— Вы прекрасно держитесь, госпожа Бонни, и будет действительно жаль, если, кроме нас троих, этого никто не увидит, — сказал он. — Кроме того, представление, которое вы собираетесь устроить, поможет мне крепче держать этих собак в узде. Они боятся меня, но они боятся и вас, поэтому, когда вы умрете от моей руки, их страх передо мной станет еще сильнее. Даже этот тупица Кидд понимал, что такое страх; в противном случае он не счел бы необходимым убивать своего канонира деревянным ведром.
— Plures crapula quam gladius[10].
Многие пираты так разогрелись от целебного действия аметиста, что поспешили к воде ополоснуть разгоряченные лбы, однако никто из них, по-видимому, не страдал от головной боли или тошноты; не заметила Энн и других признаков похмелья. Похоже, средство капитана Лава и вправду было очень сильным. Энн задумалась, можно ли с его помощью избавить от похмелья саму себя. «Нужно не забыть забрать у него этот камушек, когда я его убью, — сделала она мысленную зарубку в голове. — Если, конечно, мне удастся его прикончить».
— Госпожа Бонни вызывает меня на дуэль! — объявил Лав пиратам, когда они снова собрались возле чудесного котла. Как ни странно, в его голосе почти не было иронии или насмешки, и Энн подумала, что это тревожный симптом. Похоже, капитан, несмотря на свою хваленую неуязвимость, отнесся к предстоящему бою достаточно серьезно. — Так что присядьте и отдохните, пока мы будем сражаться. Обычно я не дерусь с женщинами, но когда просит леди, я не могу ей отказать!..
Несколько пиратов рассмеялись, остальные вполголоса переговаривались. Потом послышался звон монет, и Энн сообразила, что они делают ставки.
— Когда мы закончим, — добавил Лав, чуть повысив голос, — мы погрузим этот котел в люггер и доставим в Саванну Ла Map. Там я расплачусь с вами деньгами и виски, а затем отправлюсь в Европу. — (Тут Константайн бросил на Энн быстрый взгляд, словно говоря: он сказал — в Европу, а не в Англию! — и она ответила ему чуть заметным кивком.) — Я знаю, — продолжал капитан, — что кое-кто из вас был бы не прочь расправиться со мной, чтобы завладеть котлом — этим неисчерпаемым источником виски и вкусной еды. Я совершенно искренне не советую вам даже пытаться сделать что-либо подобное. Вы воочию убедились в моих способностях. Я связал наших врагов туманом и привел вас точно к тому месту, где они остановились, а когда мисс Бонни выстрелила в меня из двух пистолетов, я остался цел и невредим, однако сдается мне, что урок не пошел впрок. Придется его повторить, чтобы вы лучше запомнили, кто есть кто. Мне известно: вы считаете эту свирепую амазонку опасней большинства смертных мужчин, однако даже она не может причинить мне вред, как бы ни старалась, и в этом вы еще раз убедитесь в ближайшее время. На что же в таком случае вы рассчитываете?…
— Они могли бы приковать вас к якорю и бросить в море или наброситься всем скопом и налить вам во все отверстия расплавленного свинца, — весело подсказала Энн.
Капитан Лав резко повернулся к ней, и на его молочно-белом лбу снова проступили тонкие багровые жилы.
— Помолчи, шлюха, иначе я прикажу этим людям переломать тебе руки, а потом разрешу им обойтись с тобой по-своему.
— Нет, так не годится, — неожиданно подал голос Полубородый, выглядевший несколько умнее своих товарищей. — Хоть Энн и женщина, она такой же член Братства, как мы, и обращаться с ней надо, как с любым пиратом. Пусть будет поединок — верно, ребята?…
Остальные согласно закивали головами, а выражение их лиц подсказало Энн, что они не питают к своему хозяину особой симпатии.
Несколько секунд капитан Лав внимательно разглядывал абордажную саблю, которую по-прежнему держал в руке, потом перевел взгляд на шпагу Энн.
— Сабля не мое оружие, мисс Бонни. Может, поменяемся? — предложил он.
Энн снова взмахнула в воздухе клинком, засверкавшим на солнце, как стрекозиные крылья.
— У вас и так есть преимущество — ваша неуязвимость, — ответила она. — Незачем давать вам еще одно.
— Как угодно. Исход нашего поединка все равно предрешен. — Лав театрально зевнул. — Просто абордажные сабли наносят порой поистине ужасные раны, а я не хотел бы вас изуродовать: ведь женщине никогда не бывает безразлично, как она выглядит, даже если женщина мертва. Кроме того, я не хотел бы причинять вам лишних страданий.
«Как бы не так», — подумала Энн. Она прекрасно знала, что человек, получивший глубокую рубленую рану, умирает в считанные часы от болевого шока или от потери крови. Те же, кого проткнули шпагой или рапирой, могли промучиться день или больше, прежде чем отдать Богу душу, так что в этом смысле абордажная сабля была оружием более гуманным. Впрочем, коль скоро она не собиралась получать никаких ран, слишком задумываться об этом не стоило. Повернувшись К Константайну, валькирия отсалютовала ему шпагой.
— Помни, Тоби! Ты должен верить! — И, не дожидаясь ответа, Энн повернулась к Лаву: — Я имею честь атаковать вас, сэр!
Лав даже не попытался отступить в сторону. Он просто стоял, держа саблю на плече, и улыбался, сверкая своими мелкими белыми зубами. Солнце было уже почти в зените, и Энн подумала, что капитан должен обливаться потом в своих черных бриджах и камзоле, но на его коже не выступило ни капли влаги, а короткие волосы хотя и блестели от фиксатуара, выглядели совершенно сухими. Вероятно, решила она, все дело в том, что он неуязвим: раз у ему подобных не течет кровь, так, может, они и не потеют, однако в подобном случае Лав должен был бы просто свариться заживо, как краб в скорлупе, а между тем ее противник был абсолютно свеж и, похоже, не испытывал никаких неудобств.
— Ну, мисс Бонни, постарайтесь. Покажите, на что вы способны! — подзадорил ее капитан. — Ведь когда настанет мой черед показывать способности, вы будете выглядеть очень бледно.
Не успел он договорить последнюю фразу, как Энн бросилась вперед и сделала выпад. Удар был так силен, что шпага, уткнувшись в грудь Лава, выгнулась дугой, а сам он попятился. Энн могла бы продолжать в том же духе, но ей не хотелось попасть под ответный удар, поэтому она стремительно отступила. Лав тем временем выпрямился, но атаковать не спешил. Вместо этого он рассматривал проделанную острием шпаги дырку в камзоле.
— Прекрасный выпад, мисс Бонни, просто прекрасный, — проговорил он, лениво растягивая слова. — И точный. Если бы я не был неуязвимым, вы бы проткнули меня насквозь. Хотите попробовать еще раз? Не беспокойтесь, я не собираюсь вас убивать… пока не собираюсь. Ваше тупое упрямство меня забавляет, так что я не прочь посмотреть эту комедию еще немного.
Но вместо того, чтобы повторить выпад, Энн упала на колени и подняла глаза к небу.
— Помоги мне, Пресвятая Мария! — воскликнула она. — Я покаюсь во всех своих грехах, только не дай мне умереть здесь!..
Константайн шагнул вперед, чтобы встать между Энн и Лавом, но Полубородый схватил его за руку.
— Нет, мистер, — сказал он чуть ли не с грустью. — Это ее битва, и мы не должны вмешиваться, чем бы ни кончилось дело.
— Честное слово, Тоби, твоя подружка меня разочаровала, — хихикнул Лав, презрительно глядя на Энн. — Она сильна и быстра, и она могла бы быть достойным противником, но ей недостает того, что зовется бойцовским духом. Жаль, что я не смогу поставить точку в этой истории, не испачкав кровью мой единственный приличный камзол.
Он шагнул вперед и поднял саблю, собираясь нанести сокрушительный удар, но за мгновение до того, как клинок опустился, Энн швырнула капитану в лицо пригоршню песка. Она целилась в слегка приоткрытый рот Лава, по опыту зная, что попавший в горло песок выводит противника из строя гораздо быстрее, чем когда он попадает в глаза, к тому же в данном случае Энн преследовала вполне конкретную цель.
И она не промахнулась. Капитан Лав поперхнулся, закашлялся и схватился левой рукой за грудь. Стараясь выплюнуть песок, он широко открывал рот, а Энн только того и надо было. Проворно вскочив на ноги, она нанесла удар, которому научила ее Мэри. «Сейчас поглядим, действительно ли ты неуязвим не только снаружи, но и изнутри!» — подумала она, с такой силой вонзая шпагу ему в нёбо, что кончик клинка пробил кость и едва не обломился.
Эдмунд Лав с размаху сел на песок, изумленно выпучив глаза. Крови еще не было; слышалось лишь хриплое бульканье, но потом изо рта его выплеснулась ярко-алая струя — выплеснулась и потекла по облепленному песком подбородку. Лав схватился за лицо, все тело его судорожно вздрагивало, каблуки башмаков взрывали песок. «Ну конечно!.. — подумала Энн, глядя на этот странный танец. — Мерзавец еще никогда не испытывал настоящей боли и не умеет терпеть». На мгновение ей стало почти жаль врага.
Лав умер не сразу. Ему удалось даже подняться на ноги, и он, пошатываясь, двинулся к своим людям, издавая невнятные хлюпающие звуки и отчаянно размахивая руками, знаками показывая Им, чтобы они ему помогли. Но пираты лишь пятились от него в полном молчании, их лица были суровы и враждебны. В конце концов Лав бросился к Константайну и остановился перед ним. Несколько мгновений они смотрели друг на друга в упор. Константайн был совершенно неподвижен, Лав раскачивался из стороны в сторону, но не отрывал взгляда от лица бывшего любовника. Энн так и не поняла, что произошло между двумя мужчинами, хотя ей и показалось, будто Константайн произнес вполголоса несколько фраз. В следующую минуту Лав круто развернулся на каблуках и принялся выписывать по пляжу кривые восьмерки, все больше приближаясь к морю. Потом колени его подогнулись, он упал лицом в неглубокую воду у самой линии прибоя. Энн поспешила к нему и, поставив ногу ему на затылок, вдавила голову капитана Лава в податливый влажный песок. Быть может, ей не удалось задеть мозг или артерию, но он все равно умирал от болевого шока и кровопотери. Энн ясно видела это, но рисковать не хотела, поэтому встала второй ногой на его спину между лопатками и прижала противника к земле всем своим весом. Капитан Лав в последний раз дернул ногой, руки его сжались в кулаки и… расслабились. Набежавшая волна вскипела вокруг его головы и отступила, оставляя на песке клочья розовой пены.
На всякий случай Энн выждала еще несколько секунд, потом не спеша вернулась на берег, где остались Константайн и пираты.
— Дело сделано, — сказала она, чувствуя, как ее сердце постепенно успокаивается, переходя с галопа на рысь. — Я не претендую на вещи, которые Эдмунд Лав может иметь при себе или на борту люггера. Разделите их между собой по справедливости. Что касается котла, за которым он охотился… Что ж, подпишите судовой договор, признайте меня своим капитаном, и я позабочусь, чтобы каждый из вас стал богат, как Брут!
— Как Крез… — негромко поправил Константайн. — Брут не был богат; он просто предал своего друга — совсем как я.
Большинство пиратов еще не пришли в себя, они только глядели на Энн, разинув рты. Один лишь Полубородый, казалось, сохранил способность соображать.
— Женщина-капитан, как Грейс О\'Мэлли[11]?… — Он потер свой шелушащийся от загара нос, ощупал начинавшую отрастать щетину вокруг шрама, потом широко ухмыльнулся щербатым ртом и повернулся к остальным. — Почему бы нет, ребята? Мы позволили командовать собой какому-то драному магу, а женщина чем хуже? Мисс Бонни по-настоящему отважна, да и мозгов у нее побольше, чем у каждого из нас!
Константайн отошел было к кромке берега, где в клочьях розовой пены лежал труп Лава, но сразу вернулся и посмотрел на Энн с горькой улыбкой.
— В своей книге Даниель писал, что в бою тебе нет равных, но он ни разу не упомянул о том, что ты дьявольски умна.
Энн кивнула.
— Женщинам даже менее разборчивым, чем я, не обойтись без хитростей и уловок, — сказала она. — И не надо на меня так смотреть, Тоби. Я жива, да и ты тоже. Все хорошо, не так ли?
Она ясно видела, что Константайн изо всех сил старается не оборачиваться и не глядеть на то место, где лежал Лав.
— Да, конечно, — согласился он. — И я очень рад за тебя… и за себя.
Энн вернула ему шпагу.
— Скажи, что твои английские хозяева собирались сделать с этим волшебным котлом?
Он вытер выступивший на лбу пот рукавом рубахи.
— Я не принадлежу к высшему кругу Посвященных и не знаю их планов. Исследовать, я полагаю…
Энн покачала головой.
Майор подошел к бронетранспортеру, на котором их привезли, и забрался внутрь на место водителя-механика, за ним — Левин и Салим. Включив двигатель, майор обратился к Салиму:
— Боюсь, что исследованиями дело не ограничится. Мне, конечно, не хватает образования, но я знаю человеческую натуру и не сомневаюсь: рано или поздно они захотят использовать его — использовать так, как это сделали бы во Франции или Испании. Сколько могил будет тогда осквернено, сколько оживших мертвецов пополнят корабельные команды во всех океанах?…
Она перевела дух, глядя Константайну прямо в глаза. Только сейчас ей пришло в голову, что они были несколько другого оттенка, чем у Джека Коленкора. В изумрудных глазах Тобиаса поблескивали золотые искорки, тогда как у Джека они были серо-зелеными, словно океанская глубина. «Похоже, — подумала Энн, — это знак свыше».
— Можешь управляться с пулеметом?
— Я думаю, в Школе Ночи действительно найдутся один-два человека, которым захочется использовать котел подобным образом, — нехотя согласился Константайн.
— Аллах, будь милостив, — Салим сжал гашетки «Дегтярева». — У этого парня в мозгах огонь. Он не похож на других людей.
— Я уже обещала, что котел никогда не попадет в чужие руки, — негромко продолжала Энн. — И готова повторить свое обещание. Тем, кто послал тебя, можешь сказать, будто он утонул в океане или ты не сумел его найти. Ты нанял меня, чтобы я защищала тебя от Лава и его головорезов, и я хорошо выполнила свою работу, не правда ли?
— Да, конечно, — согласился Константайн и, не удержавшись, бросил быстрый взгляд через плечо. — Признаться, ты справилась с ней даже лучше, чем я рассчитывал. В глубине души я не желал смерти Эдмунду, даже когда грозил убить его.
Бронетранспортер понесся по взлетной полосе. Майор резко развернул тяжелую машину, и она, разворотив корпусом хвостовое оперение первого МИГа, с нарастающей скоростью продолжила свой разрушительный путь. Хвосты вертолетов располагались слишком высоко, поэтому Вильерс ориентировался на кабины пилотов. Восьмитонная стальная туша бронетранспортера легко расправилась и с вертолетами.
Энн пожала плечами.
Сделав широкую дугу, Вильерс крикнул Салиму:
— Он бы убил меня, а потом и тебя — это ясно и ребенку. — Она говорила уверенным тоном, но кое-какие сомнения у нее оставались. Насколько Энн помнила, капитан Лав ни разу не сказал со всей определенностью, что собирается расправиться и со своим бывшим любовником. — Нет, Тоби, что бы ты ни говорил, я способна распорядиться котлом получше, чем он. Никакого оживления трупов больше не будет! Я намерена помещать в котел только ром, виски и тому подобное, и если в конце концов волшебный котел сделает нескольких негодяев богатыми, что ж… Быть может, богатство помешает им совершать новые преступления.
— По вертолетам — огонь! Целься в баки с горючим!
Константайн медленно кивнул и улыбнулся почти непринужденно.
В главном административном здании с запозданием завыла сирена тревоги, раздались панические голоса, зазвучали первые выстрелы. Салим ударил по вертолетам длинной очередью, бак в одном из них с грохотом взорвался, послав в небо огромный столб огня. Секундой позже взорвался второй вертолет; пламя перекинулось на стоящий напротив МИГ, и тот тоже заполыхал.
— Что ж, в этом есть смысл, к тому же я все равно не смог бы тебе помешать, даже если б захотел — моих скромных магических познаний для этого явно недостаточно. Что ты собираешься делать дальше?
— Вот так! Теперь они все сгорят. Пора выбираться отсюда!
Это был уже сугубо практический вопрос, и Энн, немного подумав, повернулась к пиратам, которые смотрели на нее так, словно уже ожидали приказов и были готовы беспрекословно их исполнять.
Бронетранспортер рванулся и, отстреливаясь, устремился вперед.
— Как насчет Каролины, парни?! — громко спросила Энн. — Черная Борода в свое время сумел договориться с тамошним губернатором, и я уверена: мы заключим сделку не хуже. Мы сможем снабжать прибрежные поселки спиртным по более низким ценам — ведь у нас будет волшебный котел, да и платить налоги нам не нужно. И нам не придется потрошить виргинские суда. Главная ошибка Черной Бороды как раз и заключалась в том, что он грабил корабли соседней колонии и в конце концов так разозлил губернатора, что тот объявил пиратам войну; нас же никто не сможет ни в чем упрекнуть. Только подумайте, парни: мы станем контрабандистами, которые не будут ничего красть!
— Но ведь это же будет нечестно, госпожа Бонни! — проговорил Полубородый и усмехнулся. Его слова вызвали дружный смех. Да, те же самые люди, которые всего два часа назад жаждали ее смерти, теперь были готовы следовать за ней хоть на край света. «Да благословит Господь их простые души!» — подумала Энн.
Константайн внимательно разглядывал двухмачтовый люггер.
— Я, конечно, плохой моряк, но мне кажется, что это судно больше подходит для каботажных рейсов, — заметил он. — Не представляю, как вы доберетесь на нем до берегов Америки.
Глава вторая
Энн кивнула.
«Д-15» — отдел английской секретной службы, занимающийся в основном контрразведкой в пределах Соединенного Королевства, — официально не существует, хотя его кабинеты можно обнаружить в огромном бело-красном здании недалеко от отеля «Хилтон» в Лондоне. Отдел «Д-15» может проводить только расследования. У его сотрудников нет полномочий на аресты. При необходимости это делают офицеры спецотдела Скотленд-Ярда.
— Ты прав, но если мы не сумеем захватить с его помощью более подходящее судно, значит, мы не достойны называться членами Братства. — Она пристально посмотрела на него. — Не бойся, я не собираюсь нарушать закон, пока мы не высадим тебя в Саванне Ла Map. Твое имя должно оставаться незапятнанным, к тому же я не хочу, чтобы из-за меня ты снова подвергался опасности.
Но рост международного терроризма так загрузил мощный Скотленд-Ярд, что и тот стал задыхаться. В 1972 году было создано особое подразделение, известное как «Группа-4», с полномочиями, утвержденными непосредственно премьер-министром, для координации расследования и пресечения всех случаев терроризма и диверсий.
Константайн наморщил свой обезьяний нос-пуговку.
— Знаешь, мне будет не хватать опасностей и приключений. Ну, почти не хватать… — Он взглянул на нее вопросительно. — Скажи, Энни, а ты не хотела бы поехать со мной в Англию? Я не богат, но у меня есть небольшое имение под Лондоном, а моего наследства вполне хватит на двоих. Я мог бы сделать тебя респектабельной женщиной!
Десять лет это подразделение возглавлял бригадный генерал Чарльз Фергюсон. Он был крупным мужчиной с обманчиво добродушным выражением лица. Обожал мятые серые костюмы и огромные очки-консервы, что придавало ему вид заштатного преподавателя из провинциального колледжа.
Энн была тронута и, наклонившись, поцеловала его. Пираты загоготали, но Энн круто обернулась к ним и улыбнулась зловещей улыбкой тигрицы, которая еще не завтракала.
Имея офис в центральном директорате, Фергюсон предпочитал работать в своей квартире на Кавендиш-сквер.
— Сегодня, — отчеканила она ледяным тоном, — я уже отправила в ад одного человека, хотя он и был неуязвимым. Может, кто-нибудь из вас хочет последовать за ним?
Генерал просматривал бумаги, когда дверь в комнату открылась и вошел слуга. Принес серебряный поднос и поставил на стол у зажженного камина.
Этого оказалось достаточно, чтобы пираты прикусили языки, и Энн снова повернулась к Константайну.
— А-а, чай. — Фергюсон захлопнул папку. — Скажи капитану Фоксу, чтобы зашел ко мне.
— Нет, Тоби, — печально сказала она. — Респектабельность — это не для меня. Должно быть, ты невнимательно читал книгу капитана Джонсона, иначе бы сам все понял.
Он налил чай в фарфоровую чашку и взял «Таймс». Неплохие новости с Фолклендов. Британские войска высадились на острове Пебл, уничтожили одиннадцать аргентинских самолетов и склад с артиллерийским вооружением. Два «Си Харриера» разбомбили торговый транспорт.
Он протянул руку.
Вошел капитан Фокс в голубом фланелевом костюме. Как и на Фергюсоне, на нем был галстук полка гренадеров. До ранения капитан служил в действующей армии, от взрыва бомбы в Белфасте потерял левую руку. Ее заменял протез, которым он пользовался с большим искусством.
— Даниель совсем тебя не знал. Когда он писал книгу, то опирался, главным образом, на слухи, моряцкие истории и объявления о награде за твою поимку. Кто знает, какую судьбу он бы выдумал, если бы узнал тебя, как я!..
— Чай, Гарри?
Энн взяла Константайна за руку и подошла с ним к линии прибоя. Над ними чуть слышно шелестели прохладные пальмовые ветви, под безмятежным голубым небом серебрился могучий Океан.
— Спасибо, сэр. Вижу, вы уже знаете о захвате острова Пебл.
— Я сама не знаю, каким будет конец моей истории, но уверена, что этого не смогут предсказать ни ты, ни твой Даниель и никто другой!
— Да, хорошая операция. — Фергюсон наливал чай капитану.
Быть может, это были глупые слова, однако в эти мгновения Энн верила в то, что говорила. Но куда более важным ей казалось, что она не испытывает желания спросить, кто забрал себе фляжку Ната Виски и осталась ли там хоть капелька спиртного. Впервые с тех пор, как она в последний раз стояла вместе с Мэри на поскрипывающей палубе «Уильяма», Энн не хотелось выпить.
— Откровенно говоря, у нас забот по уши и без Фолклендского кризиса. В Ирландии по-прежнему неспокойно, плюс к этому визит Папы. Он прибывает двадцать восьмого числа. У нас в распоряжении всего одиннадцать дней. Лакомая цель. Вы не думаете, что он стал более осторожным после попытки покушения в Риме?
Перевел с английского Владимир ГРИШЕЧКИН
— Нет, только не он.
© Ian McDowell. Under the Flag of the Night. 2004. Публикуется с разрешения автора.
На красном телефоне на столе Фергюсона замигал огонек. Этот аппарат служил для самых секретных переговоров.
Евгений Бенилов
— Послушайте, кто там, Гарри.
Уносящий воспоминания
Фокс взял трубку. Выслушав сообщение, переменился в лице.
— Добрый вечер, мессир!
— Ольстер, сэр. Крупные неприятности…
Фонарщик кланяется: колокольчик на его шляпе негромко звенит, седая борода касается земли. В руках у него длинный шест, на конце шеста — горящая свеча… капли расплавленного воска шипят, падая на влажные плиты тротуара. Свет только что зажженного фонаря смешивается с туманом, образуя вокруг нас желтую матовую сферу.
Я киваю в ответ.
Начало этим событиям было положено в семь часов утра рядом с деревней Килганнон милях в десяти от Лондондерри. Уже пятнадцать лет почтальоном там работал Патрик Лири. Его почтовый фургончик был известен всем в округе.
— Как поживаешь, старик?… Как твоя семья?
На протяжении многих лет распорядок работы Патрика не менялся. Он приезжал в узел связи Лондондерри в половине шестого утра, забирал почту, уже рассортированную в ночную смену, заправлял баки бензином и направлялся в Килганнон. Всегда ровно в половине седьмого он сворачивал с дороги и парковал фургончик под деревьями у моста. В машине читал утренние газеты, завтракал прихваченными с собой бутербродами, запивая их кофе из термоса.
— Вашими молитвами, мессир. Вашими молитвами. Он кланяется еще раз — а я прохожу мимо, вновь погружаюсь в туман. Металлические набойки на подошвах моих ботфортов цокают по тротуару, одетая в ножны шпага глухо звякает, отсчитывая незажженные фонари. Один, два, три… Позади, кряхтя и вздыхая, бредет фонарщик: вот он остановился, вот я слышу тихое шипение газа, затем хлопок вспыхнувшего пламени. Слабые желтые отблески ложатся на влажный тротуар.
К несчастью для Лири, его распорядок дня не остался незамеченным.
Я сворачиваю на улицу Оружейников — пространство между домами заполнено туманом и лунными лучами. Справа от меня маячит тонкая, как игла, башня Ратуши; еще сотня ярдов, и я у резиденции бургомистра. На втором этаже в крайнем окне горит свет… Чья это спальня? Кажется, младшей дочери бургомистра, малютки Гретхен. Я зажмуриваюсь, вызывая в памяти лицо девочки: круглые голубые глаза, белые локоны, аккуратно причесана, хорошо воспитана. Что случилось с бедным ребенком?…
Кухулин уже минут десять наблюдал за почтальоном, терпеливо ожидая, когда он закончит трапезу. Потом Лири вышел из машины и, как всегда, направился в лесок. Позади он вдруг услышал какой-то шорох и треск сухой ветки. Испуганно обернувшись, почтальон столкнулся взглядом с Кухулином, выходившим из кустов.
Я открываю дверь дома, неслышно поднимаюсь по устланной ковром лестнице. На стенах — свечи в массивных бронзовых канделябрах и картины в массивных золоченых рамах. Давно умершие люди провожают меня высокомерным взглядом: вот первый бургомистр города, герр Стокастикус (неисправимый скряга), а вот предпоследний, маэстро Макарони (пьяница и бабник — упокой, Господь, его нечестивую душу). Я поднимаюсь на второй этаж, иду по коридору, отворяю дверь угловой спальни и вижу: справа — полки с куклами, слева — книжный шкаф и ученическая парта. На парте лежит «Наставление благочинной девице», фолиант 2 — золоченые буквы на корешке книги поблескивают в полумраке. В воздухе висит нежный запах высушенных роз. В углу венецианское зеркало в полный рост — я вижу собственное отражение: высокая худая фигура в сером плаще до подбородка, лицо скрыто тенью широкополой шляпы с обвисшим от сырости пером.
Вид его был страшен, и Лири в ужасе замер. На Кухулине был черный анорак и такой же черный вязаный шлем, открывающий только глаза, нос и рот. В левой руке он держал полуавтоматический пистолет с глушителем, привинченным к стволу.
Кровать Гретхен расположена у окна, под тяжелым бархатным пологом. На стуле аккуратно сложено кружевное платье. Девочка спит на боку, подложив ладошки под щеку… брови малютки нахмурены, тени ресниц дрожат на бледной коже. На подоконнике горит керосиновая лампа под красным абажуром, бросая багровые отблески на клубящийся за окном молочный туман.
— Делай, что тебе говорят, тогда останешься в живых.
Голос Кухулина звучал спокойно, говорил он с небольшим южноирландским акцентом.
Я присаживаюсь на край кровати, кладу холодную руку на лицо спящего ребенка — девочка вздрагивает, но не просыпается. Как лепестки цветка, я отрываю от себя ощущения: вот я уже не сижу в спальне Гретхен, вот я уже не обоняю запаха роз… Наконец я полностью теряю связь с миром и слышу высокий чистый звук — будто кто-то провел смычком по струнам виолы: это я втягиваюсь в душу ребенка, бесплотным облачком растворяюсь в уютном, маленьком мирке. Лишенный зрения, слуха, вкуса, обоняния, я ощупываю потаенные закоулки детской души — затаив дыхание, едва касаясь кончиками пальцев. Вот здесь — все хорошо, и здесь тоже… но вот здесь… звук виолы становится ниже и начинает вибрировать.
— Все сделаю, — прохрипел Лири. — У меня семья… пожалуйста.
Вокруг меня трепещет воспоминание: маленькая девочка вбегает в комнату, устремляется к розовой корзинке, гладит белого пушистого котенка. Но тот не шевелится: крошечное тельце застыло, будто деревянное. «Мама! — тревожно зовет девочка. — Что случилось с Пушинкой?…»
— Сними фуражку и плащ. Положи их на землю.
Я вбираю в себя, впитываю воспоминание, очищаю от него детскую душу — сначала исчезает окоченевшее тело зверька, потом розовая корзинка. Двигаясь от настоящего к прошлому, я стираю котенка из памяти Гретхен: вот растворяется блюдце китайского фарфора, из которого Пушинка пила молоко, а вот исчезает щетка, которой девочка почесывала нежную белую шерстку. Вскоре я добираюсь до самого начала: вижу, как служанка приносит корзинку с котенком с рынка — еще секунда, и память ребенка чиста.
Лири повиновался. Кухулин протянул правую руку. На его ладони лежала большая белая капсула.
— А сейчас проглоти ее.
Я делаю усилие и выныриваю из души девочки… снимаю руку с лица Гретхен: лоб ее разгладился, ресницы не дрожат. Я гашу лампу на подоконнике и, стараясь не скрипеть половицами, выхожу в коридор. Пламя свечей в настенных канделябрах колеблется от сквозняка, толстый ковер впитывает звуки шагов. Дом кажется спящим, но я знаю: за дверью каждой спальни бодрствуют люди. Затаив дыхание, лежат они в темноте, ждут, пока я уйду. Отсчитывают мгновения громкими, как взрывы петард, ударами сердец.
— Я не отравлюсь? — Лири весь вспотел от страха.
Я спускаюсь по лестнице, без скрипа открываю и без стука закрываю входную дверь, погружаюсь в туман. Фонарь у подъезда уже горит — видать, фонарщик обогнал меня опять.
— Уснешь часа на четыре, только и всего, — успокоил его Кухулин. — Это лучше, — направил на него пистолет, — чем это.
Я запахиваю плащ, нахлобучиваю шляпу, иду по улице Оружейников. Куранты Ратуши начинают бить — протяжные звуки плывут над остроконечными черепичными крышами заунывной вереницей. Один, два, три… девять, десять, одиннадцать. Рано засыпает наш город, рано засыпает и поздно встает.
Лири взял капсулу трясущейся рукой и с трудом проглотил. Через несколько секунд ноги его стали неметь, в голове появился туман и все вокруг поплыло. Чья-то рука толкнула его в плечо, он свалился на землю лицом в мокрую траву.
Я выхожу на рыночную площадь: справа темнеют лотки торговцев овощами и фруктами, слева — мясной павильон. Факелы у входа на Старый мост мерцают сквозь туман; я лавирую между рыночными лотками, глядя на факелы, как на огни маяка. Набережная встречает меня сыростью и журчанием воды; капли росы блестят на гранитном парапете, будто бриллианты. Я вхожу на мост — внизу, сквозь клочья тумана, проглядывают черные воды Эйвона. Факелы на другом конце моста трепещут, как огромные бабочки — желтые полотнища пламени смешиваются с молоком тумана… я прохожу между факелами, сворачиваю на улицу Ткачей. Впереди фонарщик зажигает очередной фонарь — так и ходим мы друг за другом каждую ночь по темному городу.
Доктор Ганс Вольфганг Баум был человеком незаурядных способностей. Родившись в семье крупного промышленника в Берлине, он после смерти отца унаследовал состояние в десять миллионов долларов. Большинство людей на его месте стали бы жить в свое удовольствие, что Баум и делал, с тем лишь существенным отличием, что он получал удовольствие от работы.
— Добрый вечер, мессир! — фонарщик склоняется в поклоне.
Он защитил докторскую диссертацию по технологии производства материалов в Берлинском университете, получил диплом юриста в Лондонской высшей экономической школе и диплом с отличием по менеджменту в Гарвардском университете. Глубокие знания Баум с успехом использовал, расширяя сеть своих предприятий в Западной Германии, Франции и Соединенных Штатах. Теперь его личное состояние оценивалось более чем в сто миллионов долларов.
Кивнув в ответ, я иду мимо… вдруг, повинуясь внезапному порыву, оборачиваюсь.
Любимым его детищем стал завод по производству тракторов и сельскохозяйственной техники в местечке рядом с Килганноном, в районе Лондондерри. Возглавляя совет директоров компании «Баум Индастриз», Ганс сам выбрал для него место, к великому сожалению других директоров и вопреки элементарному здравому смыслу. Будучи приверженцем немецкой лютеранской веры и по-настоящему добрым человеком, что редко встречается в мире бизнеса, Баум делал все возможное, чтобы создать условия для примирения и сотрудничества между католиками и протестантами. Вместе с женой он активно участвовал в общественных делах, а трое его детей посещали местную школу.
— Скажи, старик, — слова мои плывут по воздуху, как кольца табачного дыма, — почему ты никогда не просишь избавить тебя от дурных воспоминаний? Почему не зажигаешь лампу в своем окне?
Прячет глаза фонарщик, смотрит куда-то вбок.
Ни для кого не были секретом контакты Баума с представителями ИРА. Некоторые даже утверждали, что он встречался с легендарным Мартином Мак-Гиннесом. Так или иначе, боевики ИРА оставили в покое завод в Килганноне, и тот процветал, давая заработок тысячам прежде безработных протестантов и католиков.
— Потому что я всегда иду впереди вас, мессир, — кривая улыбка появляется на его тонких губах. — Потому что работа моя — зажигать фонари на вашем пути, а не у себя дома.
— Не уходи от ответа, старик! — раздражение делает мой голос хриплым. — Почему ты не хочешь избавиться от боли разочарований и потерь?
Баум поддерживал себя в хорошей физической форме. Каждое утро он просыпался в одно и то же время — в шесть часов. Не потревожив жену, выскальзывал из постели, натягивал тренировочный костюм и кроссовки. Молодая горничная Айлин Дочерти обычно была уже на ногах, готовя на кухне чай.
— Потому что боль дана мне Богом.
— Завтрак в семь, Айлин, — сказал Баум ей в то утро. — Сегодня я уеду пораньше. У меня встреча в половине девятого с членами рабочего комитета.
— Дана Богом?… — удивляюсь я. — Зачем?
Баум вышел из кухни, пробежал по дорожке, перемахнул через небольшой заборчик и углубился в лес. Он бежал не трусцой, а скорее в спортивном стиле по знакомым тропинкам, обдумывая запланированные на день дела.
— Боль предупреждает об опасности, мессир.
К шести сорока пяти Баум, завершив утреннюю прогулку, выбежал из леса и помчался по главной дороге к дому. Как всегда, ему повстречался почтовый фургон Пата Лири. Фургон остановился. Бауму, за лобовым стеклом, был виден привычный силуэт Лири в форменной фуражке и плаще. Почтальон склонился над связкой газет.
Несколько секунд я размышляю.
Подбежав к фургону, Баум заглянул в открытое окно.
— Ты говоришь о физической боли, старик, — говорю я наконец. — О какой опасности предупреждает боль, жгущая сердце отца после смерти дочери?… Что случится плохого, если муж забудет вкрадчивые объятия сбежавшей от него жены?…
— Что у тебя для меня сегодня, Патрик?
Фонарщик поднимает взгляд, дерзко смотрит мне в глаза.
На него смотрел незнакомец: темные спокойные глаза, тонкие черты — казалось, опасаться абсолютно нечего, но все же это был лик самой Смерти.
— Можно ли стать счастливее, забыв умерших родителей и погибшего ребенка?… — парирует он вопросом вопрос. — Можно ли стать мудрее, забыв о предателе-друге и изменнице-жене?… Можно ли остаться великодушным, стерев из памяти причиненные тебе унижения?…
— Мне по-настоящему жаль, — сказал Кухулин. — Вы прекрасный человек.
— При чем здесь унижения? — с нарастающей злостью говорю я. — То, что я делаю для граждан этого города, сродни услугам врача. И если, удаляя опухоль, ему приходится вырезать пораженный орган целиком — это всего лишь печальная необходимость… Забирая плохие воспоминания, я делаю людей счастливее!
«Вальтер» в левой руке Кухулина был направлен точно между глаз Баума. Послышался негромкий хлопок выстрела, и немец рухнул на обочину дороги, разбрызгивая кровь по мокрой траве.
— Вы делаете их слабее, мессир! — забывшись, фонарщик возвышает голос. — Даже сталь, наитвердейший металл, надо закалять, не то что людей… а то вырастут детьми — инфантильными, эгоистичными. Состарятся и умрут детьми.
Кухулин сразу же уехал и через пять минут уже был у моста, там, где оставил Лири. Бросив фуражку и плащ рядом с телом почтальона, Кухулин побежал между деревьями, перебрался через деревянный забор, ограждающий заброшенную ферму. Там в густой траве лежал мотоцикл «БСА». С него было снято все лишнее — специально для езды по холмам, и стояли шипованные шины. По обеим сторонам границы такие машины использовались местными фермерами. Кухулин надел старый мотоциклетный шлем с узким щитком, забрался на сиденье и ударил ногой по педали. Двигатель сразу же завелся, и Кухулин помчался прочь. По пути ему встретилась лишь повозка местного молочника.
— Закалять людей?… — я пытаюсь рассмеяться, но издевательский хохот застревает в горле колючим хрипом. — Ты посоветуй это акушеру, дающему роженице веселящий газ… ведь он — как и я — дарует страждущим целительное забвение!
Пошел дождь, его капли падали на лицо Ганса Вольфганга Баума. Спустя полчаса к нему подъехал молочник.
В это время в пятнадцати милях южнее Клади Кухулин выехал на главную дорогу и пересек границу. Теперь он был в безопасности — на территории Ирландской республики.
— Тогда почему, мессир, у твоих подданных бездумные, пустые глаза? — фонарщик усмехается мне в лицо. Пламя свечи на кончике его шеста прокалывает туман, как наконечник копья.
Через десять минут он остановился у телефонного аппарата, набрал номер газеты «Белфаст Телеграф», попросил соединить с отделом новостей и заявил, что убийство Ганса Вольфганга Баума — дело рук Ирландской Республиканской Армии.
— Что ты несешь, неблагодарный пес?! — гнев взрывается у меня в висках, рука сжимает эфес шпаги. — Еще одно слово, и ты пожалеешь, что родился на свет!
— Я не боюсь вас, мессир, — старик глядит на меня с презрительной жалостью. — Для того, чтобы покарать за горькую правду, вы слишком великодушны.
Он поворачивается и теряется в тумане, смешанном с темнотой. Звуки его шагов долго висят в воздухе… потом растворяются без следа.
— Ничего не понимаю, — в сердцах сказал Фергюсон. — Баума все любили, местные католики как один были за него. Он здорово воевал с собственными директорами, чтобы разместить завод именно в Килганноне. А сейчас совет компании наверняка переведет производство куда-нибудь в другое место. Тысячи католиков и протестантов снова останутся без работы и снова примутся перерезать друг другу глотки.
Пытаясь успокоиться, я глубоко вдыхаю холодный, сырой воздух. Пью густой, как сливки, туман. Глупо приходить в бешенство из-за болтовни простолюдина! Слова его рождены невежеством… чернь не доверяет ни пророкам, ни докторам, ни волшебникам.
— Но разве не этого и добивается ИРА?
Завернувшись в плащ, я иду по ночной улице. Мимо плывут слепые окна домов, наглухо запертые двери; светя бездонным желтым глазом и опасливо озираясь, дорогу перебегает серая тщедушная кошка. Но вот впереди появляется и постепенно приближается огонек — я вижу освещенное окно: это дом старой Гиметт, вдовы кровельщика Жака. Я подхожу к парадному, берусь за дверную ручку… после секундного колебания вхожу.
— Я бы так не сказал, Гарри. Только не сейчас. Это грязное убийство. Безжалостное уничтожение доброго человека, уважаемого всеми католиками округа, принесет только вред самой ИРА, рядовые члены явно не одобрят его. Этого-то я как раз и не могу понять. Совершить такую глупость… — Фергюсон постучал пальцем по досье Баума, принесенному Фоксом. — Баум тайно встречался с Мартином Мак-Гиннесом, и Мак-Гиннес заверил его в добрых намерениях ИРА в отношении предприятия Баума. Что бы ни говорили о Мак-Гиннесе, он далеко не дурак. — Фергюсон покачал головой. — Черт, не сходятся концы с концами.
Внутри темно и душно. Из-под двери справа от меня сочится тусклый свет — натыкаясь на мебель, я иду туда…
Лампочка на красном телефоне снова замигала. Фергюсон взял трубку.
Половину спальни занимает кровать: старая Гиметт сидит на постели, откинувшись спиной на подушку, закутавшись в простыню. Изрезанное морщинами лицо и распущенные седые космы делают ее похожей на ведьму. Лампадка теплится под висящим на стене распятием. Старый облезлый пес лежит на полу, понуро глядит гноящимися глазами.
— Слушаю. Хорошо, господин министр. — Положив трубку, встал из-за стола. — Звонил министр по делам Северной Ирландии, Гарри. Требует меня немедленно к себе. Свяжитесь снова с Лисберном, с армейской разведкой. Выясните все, что только можно.
— Чем я могу помочь тебе, Гиметт? — спрашиваю я, садясь на край постели.
— Я не могу больше плакать, мессир, — голос старухи тускл, как свет ее лампадки, как взгляд ее пса. — Хочу забыть Жака.
Уже через час он вернулся. Когда Фергюсон снимал плащ, в кабинет вошел Фокс.
Комната забита почерневшей от времени колченогой мебелью. Неровный пол покрыт разводами, оконные занавески серы от пыли: грязь — визитная карточка бедности.
— Министр выражает недовольство, Гарри. Премьер-министр тоже. Она вне себя, и вам известно, что это означает.
Я поднимаю руку, чтоб положить старухе на лицо… но в нерешительности опускаю.
— По сообщениям армейской разведки из Лисберна, сэр, сама ИРА чрезвычайно обеспокоена этим убийством. Они утверждают, что не имеют к нему никакого отношения.
— Скажи мне, Гиметт, — голос мой неуверен и хрипл, — а не жаль тебе воспоминаний молодости? Ведь сотру я из твоей памяти не только смерть мужа, но и ваш первый поцелуй… забудешь ты и день свадьбы, и первую брачную ночь.
— Но они же взяли на себя ответственность.
Взгляд водянистых глаз старухи прям и тверд.
— У них сейчас тоже не просто, сэр, после всех реорганизаций. Мак-Гиннес, по сведениям из Дублина, категорически отвергает причастность своих людей к этому делу. Похоже, он сам чрезвычайно расстроен. Он ведь очень уважал Баума.
— Жалко мне, мессир, воспоминаний молодости — да только нет их у меня: время и старость стерли их много лет тому назад. Помню я лишь нищету да болезни, помню предсмертный хрип умирающего Жака… — тонкие, бесцветные губы Гиметт кривятся и дрожат.
— А ИНОФ?[3]
— А как посмотришь в лицо сыну? — спрашиваю я. — Что скажешь, если спросит об отце?
— Разведка отвечает на это отрицательно, сэр. У них там есть надежный источник, ему можно верить.
— Не спросит, мессир, — глухо отвечает старуха. — Потому что завтра вечером и сам он поставит лампу на подоконник своего окна.
Фергюсон подошел к камину.
Несколько секунд мы молчим.
— Так вы думаете, что тут замешана противоположная сторона? АОО или «Красная Рука Ольстера»?[4]
— Я вижу, вы сомневаетесь, мессир?… — в голосе Гиметт слышно удивление. — Не стоит, ведь я прошу вас сама…
— Опять нет. У военных есть свои люди в обеих организациях. Протестанты здесь тоже ни при чем. Конечно, всегда есть какие-нибудь чокнутые одиночки. Насмотрелись ночных боевиков и решили попробовать…
«Они всегда просят сами, — повторяю я про себя. — Какое право я имею отказать страждущим?…»
Фергюсон закурил манильскую сигару и сел за письменный стол.
Старуха берет мою руку и кладет себе на лицо.
— А сами-то вы в это верите, Гарри?
— Нет, сэр. Я просто высказываю все возможные предположения.
Я иду вдоль прямой, как стрела, аллеи, по ее сторонам растут прямые, как свечи, кипарисы. В воздухе висит мельчайшая морось… она смешивается с туманом, образуя густую, вязкую смесь. На лице у меня — влага, отсыревшая одежда липнет к телу. На валуне, выступающем из земли возле поворота к конюшне, сидит мокрая, нахохленная ворона.
Фергюсон внимательно посмотрел на Фокса и нахмурился.
— Вам что-то известно, так ведь?
Из тумана проявляются тяжеловесные очертания замка; я поднимаюсь по широким ступенькам, толкаю массивную дверь. Раздается громкий скрип… нужно будет приказать слуге смазать петли. В замке холодно; сбросив мокрый плащ на пол, я иду в кухню. Там теплее и пахнет свежеприготовленной едой: на плите стоит жаровня с тушеным гусем, на столе — блюдо с маринованными артишоками и бутылка кларета. Будить кухарку не хочется… я отламываю гусиную ножку, придвигаю к столу табурет, сажусь. Ем вкусную, сочную гусятину с солоноватыми артишоками, запиваю терпким кларетом.
— Не совсем, сэр. Просто у меня есть совершенно неожиданное предположение, которое вам может не понравиться.
Часы на южной башне замка бьют четыре.
— Говорите.
Я вытираю жирные руки салфеткой, поднимаюсь в спальню. На тумбочке горит керосиновая лампа, уголок одеяла приглашающе завернут. Я чищу зубы толченым мелом с египетскими благовониями, стаскиваю ботфорты, раздеваюсь, бросая одежду на пол, гашу свет. Грелка, вложенная горничной в постель, все еще теплая — греет мне замерзшие ноги…
— Хорошо, сэр. Тот факт, что в «Белфаст Телеграф» позвонили и кто-то от имени ИРА взял на себя ответственность за убийство Баума, представляет ее совсем в дрянном свете.
— Ну, и?
И лишь только я закрываю глаза, могучая, слепая сила возносит меня до небес и тут же швыряет в бездонную пропасть. Отнятые у людей воспоминания мечутся в воздухе, как черные, уродливые вороны — камнем я лечу сквозь их стаю… глубже, еще глубже. Призрачные образы давно умерших родителей и детей бросаются мне в лицо, глумливые рожи обманщиков и негодяев кружатся бесконечным хороводом. Впитанные за три века чужие воспоминания бьются в моей груди, нарушая биение сердца, грузно ударяясь в ребра… Господи, почему я никогда ничего не забываю?!
— Предположим, что именно это было целью преступления. Как только вы ушли, мне доставили полный доклад из Лисберна. Убийца — опытный профессионал, можно в этом не сомневаться. Хладнокровный, безжалостный, тщательно рассчитывающий свои шаги, но в то же время не убивающий всех, встретившихся у него на пути.
А в самом низу, под слоями чужой памяти, затаилось еще одно воспоминание, мое собственное — самое черное, самое тяжелое. То, что уже триста лет гонит меня по ночам в город… я силюсь открыть глаза, вырваться на волю, но оно наваливается сверху, не дает дышать.
— Да, да, мне это тоже пришло в голову. Ведь он пощадил почтальона Лири, хотя знал, что оставляет свидетеля.
— Этот факт меня крайне заинтересовал, поэтому я ввел запрос в наш главный компьютер. — Фокс открыл папку, которую держал под мышкой. — Есть пять случаев, когда свидетелей убийств заставляли проглатывать подобные капсулы под дулом пистолета. Впервые такой случай зафиксирован в 1975 году в Омаге.
Я вижу высокого худого человека, скачущего по горной тропе, беспрестанно погоняющего коня. На одежде путника — слой заморской пыли; в притороченном к седлу мешке — изделия заморских мастеров: платиновые серьги для любящей жены, фарфоровая кукла для любимой дочери. Наконец он видит свой дом — под сенью сосен, у подножия водопада. Но почему завяли цветы перед крыльцом?… Почему разбросанные по траве игрушки потускнели, будто лежали под солнцем много дней?
Фергюсон стал изучать содержимое папки, потом поднял глаза на Фокса.
Всадник спешивается, привязывает поводья к перилам крыльца — звеня шпорами, вбегает в дом. Но никто не встречает его. Странный тухло-сладкий запах не дает дышать, дурманит голову.
— Но в двух случаях жертвами становились католики. Я принимаю версию об одном убийце, но тогда это никак не вяжется с вашей теорией, что целью убийства Баума была дискредитация ИРА.
Влекомый запахом, путник входит в спальню и видит жену: лицо женщины застыло в гримасе страха и отвращения, на шее — ожерелье из синяков, обнаженное тело покрыто трупными пятнами. Изорванная одежда валяется на полу…
— Посмотрите внимательней, сэр, прошу вас. В каждом случае описание убийцы совпадает. Черный вязаный шлем и черный анорак. Всегда использует «вальтер». В трех случаях скрывался с места преступления на мотоцикле. Эти детали я ввел в компьютер по отдельности. Все убийства с участием мотоциклистов, когда применялись пистолеты системы «вальтер». Все наложил на описание преступника.
Я стараюсь вырваться из липких объятий воспоминания, но оно сильнее меня… тянет меня обратно. Я вижу, как путник вбегает в детскую и глядит на окровавленную постель дочери… горло мое стягивает судорога, по щекам текут бессильные слезы.
— И что получилось?
Хотел бы я, чтобы кто-нибудь стер мои воспоминания…
Фокс вынул не один листок, а целых два.
— По крайней мере около тридцати убийств после семьдесят пятого года, в которых присутствовали упомянутые факторы. И где-то десять — сходных по почерку.
ВИДЕОДРОМ
Фергюсон быстро просмотрел распечатки.
— Боже ты мой! — прошептал он. — Убивали и католиков, и протестантов. Ничего не понимаю.
ИНТЕРВЬЮ
— Поймете, если посмотрите на личности убитых, сэр. Во всех случаях, когда ответственность брала на себя ИРА, результат представлял ее в негативном свете.
«Продукт наивного содержания»
— И то же самое, когда ответственность брали на себя протестантские организации, да?
Молодежная комедия «Зови меня джинн» довольно широко прошла по экранам Москвы и других городов России и Украины, проданы права на прокат фильма в другие страны… Это неплохое достижение для сказочно-фантастической картины российского производства. О своем фильме рассказывает режиссер Илья ХОТИНЕНКО.
— Верно, сэр, хотя ИРА, конечно, замешана гораздо чаще, чем другие. Еще одно: если вы обратите внимание на даты убийств, то заметите, что они чаще всего совершались, когда дела шли на поправку или же принималась какая-нибудь важная политическая инициатива по выходу из кризиса.
Фергюсон сидел, не сводя глаз с листов распечатки.
— Кому первому пришла в голову мысль снять кино про джинна?
— То есть, вы хотите сказать, что это действует какой-то сумасшедший убийца-одиночка, поставивший перед собой цель продолжать кровопролитие в Ирландии?
— Авторы идеи фильма Валерий Былинский и Николай Анашкин принесли на студию сценарий. Он был запущен в разработку, пригласили меня и опытного сценариста Илью Аренева.
— Совершенно верно. Только я отнюдь не считаю его сумасшедшим. Мне кажется, что он просто на деле претворяет в жизнь известные принципы Маркса-Ленина о революционной ситуации. Хаос, беспорядки, страх. Все это абсолютно необходимо для свержения правительства, пытающегося навести хоть какой-то порядок. И бессмысленная борьба растягивается на годы и годы, и мы никогда не найдем приемлемого выхода.
— Сюжет картины основывается на каком-нибудь литературном произведении или оригинален?
Фергюсон с интересом взглянул на капитана.
— По крайней мере, на «Хоттабыча» он не похож… Три студента в канун Нового года скучают: денег нет и празднество не получается. Вдруг один из них открывает банку с газировкой, и оттуда возникает джинн — в костюме сноубордиста и с бейсбольной битой, весь такой крутой и навороченный. Ура, все идеи могут быть реализованы! Но джинн (его роль играет режиссер фильма «Бумер» Петр Буслов) не так уж прост — если он что-то материализует, то это «что-то» где-то исчезает. Таким образом у наших героев появляются «ограбленные» недоброжелатели. Начинается заваруха в индийских пляжных пейзажах…
— Все факты уже были в компьютере. Мы просто никогда правильно не формулировали задачу. Если бы мы так сделали, то вся эта дьявольская схема всплыла бы гораздо раньше.
— А зачем надо было ехать для съемок в Индию? Не проще было отправиться, скажем, в Сочи?
— Да, думаю, вы правы. — Фергюсон погрузился в размышления.
— Но ведь это джинн!!! Как он может поехать в Сочи? С ним можно полететь на Луну, перенестись в Рио-де-Жанейро, в Антарктиду, ну, или в Индию, на Гоа!
— Она существует, сэр. Это неоспоримый факт. В этом я не сомневаюсь. И есть еще кое-что, способное в общих чертах объяснить сложившуюся ситуацию.
— Большинство молодежных комедий нарочито реалистично, а юмор в них не поднимается выше пояса… Насколько, по-вашему, современной молодежи близка фантастическая условность?
— Ладно уж, говорите.