могут оказаться и греховные.

Чужак сказал, что нет с ним больше никакого спутника, а идет он в Тулузу. Пейре с недоверием поглядел на ступни в кровавых мозолях, которые как раз держал между ладоней. Сказал незнакомцу так:

— Не дойдешь ты.

На это незнакомец ответил:

— Не впервой.

— У тебя жар, гляди, — рассудительно молвил Пейре. — Помрешь по дороге. Лучше отлежись у нас, если хочешь.

И хлеба ему подал.

Незнакомец хлеб принял, поблагодарил Пейре, в пальцах ломоть подержал, после ущипнул немного и жевать принялся. Пейре озабоченно следил за ним.

— Я завтра уйду, — сказал чужак. Сомкнул пальцы над остатками черного ломтя и глаза прикрыл.

Пейре еще раз головой покачал, а после оставил незнакомца и тоже отправился спать.



Когда ночь минула — еще почти затемно, — в доме проснулись. Первой, как всегда, Мартона. Сразу вслед за нею — незнакомец, а потом уж и Пейре. Над горами уже светлело, а долина Арьежа, еще тонущая в полумраке, притихла и ждала своего часа, чтобы пробудиться. При слабом свете, падающем из-за открытой настежь двери, Мартона глухо ворошила деревянные и глиняные плошки, плескала водой, постукивала ножом, быстро нарезая хлеб и овощи. Назревал новый день, и чрево его уже полнилось заботами.

Мужу своему к утренней трапезе подала Мартона молока, сыра и хлеба побольше, а путнику — зелени и холодной воды из родника. Поставила плошку рядом с убогим ложем из соломы, прикрытым мешковиной, выпрямилась, руки на животе сложила, смотреть стала.

Несколько раз уже проходили через Монферье совершенные — всегда это праздником для деревни делалось. Но никогда еще не заходили святые люди в этот дом, а Мартоне смертно хотелось получить от них благословение. В те-то, в прежние разы многие из тех деревенских, кто ходил слушать поучения и был свидетелем многих чудес, творимых совершенными для доказательства их правоты, подходили к тем добрым людям и просили их об этом. И получали благословение от всего сердца, а иной раз и слово напутствия. Но ни Мартона, ни Пейре не решались подойти, поскольку оба были застенчивы и сельчане всегда оттирали их.

Гость хоть и проснулся, но продолжал лежать без движения. После взял плошку и стал медленно жевать зелень, то и дело обращаясь к вчерашнему ломтю (так и заснул с хлебом в горсти). Мартона глядела сверху на его светлые волосы, на лысоватую макушку, на худую шею и выступающие позвонки. Наконец незнакомец повернулся к ней, взглянул прямо в глаза. Взгляд был хоть и испытующий, но какой-то очень тихий, и Мартона наконец решилась:

— Благослови меня, добрый человек.

Чужак улыбнулся ей. Мартона встала рядом с ним на колени, чтобы больному не было нужды подниматься и лишний раз тревожить разбитые ноги.

— Как тебя зовут, хозяйка? — спросил он.

Мартона назвалась.

Тогда он протянул к ней свою тонкую руку и ласково погладил ее по щеке.

Мартона — цветущая, румяная женщина — побелела и вздрогнула, как от удара.

А незнакомец тихонько усмехнулся — понял.

Тут Пейре оттолкнул от себя плошку и потребовал, чтобы жена подала ему еще хлеба и кусок соленого мяса. Он не видел того, что происходило между его супругой и чужаком. Обо всем этом Пейре предстоит узнать несколькими часами позднее, когда Мартона в полдень принесет ему обед.

— Нет? — удивится Пейре. — Разве он не из тех совершенных катаров[11], которые носят по здешним дорогам слова истины?

— Нет же, говорю тебе! — начнет кипятиться Мартона, и Пейре, заслышав этот тон, прикрикнет на жену, чтоб не повышала голоса. И Мартона, уже куда более смирно, продолжит: — Нет, вовсе нет. Сам посуди, муж: мы и вчера могли с тобой обо всем догадаться. Он пришел один, а катары ходят всегда по двое…

— Он сказал, что спутника с ним больше нет.

— И не было никакого спутника! — уверенно скажет Мартона. — Он вышел из дома — не знаю уж, где у него дом, — один-одинешенек. Катары так не делают. И с самого начала был один.

— Ну и что с того? — Это Пейре уже понемногу станет сдаваться.

— Ох, муж, а когда он вошел в наш дом, то даже не благословил гостеприимный кров, как заведено.

— Он был почти без памяти, когда ты подобрала его на дороге, — сердито скажет Пейре. — Какое тут благословение, когда ноги подкашиваются. Вот погоди, оклемается — и будет на нашем доме добрая печать.

— А когда ты подал ему хлеб, то не освятил его и не вернул половину в дающие руки, чтобы ты передал половину от той половины мне и…

— Говорю тебе, глупая баба, что болен он, — разозлился Пейре.

— Сдается мне, читал он какие-то молитвы перед трапезой, да только делал это совсем тихо, так что мы не слышали.

— Глупой бабе все сдается да кажется, — буркнет Пейре и примется за тот обед, что принесла ему в корзине Мартона: три сырых яйца, мягкая булка и яблоки.

Но Мартона не даст так просто сбить себя с толку. Приблизившись к мужу вплотную, шепнет в самое ухо:

— Он погладил меня по лицу, Пейре. Он дотронулся до женщины!

— Про совершенных много чего говорят насчет женщин, — заворчит Пейре с набитым ртом. — Только это католические попы говорят, а мы с тобой такого не видали.

— Он не катар, — убежденно скажет Мартона, собирая с земли яичную скорлупу, оставшуюся после трапезы, и складывая ее обратно в корзину. — Он католик, Пейре.

Тут Пейре глянет на нее во все глаза, а после как хлопнет жену по щеке своей широкой мозолистой ладонью.

— Думай сперва, жена, а после говори! У баб, ясное дело, язык без костей, а ум помещается промеж ног, но и того должно хватить, чтобы отличить католика от катара.

— Он католик, — повторит Мартона.

— Не бывает таких католиков. Таких, чтобы пешком ходили, босые да в рубище? Чтобы постились нелицемерно? Чтобы не искали себе наживы, жратвы, выпивки и баб? Не бывает!

И откинув голову назад, к ослепительному небу, расхохочется Пейре. Насмешила толстая дурища, потешила! Нашла диво — католического монаха, целомудренного и истомленного. Не бывает такого. Не бывает.



Доминик д\'Аза[12] действительно торопился в Тулузу и, по своему обыкновению, предпринял это путешествие пешком, но по пути заболел и еле добрался до Монферье. Его мало заботило то обстоятельство, что идет он по землям, насквозь пропитанным ересью, как губка уксусом. То есть это и составляло его главную заботу, о безопасности же своей он не тревожился вовсе. Когда те, кто любил его, заметили, что не стоит пускаться в подобный путь в одиночку, Доминик только глянул и молвил устало — будто надоело ему повторять этим неразумным детям одно и то же:

— Я не один.

И пошел.

В Тулузе его ждали. Братия, пока небольшая, меньше двадцати человек, все превосходные проповедники. Монастырь, где так легко дышалось. Может быть, единственное место, где по-настоящему легко дышится. Трудно отыскать радость превыше счастья находиться среди единомышленников, особенно здесь, в Лангедоке, задыхающемся от ереси.

Тулузский епископ Фалькон, сердечный друг, сын марсельского купца, в молодости баловавшийся стихотворством. У Фалькона оставались в Марселе значительные связи и влияние. Без него Доминику трудно было бы основать в этом городе маленькую обитель для раскаявшихся еретиков. Тогда они с Фальконом почти не были знакомы…

Фалькон. Соколенок. Ясное, всегда немного усталое лицо с тонкими морщинками вокруг глаз, круглых, как у птицы. Руки в перчатках с золотой вышивкой: на правой — крест в окружении света, на левой — рака Святого Сатурнина. Епископские руки, раздающие благословения.

Граф Симон. Грозный Симон, меч Господень.

Много лет назад, уходя от стен христианской Зары, разграбленной воинами Христовыми во славу собственной пустой мошны, граф Симон едва не погубил свою жизнь и жизни своих спутников. Не говоря уж о том, что нажил себе множество врагов.

Сейчас, взяв в руки меч, он обратил оружие против мятежного Лангедока, и многие из прежних участников несчастливого похода последовали за ним.

— Это моя война, — сказал Симон, — ибо оскорблен Господь.

И — все.

Симон. Один из немногих, в чьих устах «да» означает «да», а «нет» означает «нет». Без оттенков, полутонов и переходов. Без того перетекания «да» в «нет», которое составляет искусство политики.

Будь благословен граф Симон, взявший на себя этот труд: обагрить руки кровью. Ибо не было еще случая, чтобы Симон пошел против собственных слов или сделал что-то, противное велениям своей совести.

От широкой глади вод до Пиренейских гор легли к его ногам земли языка Ок[13].

Легли!

На негнущийся хребет этих горных долин надавили тяжкой дланью в железной рыцарской перчатке — и с мучительным хрустом пригнулась спина Лангедока. Убери груз — и тотчас же выпрямится, чтобы плюнуть тебе в лицо.

Для того и пришел сюда Доминик, чтобы смягчились сердца, чтобы слово оскорбления, всегда готовое сорваться с окровавленных уст этой покоренной страны, застыло и умерло, не успев родиться.

Ибо Доминик, как всегда, шел один, с пустыми руками и полным сердцем, — собака при Пастухе. Старый умный белый пес с черными пятнами на тощих боках. Пес, который не ластится, но делает свою работу. Желтоватые клыки, взгляд прямо в душу в те редкие минуты, когда поднимает глаза. Преданность, не знающая усталости.

Что ему камни, которые летят вслед?..



А камни полетели почти сразу, едва только Пейре возвратился домой ввечеру, усталый и злой: от разочарования в своем госте, от перепалки с женой, от того, что Мартона в своих предположениях оказалась права, а он, Пейре, заблуждался. Последнее обстоятельство раздосадовало его больше остальных.

Доминик спал, но с приходом хозяев проснулся и даже попытался встать. Голова у него кружилась, ноги горели, однако подчинились, и Доминик сделал несколько шагов навстречу хозяину дома.

Пейре глянул на него исподлобья. Пейре был широкий, костлявый, весь какой-то узловатый, с густыми, нависающими черными бровями. Доминик рядом с ним казался совсем уж прозрачным. Летами оба были ровесники, обоим за сорок — лучшие годы для монаха, но не лучшие для крестьянина.

— Ну? — молвил Пейре угрюмо. — То, что сказала моя жена, это правда?

— Смотря по тому, что она тебе сказала, — ответил Доминик.

— Что ты — проклятый католический поп, — пояснил Пейре, не стесняясь больше в выражениях.

Но тут Доминик, как назло, уставился на него своими светлыми глазищами, и под этим внимательным, доброжелательным взглядом смутился Пейре. Да только велика ли заслуга — смутить невежественного мужика?

— Я католик, — сказал Доминик спокойно. — А ты?

Пейре проворчал:

— Будь я добрым катаром, вмиг распознал бы в тебе эту крапивную породу.

Тут у Доминика опять помутилось от слабости в глазах, и он ухватился за стену, чтобы не упасть. Пейре, сердясь, бубнил и бубнил, перечисляя все то дурное, что только мог припомнить о жизни местного католического духовенства: набралось немало. Наконец он выдохся и спросил:

— Ну, разве этого не довольно?

Доминик отозвался совсем тихо:

— Ты назвал сейчас прегрешения несчастных, слабых людей. Думая об их дальнейшей участи, я содрогаюсь всей душой. Но скажи мне, мой добрый хозяин, почему их грязные грешки заставили тебя так люто ненавидеть Господа?

Пейре сказал:

— Ты, монах, видать, знатного рода и учился где-нибудь в большом городе, а я дальше ярмарки в Фуа не бывал. Где уж мне с тобой спорить.

— Вот и не спорь, — сказал на это Доминик вполне мирно. — Коли есть охота — позови других, кто может поспорить, а сам послушай.

— Задуришь ты нас своими спорами, — сказал Пейре чуть не плача. — Я одно знаю: ваш Монфор, будь он проклят, сидит в Тулузе, а прежде там сидел наш граф Раймон, с которым ваши люди обошлись жестоко и несправедливо.

— А тебе-то что с того? — спросил Доминик. — Я не о светских властях говорить пришел.

Так и случилось, что на третий день после появления в Монферье незнакомца, которого подобрала на дороге Мартона, местные крестьяне собрались перед маленькой, несколько лет уже пустующей церковью послушать, что скажет им странник.

Стоит посмотреть на эти горы, размыкающиеся над головой, на утонувшие в густой зелени склоны и скалистые вершины, на быстрый водный поток с белыми гребнями на перекатах, на маленькое, затерянное меж гор селение, на пыльную эту площадь и старенькую церковку с провалившимся порогом, сквозь который выросла уже трава за годы запустения.

На пороге, пошире расставив босые ноги, утвердилась Мартонина находка — тощий, хворый с виду человек в рубище, с котомкой через плечо. Впервые при дневном свете видит его Пейре и понимает, что не ошибся в своем предположении: монашек-то действительно знатного рода. С такой осанкой крестьянин не рождается. Нос у монаха крючком, брови дугами, ресницы светлыми стрелами. На диво быстро набрался сил: третьего дня помирал, вчера еле шевелился, а нынче воскрес и говорит глуховатым, но внятным и хорошо слышным голосом.

Ничего такого особенного, впрочем, не говорит. Пересказывает каноническое Евангелие. Но так пересказывает, будто сам при всем присутствовал. И само собой как-то делается понятным, что все сказанное — правда, и, стало быть, учение катаре кое об иллюзорности Иисуса насквозь лживо.

Сельчане слушают, разинув рот. Потом один, у кого ума побольше, чем у остальных, протолкался вперед и крикнул Доминику прямо в лицо:

— Да что тебя слушать, папский прихвостень! Говоришь: «Иисус», а думаешь: «Монфор». Говоришь: «спасение души», а думаешь: «отдайте ваши земли».

Доминик спросил:

— Ты веришь в то, что Иисуса не было? Что Он не рождался, не жил, не ходил по земле, не ел хлеб, не пил вино, не страдал, не умирал?

— Я верю в то, что этот мир предан злу и всецело находится в руках дьявола, — запальчиво сказал тот из сельчан, у кого было побольше ума, чем у остальных. — Возрази мне, монах! Докажи, что я не прав!

— Ты не прав, — мягко сказал Доминик.

Все засмеялись, громче всех — спорщик и Пейре. Пейре был сильно смущен тем обстоятельством, что пригрел в своем доме эту католическую змею — по неведению, по ошибке. Знал бы, бросил бы умирать на дороге, только чтобы не хлебать сейчас позора.

— Весь этот мир пронизан злом, — заговорил опять тот из сельчан, который знал больше всех. — Доказательства этому мы видим каждый день. Вашему добру нечего делать здесь. Место занято! — Он раскинул руки, будто желая разом обнять и эти горы, и быструю речку, и деревню, и далекую Тулузу — опозоренную Тулузу, стены которой снесли и укрепления срыли по велению Монфора: будто уличенную в прелюбодеянии жену остригли. — Добрый Бог не допустил бы всего того, что делалось в этом мире. А коли допустил — стало быть, не добр вовсе и не благ.

Доминик молчал. Долго молчал, так что в этом безмолвии неожиданно стало слышаться невысказанное знание. Будто не доросли собеседники его до этого знания. Будто слишком малы они еще и неразумны.

И сказали Доминику — чтобы только прервать это странное молчание:

— Знаешь ли ты, монах, что до тебя много раз останавливались у нас совершенные катары?

— Знаю, — сказал Доминик. — Ибо слышу в ваших словах отзвуки их речей.

— Мы прогнали нашего священника, монах. Он обирал нас, лгал нам, вел непотребную жизнь, а от нас требовал денег, благочестия и покорности.

Доминик вздохнул:

— Догадываюсь, — сказал он.

— Но совершенные — они никогда не лгут. Они ведут строгую жизнь, их тело изнурено постом, их дух возвышен постоянной молитвенной работой, в их глазах свет, их голос тих, но проникает в самую душу…

Тут говоривший осекся, ибо, сам того не желая, обрисовал облик стоявшего перед ним католического монаха.

Доминик сказал:

— Да, я встречал совершённых и говорил с ними. Многие из них действительно таковы, как ты только что сказал. Тем больше оснований сожалеть об их заблуждениях, ибо сердечное верование их бесконечно далеко от истины и уводит их в пасть Ада, полную острых и ядовитых зубов.

Это были слишком смелые слова. Многие нахмурились и сжали кулаки. Но этот больной немолодой человек бесстрашно смотрел на недовольную толпу, один перед всеми. Пейре набрался духу и выкрикнул:

— Те совершенные творили чудеса, чтобы мы поверили их правоте!

— Расскажи, — попросил Доминик.

Пейре оглянулся на односельчан, шагнул вперед, решительно тряхнул головой и заговорил:

— Они делали много дивного и поразили нас в самое сердце, ибо прежде нам не доводилось видеть ничего подобного. Один из них взял несколько горстей муки и рассыпал по земле тонким слоем, а после ходил по ней ногами и не оставил никаких следов. Это потому, что он ступал по воздуху, а к земле не прикасался. И многие из нас были свидетелями чуда и потому поверили всем словам этого человека. Ведь если бы он не был свят и прав во всем, что утверждал, то ему не удалось бы совершить ничего подобного… А другой развел огонь и много раз протягивал руки сквозь пламя, и пламя не смело повредить его плоти.

Доминик слушал, и по его лицу невозможно было понять, какое впечатление производит на него рассказ Пейре.

А сельчане вспоминали тот день, один из самых ярких в их размеренной жизни, состоящий по преимуществу из тоскливых будней. Нечасто выпадали им такие праздники. И спросили они Доминика:

— А ты можешь ли сделать что-нибудь подобное, чтобы мы поверили тебе?