– Хорошо. Ясное дело.

– А дома ты у нее когда-нибудь был?

– У кого?

– Вот тупая башка. У этой, в джинсах.

Буйвол надолго задумался, я же, неизвестно почему, начал нервничать.

– Нет, не был,– наконец сказал он.– Слышь, я уже считаю дни до этой кометы.

– Это еще почему?

– Хочу поглядеть, как она врежет моим предкам. Особенно как звезданет по отцовской машине. Из-за нее ведь все. Они каждый грош экономят, а мне есть охота. Разве я виноват?

– Могу дать тебе жвачку.

– Серьезно? Врешь…

Я дал ему одну пластинку, которую уже полгода таскал в кармане. Не помню даже, за что я ее получил от пани Зофьи. Буйвол стал торопливо жевать, зажмурившись и постанывая:

– Вкусятина. Вкусятина.

Это его излюбленное словечко; вероятно, оно означает «вкуснотища» и свидетельствует, что Буйвол счастлив.

– У нее, наверно, собака есть?

Буйвол, не переставая жевать, тупо спросил:

– У кого собака?

– Ну у нее. Ты же видал поводок.

– А, да. Вроде есть.

– Какая?

– Чего ты к ней прицепился?

– Ни к кому я не прицепился. Просто спрашиваю, надо ведь о чем-то говорить.

– Давай лучше поиграем.

– Во что?

– В партизан хотя бы. Только, чур, я командир.

– Почему ты?

– А тебе что, жалко? Это моя самая большая мечта.

Он перестал жевать и устремил на меня жалкий, умоляющий взгляд. Затуманенные слезами глазки на пухлой физиономии с круглыми пятнами румянца, надо сказать, производили сильное впечатление.

– Прямо так и мечтаешь?

– Еще как. Все уже были командирами. Весь двор. Один только я ни разу. Ну пожалуйста, что тебе стоит, – ныл Буйвол.

Мне, собственно, было все равно. Я никогда не играл ни в партизан, ни в ковбоев, ни в грабителей и шерифов. Вообще, слово «играть» меня раздражает. Дурацкое оно какое-то. Малыши или котята могут играть, это еще куда ни шло, но такие здоровенные лбы… Тоска берет.

В этот момент из подъезда вышел папаша Буйвола с большим и, как полагается, солидным портфелем, И зашагал по нашей улочке в сторону центра, сделав вид, что не замечает сына. Похоже, он его немного стесняется.

– Ну как?

– А ты знаешь, где она живет?

– Кто?

– О господи, ну она, твоя одноклассница.

– Знаю. Тут, недалеко. В соседнем дворе.

– Пошли поорем у нее под окошком.

– Зачем? Лучше поиграем в партизан. Не хочешь?

– О боже, ну ладно.

– Только я буду командиром, да?

– Хорошо, ты будешь командиром.

– Устраиваем налет. На гестапо.

И бросился на улицу, по которой ушел его отец. Тряся жирной задницей, помчался тяжелым галопом. Эдакая гора мяса. А я, неизвестно почему, покорно побежал за ним.

В конце нашей улочки со времен Второй мировой войны сохранились развалины. Может, это слишком громко сказано, развалины были не очень внушительные, но чем-то прославленные, нам даже в школе про них рассказывали. На моей памяти их постоянно собирались разобрать, но так и не собрались. Когда-то они были высокие, еще стояли на месте остатки стен с оконными проемами, в которых рос настоящий лесной мох. Но стены сильно осели, и развалины превратились фактически в гору кирпича со множеством таинственных закоулков. При желании там можно было найти куски штукатурки со следами чьей-то прошлой жизни. Самыми настоящими. Даже дырочки от гвоздей остались, каракули, нацарапанные на штукатурке детьми, пятнышки от мух. О железяках я уж не говорю: везде валялись ржавые печные решетки, канализационные трубы и дверные ручки.

– Заходи с левого фланга, – отдуваясь, прошипел Буйвол, когда мы вскарабкались на груду кирпичей. – Короткими перебежками за мной марш!

– Но за это с тебя причитается…

– Что?

– Да что-нибудь, – сказал я. И, поколебавшись, добавил: – При случае поможешь мне в одном деле, идет?

– Ладно, – прохрипел Буйвол. – Вперед! В атаку!

И стал крадучись пробираться к автомастерской. За этими развалинами, вероятно в бывшем дворе, была небольшая авторемонтная мастерская пана Юзека. Остановившись, мы притаились за щербатым краем стены.

Перед нами была цементная площадка, настолько забитая машинами, что непонятно было, как они там все умещаются. Одни – с искореженными кузовами, разбитыми окнами, помятыми крышами – были, словно за ненадобностью, отставлены в сторону. Другие – на ходу, вполне приличные, а то и совсем новые – теснились посреди двора. С краю робко стоял отец Буйвола, судорожно прижимая к боку свой солидный портфель, и неотрывно следил за паном Юзеком, который, весь взмокший, с белыми невидящими глазами, без устали переставлял машины с места на место. При этом он страшно газовал, гонял моторы на самых высоких оборотах, и все это с чертовски важным видом профессионала, заслуживающего всяческого уважения.

Когда пан Юзек пробегал мимо отца Буйвола, тот начинал жалобно ныть:

– Пан Юзек, вы ведь обещали к шести.

Но пан Юзек ничего не слышал. Он, как одержимый, вскакивал в очередную машину, с визгом шин проезжал метра три, потом бросался к другой и, так же визжа протекторами, перегонял ее на новое место.

– Пан Юзек, ведь к шести должно было быть готово. Я специально просил, – стенал отец моего приятеля.

Буйвол смотрел на эту картину, как ни странно, с наслаждением. Лицо у него даже будто немного осунулось и приобрело жестокое выражение, признаться здорово его красившее. Тем временем на площадку втиснулась еще одна машина. Из нее вышла молодая женщина, нисколько не похожая на шоферюгу. Не успела она снять белые перчатки, пан Юзек был уже тут как тут: поднимал капот, откручивал какую-то гайку. Глаза его из белых, ничего не видящих, мгновенно превратились в голубые, веселые, лукавые. Он щебетал, хихикал, посвистывал. А отец Буйвола, сознавая свое ничтожество, монотонно стонал:

– Пан Юзек, я же был первый.

Буйвол привстал на колени, отыскал увесистый обломок кирпича.

– Смерть буржуям! – прохрипел он и, широко размахнувшись, швырнул кирпич в синий «фиат», спокойно стоявший в толпе машин.

Звякнула жесть, отец Буйвола так и подскочил и стал озираться по сторонам. А пан Юзек ничего не заметил, потому что в эту минуту ловко подлезал под машину шикарной клиентки.

Буйвол вытащил изо рта мою жвачку и прилепил к брючному ремню. Потом выбрал кирпич еще больше первого.

На этот раз зазвенело так, будто в колодце разорвалась граната. Папаша Буйвола с душераздирающим криком бросился к синему «фиату» и, словно опытный хирург, принялся ощупывать кузов.

– Пан Юзек, тут вмятины и царапины! Ничего этого раньше не было, – нагло завопил он. – Я вызову милицию.

Пан Юзек выполз из-под машины и, не торопясь, подошел к «фиату».

– Какие царапины, какие вмятины? Это свет так падает, – невозмутимо проговорил он. – Обман зрения.

Но тут сверху полетел третий кирпич. Отец Буйвола, ловко уклонившись, повернулся в нашу сторону:

– Это он! Это он! Не убегай, я тебя вижу! Это он! Убийца. Он нас однажды ночью зарежет!

Но мы были уже далеко. Бежали по нашей улочке под деревьями, окутанными зеленоватой дымкой, а Буйвол, тяжело дыша, опять сунул в рот мою жвачку.

– Уф, полегчало. Вкусятина.

Должен вам сказать, что меня его выходка не привела в восторг. Да, я в ней пассивно участвовал, но не по своей воле – просто Буйвол обманом втянул меня в грязное дело.

Если честно, я даже его запрезирал. Раз уж отец вложил в машину все свои сбережения, надо бы отнестись к этому с пониманием. Буйвол, должно быть почувствовав мое настроение, плюхнулся на ограду под акацией и начал корчить дурацкие рожи. Делал вид, будто ему все нипочем. Я присел рядом, глядя на дерево, которое собирался любить всем назло. Акация гнулась под напором северного или, скорее, западного ветра, который принес запах чего-то нового, необычного, сулящего перемены.

– Знаешь, я ненавижу своих предков, – наконец сказал Буйвол, правда не очень уверенно.– А ты?

Я промолчал; мне не хотелось говорить на эту тему. Мимо проходил какой-то небритый мужик, волоча на спине деревянные козлы с каменными кругами и монотонно колотя железным прутом по консервной банке. При этом он смотрел вверх, на закрытые окна домов. Я догадался, что это точильщик, которого случайно занесло на нашу улицу.

– А больше всего ненавижу отца, – тихо продолжал Буйвол. – Он только этой своей машиной и живет. Даже ночью встает и выглядывает в окно, не сперли ли что-нибудь. Никуда нас не возит – боится, как бы с ней чего не случилось. Прав я? – спросил он с надеждой, выколупывая из ограды памятника камень.

– Мы собирались играть в партизан, – уклончиво ответил я.

– Ну и поиграли, – недовольно пробормотал он. – Да мне уже надоело.

– Стыдно небось? Повыпендриваться захотел?

– Э-э, очень нужно. Мы немного помолчали.

– Пошли сходим на соседнюю улицу в пекарню, – вдруг предложил Буйвол.

– Ну и желаньица у тебя.

– Ты, там так обалденно пахнет. Вкусятина. Я могу часами нюхать.

– Э-э, – протянул я точь-в-точь, как он.

– Честно. Запах хлебной корки – густой, горячий – и другой, сладкий, подгоревшего крема, а может, ванили, – шептал Буйвол, зажмурившись. – Ох, до чего я люблю такие запахи. – Он даже задрожал от наслаждения. – Ну что, идешь?

– Нет.

– Тогда пока.

– Пока.

Буйвол тяжело затрусил по улице, не замечая насмешливых взглядов прохожих, пораженных его могучими трясущимися икрами. А я подумал, что все-таки Буйволу хорошо: он одержим какой-то страстью и по крайней мере знает, зачем живет. Но тем не менее ждет комету. Странно.

Я вошел в нашу подворотню. Навстречу шла пани Зофья с подругой. Увидев меня, она поспешила спрятаться за угол. Пани Зофья нас, то есть меня и родителей, стесняется. В обществе своих подруг или приятелей притворяется, будто нас не замечает. Но так было не всегда. Когда-то давно отец сломал руку и важно носил перед собой белую гипсовую повязку, как стопку белья. Тогда пани Зофья отца не стеснялась. Наоборот, гордилась, а все дети, у чьих родителей руки были целые, ей завидовали. Стоило отцу появиться во дворе, как она, по собственному почину, с криком: «Папочка, папочка!» – кидалась ему навстречу. Кажется, даже целовала в щеку, хотя я в это слабо верю.

На цементных ступеньках перед нашим подъездом сидел Себастьян. В очень неудобной позе: прислонившись спиной к стене и одной лапой по привычке заслоняя брюхо. Такой уж был скромник.

– Привет, старик. Как дела? – забасил он, нетвердо владея голосом, а я почувствовал странный, вроде бы больничный запах.

– Что случилось?

– Ничего. Просто заскочил по дороге. Может, помешал?

Только теперь я заметил, что Себастьяна слегка пошатывает. Он отчаянно моргал своими почти лишенными век глазами, словно хотел разогнать туман или навести взгляд на резкость.

– Ты что, заболел?

Он смущенно улыбнулся, и с его перекосившейся морды одна за другой скатились две капельки слюны.

– Какое там. Старик, дай два злотых до завтра. Вернее, до послепослезавтра.

– У меня нет. Даже в копилке пусто, – сказал я и сразу вспомнил, что отец потерял работу и денег не будет.

В этот момент мимо прошла пани Зофья.

– Ну и компания у тебя, – прошипела она. Себастьян проводил ее мутным взглядом.

– Ничего себе, – буркнул он. – Откуда ты ее знаешь?

– Это моя сестра.

– А, тогда извини. – И привалился боком к двери. – Понимаешь, старик, я тяпнул валерьянки. Теперь перед глазами все плывет.

– Ты что, сдурел? Только кошки пьют валерьянку.

– Не знал, – простонал он, примериваясь, как бы прилечь. – Мне все едино. Главное – забыться.

– Себастьян, ты же когда-то был лордом.

– Да. Лордом-путешественником. Известным путешественником, – подтвердил Себастьян и повалился на ступеньки.

– Что с тобой, Себастьян? Я всегда считал тебя самым разумным псом на свете.

Он обнажил в язвительной усмешке крупные зубы.

– Видишь ли, старик, у всякого свои закидоны.

– Может, тебе у твоих хозяев плохо?

– Неплохо. Выдержать можно.

– Ну а что тогда?

– Сердце, старик. Больше я тебе ничего не скажу. Ни слова. Подкинешь до завтра два злотых?

– Я же сказал: у меня нет.

– Ах да, верно.

Он попытался встать с холодного цемента. Вокруг потемнело: небо затянулось черными тучами, из которых медленно посыпались редкие хлопья снега.

– Куда девался этот астероид, моя единственная надежда?

Меня поразили его астрономические познания.

– Откуда ты знаешь, что это астероид?

– Я все знаю, старик. В этом моя беда.

Но тут из подъезда вышел наш дворник. Еще не совсем проснувшийся после послеобеденного сна и поэтому злой.

– Пошел вон! – Он хотел пнуть Себастьяна, но тот неуклюже увернулся. – Нашли место, где лясы точить. Непривитой небось?

– Ха-ха, – издевательски рассмеялся я. – Его хозяин большой начальник.

– Начальник не начальник, а разлеживаться нечего, здесь люди ходят, – немного смягчившись, но еще раздраженно проворчал дворник.

– Не спорь с этим хамом. Я его знаю, – сонно пробормотал Себастьян и на мгновение приподнял заднюю левую ногу, но, видимо передумав, только помахал ею в воздухе.

– Что он сказал? Чего эта скотина пасть разевает? – рассвирепел дворник.

– Ничего, ничего. Это у него в брюхе бурчит. Он может в один присест смолотить пять кило костей.

– Ну пока, старик, – сказал Себастьян и направился в сторону подворотни.

– Когда за мной зайдешь? Понял, о чем я?

– Может, завтра, может, послепослезавтра или на днях, если все мы не провалимся в тартарары.

И исчез в темноте подворотни. На брошенную кем-то промасленную бумажку слетелась стайка воробьев и, вопя благим матом, затеяла драку. Реденький весенний снежок таял в воздухе.

Нет, тут есть что-то ненормальное. Все ждут комету. И отец, и Цецилия, и пани Зофья, и придурковатый Буйвол, и даже Себастьян, который в прошлом воплощении был лордом-путешественником. Всем все надоело и обрыдло. Кому же, спрашивается, нужна такая жизнь? Кому на руку, чтобы каждый день вставало холодное, негреющее солнце, чтобы рабочие занимались своим тяжелым трудом, чтобы дети мучились в школе, а в больницах страдали больные?

Потом, перед сном, я еще долго об этом размышлял. По стенам, точно призраки, метались тени ветвей. В телевизоре все время что-то потрескивало. Город был на удивление тих и безлюден, только ветер в одиночестве носился по улицам да стучал в окна.

Мама вечно твердит: «Ты еще слишком маленький». Другие тоже то и дело дают понять, что я до них не дорос. Но я знаю: все далеко не так ясно и однозначно. Ведь мама и Цецилия часто говорят про отца: «Да он просто большой мальчик». А отец с матерью однажды назвали Цецилию «большим ребенком». И отец не раз за маминой спиной подмигивал Цецилии: «Она совершеннейшее дитя».

Короче, что-то здесь не так. Возможно, все мы немного дети. И пенсионеры, и пожилые мужчины с брюшком, и здоровяки в расцвете лет, и бунтующая молодежь, и, наконец, мы, настоящие дети, носители подлинной, чистой, стопроцентной детскости.

Так или иначе, отец потерял работу. Виду не подает, но здорово перепуган. Вот и сейчас: уже далеко за полночь, а в комнате у родителей слышны приглушенный шепот и вздохи. Хотя, возможно, в квартире просто хозяйничают сквозняки.

И все равно, нетрудно себе представить, какие страхи терзают отца. Он боится, что настанет день, когда кончатся деньги. Нечем будет платить за квартиру, за телефон, за телевизор, хотя об этом, пожалуй, можно не горевать, не на что покупать одежду, а то и еду. И так уж оно останется неведомо до каких пор. Но, думаю, самое страшное для отца – потеря своего места. Ну, может, не места на земле, а места в этом городе, среди сослуживцев и соседей по дому, в кругу привычек и давних привязанностей, в безмятежной спокойной жизни.

Вам хорошо: вы небось в пятый раз перечитываете эти строки и ничего не понимаете. Но я вам и не желаю, чтобы вы понимали все так же хорошо, как я. Непонимание – результат отсутствия опыта.

Я, по совести говоря, попал в странное и ужасно тягостное положение. Отца выгнали с работы, я время от времени отправляюсь в загадочные путешествия, должен освободить несчастную девочку в белом, пес-изобретатель Себастьян не поймешь чего замышляет, и вообще у меня пропала охота жить, а тут еще астероид летит прямо на нашу Землю, прямо на нас, а мы даже с мыслями собраться не можем.

Но больше всего мне жаль маму. Вы могли подумать, что моя мама – домоседка, постаревшая Золушка, заботливая хлопотунья, добренькая и наивная. Такой, вероятно, она вам кажется, потому что я специально ее так изобразил. На этом фоне лучше и ярче выглядит Цецилия, пани Зофья и даже отец. На самом же деле мама совершенно другая, и, хотите вы или не хотите, я должен ее описать. Для меня это пара пустяков: я очень часто мысленно разглядываю маму по ночам, когда дует страшный весенний ветер, в телевизоре что-то стреляет, а за окном скрипят уличные фонари.

У моей мамы золотые волосы. Знаю, это звучит банально, но так оно и есть, и ничего тут не поделаешь. Просто они у нее как золото, то есть темно-желтые или, скорее, коричневато-желтые: представьте себе густой-прегустой желтый цвет, отливающий красным. Хотя каждый отдельный волосок немного отличается от других; иногда, поглядев украдкой, я обнаруживаю и очень темные, и средние, и почти совсем прозрачные. Но в целом, честное слово, волосы у мамы очень красивые. Надо еще добавить, что они волнистые или даже слегка вьются, но сейчас, как назло, в моде совершенно прямые волосы. Поэтому мама распрямляет их на бигудях, но терпеть не может этим заниматься. Однажды Цецилия привезла ей в подарок такую специальную жидкость для волос. Вот тогда несколько месяцев все было в порядке.

Лицо мамино даже страшно описывать – боюсь, вы не поверите. Оно у нее продолговатое, но в меру, лоб очень красивый, и ни единой морщинки. Ну, может, не совсем так: иногда крохотные, едва заметные морщинки появляются, но только от смеха. Как уж тут без морщин, если человек смеется? Потом глаза: обычно голубые и чистые, просто чистые, в буквальном смысле слова, хотя иногда становятся зеленоватыми, а иногда в них появляются темно-коричневые, почти прозрачные крапинки. Между глазами, естественно, нос. Прямехонький, небольшой и, чтобы было красивее и забавнее, на конце капельку, совсем чуть-чуть вздернутый. Рот очень подвижный, то и дело показывающий веселые зубы; кажется, будто мама недавно съела что-то необыкновенно вкусное, например рассыпчатое пирожное или мятную конфетку.

Ну а дальше уже вся мама, целиком. Высокая, очень тоненькая, всегда, даже зимой, словно бы немного загорелая. А как замечательно мама ходит! Выпрямившись, слегка откинув назад голову, плавными небольшими шагами. Можно подумать, она не очень доверяет прочности тротуара и осторожно ощупывает ногой землю. Но, видно, ничего режущего глаз в такой походке нет: когда мама выходит из дома или возвращается, все во дворе с интересом на нее смотрят.

Конечно, вы вправе заподозрить, что я малость прихвастнул. Поэтому – хотя мне это совсем не нравится – вынужден вам сказать, что на улице многие мужчины на маму оглядываются. Притом самые разные. Буквально пялятся: старые и молодые, штатские и военные, начальники и работяги, а один старикашка даже, заглядевшись, врезался головой в фонарный столб и уронил шляпу.

Впрочем, чего это я перед вами оправдываюсь? Мама у меня просто чудо, и даже немного жалко, что она только нам принадлежит. То есть отцу, пани Зофье, ну и мне. Вот так.

Вообще-то мне уже хотелось спать, но в голове продолжали вертеться разные мысли. С вами я этими мыслями не обязан делиться. Просто неохота. Могу только сказать, что они носили личный характер. Я старался с нежностью думать об акации, которую решил любить всем назло, но на ум упрямо лезла эта идиотка в джинсах, возможно, потому, что она одноклассница Буйвола, а я с этим Буйволом сегодня играл, – тьфу, гадкое слово, мы с этим Буйволом сегодня встретились во дворе.

Когда же я наконец стал погружаться в теплый плюшевый сон, мне показалось, что я – это не я, а кто, не знаю сам, и почудилось, будто я вожу пальцами или прислонился плечом к какой-то вогнутой шероховатой поверхности и ощущаю то ли легкий зуд, то ли блаженство, и в последнем проблеске сознания вдруг испугался болезни, тяжелой неизлечимой болезни, приближения неизбежной смерти и страшного человеческого одиночества.

А потом мне опять приснился сон. Я стоял среди путаницы рельсов на уже знакомом вокзале, откуда на диковинном самолете или ракете взлетела та самая девочка в белом, Эвуня, с ненавистным Терпом. Я куда-то побрел, спотыкаясь о рельсы, над которыми дрожал задымленный воздух. Долго шел в косых, почти горизонтальных лучах предзакатного солнца, источающего густой, как сироп, свет, и вдруг увидел свинцово-синий морской залив, и какой-то городок, прячущийся в пышной листве черно-зеленых деревьев, и четырехгранную пузатую башню готического костела, и его красную черепичную крышу, и красные крыши домов.

Я пошел по высокому берегу над заливом, городок остался позади, а я все время оглядывался, всматривался до боли в глазах в картинку человеческого жилья и все время мысленно повторял, что это необыкновенно красиво и надо этим зрелищем насладиться, запомнить его навсегда, до конца жизни, поскольку это – истинная красота, которую жаль, а почему жаль – неизвестно.

Потом я оказался на развилке дорог. На перекрестке стояла часовня Божьей Матери. Богоматерь была в голубом, как море, плаще поверх белых одежд. У нее были румяные щеки и красные губы, а у ног стояли стеклянные банки и бутылки с полевыми цветами – васильками, маками, клевером, левкоями, коровяком, мальвами, диким люпином, шиповником и даже белым тысячелистником.

А с боковой дороги, похожей на тополиную аллею, сумрачной и таинственной, вышел Терп в своих дурацких бриджах, с духовым ружьем, на которое он опирался как на трость.

Я хотел быстро удрать, но Терп улыбнулся, и я с удивлением обнаружил, что он довольно красивый и симпатичный. «Видишь, как долго мне пришлось ждать», – сказал он. Я попытался что-то ответить, но не смог. Он протянул ко мне руки, я съежился, опасаясь удара, но он всего лишь по-братски меня обнял. «Я знаю, – сказал он, – ты должен был переждать комету. Но теперь мы уже никогда не расстанемся».

Мы свернули на какой-то узенький полуостров, похожий на полузатопленную зеленоватой морской водой песчаную дорогу, хотя скорее всего это была покрытая галькой коса. И вдруг, неизвестно каким образом, очутились в лесу, солнечном и горячем. Деревья там были самые разные, вовсе не приморские: яворы, лиственницы, березы, ольха, рябина, а также сосны, ели, осины, тенистые клены, молодые, а может, карликовые дубы и еще какие-то, знакомые с виду, названий которых я не знал или не помнил. Из высокой травы взлетали большие птицы, бронзовые, как кора коричного дерева, с темно-красными брюшками; я подумал, что это тетерева, хотя тетерева крупнее, и почему-то эти птицы меня испугали, но Терп сжал мне руку, видно почувствовав, что я боюсь, и сказал негромко: «Меня тоже всегда к вам тянуло, но встретиться раньше было нельзя». Рядом все время мощно шумело море, и могло показаться, что этот лес покоится на дне морском в горячем воздушном пузыре.

И травы там были удивительные. Такие разные, что казались посеянными рукой человека. Среди крохотных колосков, кисточек, зеленых усов, засохших цветов я увидел знакомые кукушкины слезки – маленькие сердечки, болтающиеся на тонких стебельках, увидел волосатую колючую мяту и даже белену с шишечками плодов, которые приносят самые прекрасные сны и помогают забыться.

Терп потянул меня за руку. «Это здесь, мы наконец нашли это место»,– сказал он. Причудливо изогнутые морскими ветрами деревца внезапно расступились, открыв желтые дюны, поросшие серебристой, острой как бритва травой. Мы стояли, утирая пот, на вершине горячего холма. В лицо нам со всей силы ударил соленый, пахнущий водорослями ветер.

Внизу расстилался пляж. Длинный и широкий. Гигантские волны с белыми как снег макушками накатывали на песчаную сушу, заливая ноги стоящих на пляже людей, которые смотрели в море и что-то кричали. У меня заколотилось сердце. Это были самые близкие мне люди: мама с ярким зонтиком, пани Зофья, маскирующая полотенцем свою склонность к полноте, отец с газетой в руке и красная от злости Цецилия. А в море, на большом расстоянии от берега, я увидел захлестываемые высокими волнами две тоненькие, сгибающиеся под многотонным грузом воды фигурки.

Одна была вся в белом, с рассыпавшимися по белой спине завитками черных волос. На второй были голубые джинсы; теперь, намокшие, они казались синими. Девочки держались за руки, борясь с волнами. Я не мог понять, удаляются они от нас, от берега, погружаясь в свинцовую пучину, или, призываемые криками собравшихся на пляже, пытаются, но не могут вернуться, потому что волны волокут их за собой, унося все дальше и дальше от мокрой земли и от нас.

Конечно, умные и ученые взрослые скажут вам, что ничего особенного в этом сне нет, что профессор Фрейд, который изучал сновидения, и т. д., и т. п. Но я не забивал бы вам голову описанием дурацких снов, если бы не крайняя необходимость. Я сам не люблю снов и не люблю тех, кто вечно свои сны рассказывает. Но мои сны связаны с разными удивительными приключениями, которые еще впереди, и поэтому я вынужден о них упоминать.

Однако в то утро, проснувшись, я ни о каких снах не думал: меня интересовал только один, сугубо практический вопрос. Пани Зофья, похоже, встала с левой ноги, потому что была жутко злая. Даже мама старалась не попадаться ей на пути. А отец лежал в постели и тупо смотрел в потолок, так как ему уже не нужно было спешить на работу. Поэтому я смог спокойно отправиться в школу без учебников. Выйдя со двора, я сразу купил газету и сел под своей акацией, которая почему-то начала меня раздражать.

Открыв газету, я стал изучать последние страницы.

Тем временем из подъезда выскочил Буйвол и помчался в школу, вытаскивая из-за пазухи и жадно отправляя в рот какие-то куски. Потом появился дворник, которого немедленно обступили дорожные рабочие. Они ребром ладони колотили себя по шее, а дворник, чем-то недовольный, отрицательно мотал головой. Потом во двор спустился папаша Буйвола и принялся осматривать свой «фиат». Осторожно водил пальцем по каким-то царапинам, разглядывал их с разных сторон, сосредоточенно протирал фары, стучал носком башмака по шинам, проверяя, не спустили ли они, возился со щетками, потом локтем стер что-то с капота и в конце концов отправился на службу пешком. Из нашего подъезда один за другим выходили люди, бегали взад-вперед собаки.

А я читал объявления. Кто-то продавал пятьдесят кило пасты для шариковых ручек, кто-то – участок с хозяйственными постройками, еще кто-то – пару попугаев-неразлучников. Кто-то кого-то разыскивал, в суд вызывали чьих-то наследников – к сожалению, не меня. Самым большим спросом после автомобилей пользовались домработницы. Все наперебой к ним подлизывались, стараясь перещеголять друг друга. Какая-то отчаявшаяся дама клялась, что домработнице вообще ничего не придется делать, кроме как смотреть телевизор новейшей модели с двадцатитрехдюймовым экраном.

Я читал все это, ни на что интересное не рассчитывая, и искренне удивился, да и долго не мог ничего понять, когда наткнулся на совершенно невероятное объявление: «Для съемок фильма „Чудесное путешествие на Андромеду“ требуются мальчики в возрасте 11-13 лет. С предложениями обращаться по адресу: ул. Вспульная, 13, 9-й этаж».

Прошу вас, перечитайте объявление. Я его прочел, наверно, раз семнадцать. Очень уж подозрительным это все казалось. Удача сама просилась в руки. Может быть, из-за астероида… Вообще-то, я ужасно невезучий. Если, к примеру, прихожу в магазин и перед ним нет очереди, значит, магазин закрыт на учет или идет прием товара.

И тут мне пришло в голову, что сейчас по меньшей мере сто тысяч мальчиков в нашем городе читают это объявление. А может, даже больше. Потому что у четырнадцатилетних или пятнадцатилетних недоростков тоже есть шансы. Конечно, как минимум половина из них в заработке не нуждается. Половина из оставшейся половины боится прогуливать и не осмелится уйти из школы до конца занятий. Но остальные рискнут. Пустяк – двадцать пять тысяч конкурентов.

Дрожа от страха, а может, от волнения, неважно, я припустил в сторону центра. И даже не заметил, что со мной рядом все время кто-то бежал.

Наконец я услышал басовитый голос:

– Прогуливаешь?

– Нет. У меня дела.

Я нехотя остановился. Себастьян высунул огромный язык, похожий на красный брючный ремень, притом солдатский, соответствующего размера. Вид у пса-изобретателя был довольно помятый, и почему-то он прятал глаза.

– Смотаемся туда, ну, сам знаешь?

– Некогда мне.

– А может, уже не хочется?

– Нет, почему же. Хочется.

– Тогда, может быть, ты боишься?

– У меня есть одно дело. Очень важное.

– А если только на минуточку?

– На минуточку?

– Ну да, глянем одним глазком, и назад. Хочешь?

– Хочу, да времени нет.

– Чего ты ломаешься, старик? На обратном пути я тебя подброшу, куда скажешь. Все равно нас постоянно сносит.

– Ну, если только с этим условием, – поколебавшись, ответил я.

– Тогда не будем терять время, – глухо проговорил Себастьян. Я заметил, что шкура на его костлявой спине опять ходит ходуном. Над этим стоило поразмыслить.– Отойдем в сторонку, спрячемся от ветра.

Мы сели около телефонной будки. В стеклянной клетке за спиной Себастьяна я видел чьи-то нетерпеливо переминающиеся ноги. Видно, их обладатель никак не мог дозвониться.

– Готов? – дрожащим басом спросил Себастьян.

– Готов.

Едва мы взглянули друг другу в глаза, как оказались далеко, страшно далеко от астероидов, грязноватой луны, дряхлеющих планет. Далеко от тревог, боли и отчаяния.

Конечно, нас здорово снесло. Мы стояли на усыпанном гравием дворике перед костелом возле вылинявшего от дождей креста, воздвигнутого, верно, в память о какой-нибудь эпидемии. Костел, как и крест, был деревянный, но поновее, крытый гонтом. Внутри он был ярко освещен; нестройный разноголосый хор жалобно пел: «От глада, огня и войны упаси нас, Боже». Под потолком висели плотные облака кадильного дыма, пожиравшего остатки солнечного света: солнце, как и в прошлый раз, стояло низко над горизонтом; казалось, оно давно уже хочет, но не может зайти. Хотя, возможно, и зашло, – сквозь густые ветки елок трудно было что-либо разглядеть, мы только видели ярко-золотистое закатное зарево.

А за примыкающим к костелу кладбищем, чуть ли не сплошь состоящим из солдатских могил, расстилалась уже знакомая мне долина; она как будто лежала на гигантской ладони, вернее, в огромной темно-зеленой фетровой шляпе. Я жадно, во все глаза, смотрел на нее, чтобы хорошенько запомнить и потом дома зарисовать. Итак, я видел прямо перед собой крутой, заросший пышными деревьями склон и у его подножия – железнодорожный путь, похожий на четыре струны мандолины; по рельсам катилась дрезина. Два человека размеренно нажимали на деревянный, а может, железный рычаг; казалось, они с усилием качают воду. К насыпи прилепилась дюжина домишек, пустых и тихих, будто убаюканных ранними сумерками. Дальше тянулись совсем темные луга, обрывающиеся над черной пропастью реки, в которой мерцали красные точечки, словно огни разведенных странниками костров. Противоположный высокий берег поднимался к самому небу. Этот склон был залит рыжим заревом, и я отчетливо видел замершие в ожидании ночи молодые дубы. Но больше всего меня поразили птицы. Огромные стаи кружили над долиной; казалось, в воздухе ворочаются вырубленные из темного гранита мельничные жернова. Птицы пронзительно кричали, отчаянно звали кого-то, но таков, вероятно, был их вечерний ритуал, а может, это просто водили хороводы обыкновенные утки. Вообще птиц вокруг было очень много. Ласточки мельтешили даже под крышей костела, возле своих глиняных гнезд и цветочных горшков с дырочками, должно быть специально для них подвешенных на проволоке добросердечным церковным сторожем.

Мы молча скатились по твердой как камень тропке вниз, к заслоненной деревьями усадьбе. Кто-то огромными скачками несся параллельно с нами под прикрытием черных стволов. Мы летели как на крыльях, опережая собственные ноги, и вынуждены были остановиться, чтобы перевести дух, среди белых развалин, а точнее, белых стен, по краям которых из-под штукатурки выглядывали большие старинные кирпичи. В просторных помещениях между стенами росли березки и густые кусты ежевики. Над высокими зарослями крапивы порхали какие-то птички.

– Что это? – спросил я. Сопровождавшая нас тень оказалась той самой странной тигрицей Фелей. Она стояла неподалеку, пытаясь ревматической лапой смахнуть что-то со своей печальной морды.

– Тут был госпиталь. Разрушен артиллерией во время Первой мировой, – сказал Себастьян. – Теперь здесь дети играют в индейцев и собирают ежевику, а по ночам бродят призраки мертвецов.

Феля, припав на передние лапы, тихонько завыла. До чего же убогое было существо! Даже среди зверей таких нечасто встретишь. Под глазами заскорузлая корка желтоватых слез, усов с одной стороны нет и в помине. О зубах даже говорить не хочется. Впалые бока полностью вылиняли, словно она годами терлась о потрескавшуюся древесную кору, а хвост мог в лучшем случае вызвать жалость. Сразу было видно, что жизнь Феля прожила нелегкую.

– Терп дома? – спросил Себастьян.

Феля кивнула печальной башкой и снова заскулила, как щенок. Себастьян надолго задумался, сдерживая дрожь своего громадного тела.

– А она? – спросил он. – Эва, то есть Эвуня?

Тигрица подобострастно закивала, вырывая целые пласты дерна передними лапами, на которых половина когтей отсутствовала.

– Я тебя при случае отблагодарю, – глухо сказал Себастьян. – А ты там хорошенько за всем смотри.

Феля повалилась на бок и проводила нас отчаянно грустным взглядом.

– Помни, мы только глянем одним глазком, – тихо сказал я.

– Может, ты вообще не хочешь туда идти? – спросил Себастьян.

– Нет, я просто ищу работу. Отца уволили из института.

– У моего хозяина тоже неприятности. Такая сейчас жизнь, старик.

В парк мы вошли совсем с другой стороны. Но малинник там был такой же, густо опутанный паутиной, с крупными ягодами, по которым ползали крохотные гусеницы, зеленые, как фосфор. В гуще зарослей тараторили невидимые птички, громко хлопая крылышками.

Издалека доносилась музыка. Мы подползли поближе к дому, раздвинули усеянную капельками росы траву, и нам открылся большой круглый газон перед усадьбой, которая была не такой уж золотой, как мне в первый раз показалось. Штукатурка во многих местах облупилась, а столбики крыльца сильно покосились, точно им тяжело было удерживать выцветшую треугольную крышу.

На газоне, окаймленном песчаной дорожкой, стоял стол, покрытый белой салфеткой. На столе я увидел огромный граммофон с могучей заржавелой трубой, стаканы с розовой газировкой, большую стеклянную миску, казалось наполненную водой с самого дна океана. Но это был всего лишь мед, ранний июльский мед, в который макали очищенные и разрезанные пополам огурцы.

Себастьяна опять заколотило, словно у него начинался грипп. Но задрожал он оттого, что увидел людей. Какие-то дети танцевали под глуховатую хриплую музыку, какие-то мужчины в клетчатых костюмах лакомились огурчиками с медом, какие-то дамы в длинных, то есть длиннее нынешних, платьях со множеством оборок и складочек весело переговаривались. Мне тоже стало немного не по себе, особенно когда я увидел девочку в белом, ту самую Эвуню, которую нам предстояло освободить.

Люди за столом сидели как будто в пруду, до краев наполненном чаем, но на самом деле их просто освещало закатное зарево: солнце, кажется, наконец спряталось за горизонт.

– Руки вверх! – услышали мы за собой властный голос. – Не шевелиться, буду стрелять!

Я осторожно повернул голову. Над нами, целясь из отливающей синевой мелкокалиберки, стоял Терп, тот самый мальчик в бриджах, и улыбался злобной улыбкой.

– Ну вот, глянули одним глазком, – шепнул я Себастьяну.

Но пес-изобретатель только состроил дурацкую мину и стал похож на обыкновенную недалекую собаку, беспрекословно слушающуюся своего хозяина. Поодаль в кустах малины стоял серебристый старичок и тоже улыбался, но добродушно и снисходительно.

– От и попались,– протяжно запел он. – Я ж говорил, попадутся.

– Встать, – приказал Терп и со скрежетом дослал патрон.

Я поднялся с мокрой травы. Себастьян, продолжая прикидываться дурачком, моргал своими выпуклыми глазами.

– А сявка тоже хитрющая, – опять заговорил серебристый старец. – Она и по-людски умеет.

– Встать! – повторил Терп. Себастьян со стоном вскочил.

И тут из-за стола с медом и граммофоном вышла и направилась к нам высокая дама с ярким зонтиком.

– В чем дело, Терп? – крикнула она. – Кто к нам пришел? Может быть, с почты? Телеграмма от папы?

– Нет, бродяги какие-то. Придется их поучить уму-разуму, – ответил мальчик в бриджах.

– Это что за маскарад? – удивилась мама Терпа. – Кто его так нарядил? Нездешний, наверно.

– Небось дачники, сударыня. Я их уже раз прогнал, – запел улыбающийся старикан.

– Постоянно здесь ошиваются, – добавил Терп.– Верно, высматривают, где что плохо лежит.

– Ты знаешь, зачем мы сюда приходим, – вдруг сказал я не своим голосом. – Прекрасно знаешь.

Он неестественно и как-то визгливо рассмеялся:

– Видите, мама, какие наглые. Нет, сегодня я им не спущу. Константий, принеси перчатки.

Старик почесал за ухом, поросшим, точно мхом, седыми волосками.

– Рукавицы кожаные, что ль? – нараспев спросил он.

– Да. Только быстро.

Граммофон умолк, кое-кто из гостей с любопытством на нас уставился. Откуда-то из кустов выкатился несчастный Цыпа на подкашивающихся ногах. Несколько раз вульгарно икнув, он медленно, с трудом поднял бельма, закрывавшие мутные глазенки. Клюв его, конечно же, был облеплен зернами размокшего ячменя.

– Терп, детка, я не разрешаю, – истерически взвизгнула высокая дама с зонтиком.

– Не бойтесь, мама, – тихо сказал Терп, а у меня по спине забегали мурашки.

– Откуда в тебе столько жестокости, детка? В кого ты такой? Сейчас же их отпусти.

– Нет уж, на этот раз они так легко не отделаются, – неторопливо, словно смакуя каждый слог, проговорил Терп.

Нас окружили гости, тихонько спрашивая, что происходит. За их спинами я вдруг увидел Эву. Ладони ее были прижаты к щекам; казалось, она плачет. Но, когда наши взгляды встретились, попыталась улыбнуться, а потом подняла руку с растопыренными пальцами, сжала их и снова разжала, будто прощалась со мной или робко о чем-то просила.

Тут появился Константий; на согнутом локте у него болтались две пары боксерских перчаток.

– От и принес дачникам гостинец, – пропел он с добродушной улыбкой; это, по-видимому, означало, что он прибыл с подарком для нас, то есть для меня и для Себастьяна, который продолжал прикидываться самым тупым представителем семейства догов.

– Оу, мэтч,– по-английски удивился один из гостей и пошевелил тоненькими, как брови, усиками над верхней губой.

Терп бросил мне одну пару. Перчатки упали на островок почерневшего клевера у моих ног.

– Надевай, – сказал он. – А может, боишься? По сверкающему желтому небу бесшумно плыл аист. Эва схватилась за трепещущую от порывов предвечернего ветра ветку сирени. Стиснула ее изо всех сил – только края темных листьев торчали между ее тоненьких пальцев.

Я поднял перчатки – новехонькие, из темно-коричневой кожи, – надел, засунул шнурки под манжеты. Внутри захрустел сухой волос или морская трава.

– Можно начинать? – спросил Терп.

– Я запрещаю! – крикнула его мать. – Не люблю жестоких забав. Поиграйте лучше в крокет или еще во что-нибудь.

– Эпоха спортсменов, дорогая, – сказал один из гостей. – Другие времена. Физическая сила, честная схватка, состязание отважных.

– Драться без причины? Это же абсурд, – возразила мать.

– Ну как, ты готов? – спросил Терп.

– Готов.

Он подошел ко мне, мы стукнулись вытянутыми руками в перчатках. Потом он отступил на середину круга и встал в боксерскую позу. Немного необычную, будто со старинной гравюры. Тогда и я поднял руки и приблизился к нему. Он заплясал на месте, впившись взглядом в мои глаза; я даже заморгал от растерянности.

– Закрывай низ, – басом шепнул Себастьян.

Я машинально опустил локти, и тут Терп нанес мне прямой удар в лоб. Отпрыгнуть я не успел, и меня здорово качнуло. По кучке болельщиков пролетел не то шорох, не то восхищенный вздох.

Терп улыбался одними уголками рта. Я не увидел в этой улыбке ни иронии, ни высокомерия. Он просто радовался возможности подраться. Меня же его неприятная усмешка точно парализовала.

– Не зевай, старик, – проворчал Себастьян. – Левой его, левой.

Но как только я собрался ударить, Терп отскочил, и я воткнулся головой в опутанный паутиной малинник.

– Хи-хи, малинки захотел поесть, – запел Константий. – Там слева больше ягодок, слышь?

Я опять встал в позицию. Меня уже начинало все это злить: и хихиканье добродушного старичка, и выпученные глаза гостей, и пружинистые подскоки Терпа.

Но прежде чем я успел приготовиться к защите, Терп налетел на меня и угостил серией быстрых ударов в желудок. Это звучит красиво, на самом же деле мне еще повезло, что я с утра ничего не ел. Только немножко забурчало в животе, и я, кажется, поморщился, а Терп опять кинулся в атаку. Я инстинктивно выбросил вперед руку, услышал глухое пшиканье, будто кто-то наступил на гриб-дождевик, и увидел, что Терп падает навзничь. Вероятно, я ненароком здорово ему приложил.

– О-о-о! – вырвалось у болельщиков.

– Кончай его, он ничего не соображает, вон как глаза помутнели,– умоляюще зашептал Себастьян.

– Хватит, мальчики, довольно! – кричала мать. – Гости же, неловко.

И попыталась схватить за плечо Терпа, который уже опять приплясывал на месте, опустив руки в перчатках и стараясь расслабить мышцы.

– Отойдите, мама, – повторял он прерывающимся голосом. – Не мешайте.

Я заметил у него на глазах слезы. При этом он так крепко стиснул зубы, что на щеках вспухли круглые, как пинг-понговые шарики, желваки. Константий хихикал, машинально повторяя его движения.

Терп бросился на меня. Я увернулся, но он не дал мне ни секунды, чтобы занять оборонительную позицию. Чуть ли не прижавшись ко мне, принялся молотить кулаками – по лбу, по макушке, по плечам, по ребрам. Но и я не остался в долгу. На щеках у Терпа вспыхнул густой румянец, из носа потекла темно-красная струйка.

– Господи Иисусе, кровь! – крикнула мать. – Он его убьет! Прекратите, я приказываю.

– Это я его убью, – зарычал Терп, наваливаясь на меня всем телом.

– Не доглядишь оком, заплатишь боком! – ни к селу ни к городу пропел Цыпа. Покосившись в его сторону, я увидел, что он воинственно растопырил свои жалкие крылышки.

– Ну потеха, эка сцепились, будто те кабаны,– хихикал Константий, тряся венчиком серебристых волос. И у него на глазах выступили слезы. Но то были слезы искреннего, беззлобного веселья.

Мы на секунду оторвались друг от друга. Я с трудом перевел дыхание: в груди застрял колючий комок.

– Кончай его. Серпом снизу, – шептал дрожащий Себастьян.

Я хотел последовать его совету, но опять услышал глухой звук, будто от растоптанного гриба-дождевика. Звук быстро оборвался, утонул в странном шуме. Вероятно, в пылу схватки я треснулся головой о дерево. Хотел обернуться, взглянуть на Терпа, но увидел только потемневшее небо, почему-то кружащееся, как на карусели.