Глубокий сочный голос Алвира ответил:

– И ты, друг мой. Магия повержена тоже. Где теперь твой Глава Магов? И Совет Кво? Эта хвастливая магия...

Они прошли мимо – бордовая и коричневая фигуры.

«Тут он прав, – устало подумал Руди, – может быть, я и не образован, но я не дурак. Как лагерь беженцев или колыбель новой цивилизации этот город погиб».

Он осмотрел безмолвную площадь. Вчера тут можно было продать недвижимость по пятьдесят долларов за квадратный фут. Теперь это был обанкротившийся рынок, грязь, состоящая из земли, дождя и пролитой крови.

Он узнал некоторых других, идущих через площадь на собрание Совета. Это были аристократы Королевства, которых люди показывали ему, – Господи, неужели это было только вчера? – когда он слонялся по Карсту, ни о чем в мире не заботясь, изучая расположение города. Он узнал пару наместников Королевства, которые направлялись в Гей на помощь последнему королю и потом отступили в Карст, – молодой белокурый атлет и огромный, покрытый шрамами старик, выглядевший, как Джон Вейн, играющий ноттингемского шерифа; Янус из стражи, в чистой черной форме, но побитый, как ирландский коп после потасовки ночью в пятницу, с черными глазами и красным рубцом сбоку на лице; аббатиса Джованнин, опирающаяся на руку сопровождающего священника, и пара растерянных местных купцов, которые торговали на черном рынке едой и водой, когда из-за нехватки пищи поднимались цены.

Руди взглянул на затененный угол у фонтана. Совет может длиться большую часть дня – они должны определить дальнейший план действий, прежде чем снова наступит ночь. Руди подумал, удастся ли ему перехватить Ингольда, когда это кончится, чтобы, может быть, посмотреть, нет ли какого-нибудь способа вернуться без того, чтобы позволить всем Даркам в мире последовать за ними через Пустоту. Возможно, Глава Магов, Лохиро из Кво, может иметь какие-нибудь идеи на этот счет – он был, в конце концов, шефом Ингольда, – если они сумеют найти этого парня, вот в чем дело.

Но потом Руди заметил на площади еще одно знакомое лицо, и все раздумья улетучились у него из головы. Теперь она была одета в черный бархат вместо вчерашнего простого белого платья; с волосами, заплетенными и кольцеобразно свернутыми аккуратными блестящими петлями, девушка выглядела на несколько лет старше. Она напоминала ему молодую яблоню в первом цветении, изящная, парящая в воздухе, грациозная, как танцовщица.

Он спустился по ступенькам навстречу ей.

– Я вижу, ты в порядке, – сказал он. – Извини, что не смог вернуться за тобой сам, но в тот момент все, что я хотел – это найти какой-нибудь укромный уголок и поспать.

Она застенчиво улыбнулась ему.

– Все в порядке. Люди, которых послал Алвир, без труда нашли то место. И после того, что ты сделал прошлой ночью, мне было бы стыдно, если бы ты вместо сна ходил за мной и проверял, не попала ли я в новую беду, – она выглядела усталой и напряженной, более хрупкой, чем в прошлую ночь. Руди чувствовал, что может поднять ее одной рукой. – Я обязана тебе своей жизнью, а Тир – дважды.

– Да, гм, я все еще думаю, это был сумасшедший трюк – бежать в то первое помещение. Перед тем как я пошел за тобой, следовало бы проверить, все ли в порядке у меня с головой.

– Я говорила тебе однажды, что ты смелый, – она улыбнулась, дразня. – Теперь ты ведь не можешь этого отрицать.

– Черта с два, – осклабился Руди.

Фиалковые глаза девушки прищурились.

– Даже когда ты шел за мной по лестнице?

– О, черт, я не мог позволить тебе идти одной, – он посмотрел на нее в замешательстве с минуту, вспоминая ужас той продуваемой ветром открытой галереи и адских лабиринтов подземелий. – Ты должна была заботиться о ребенке, чтобы вернуться за ним в такой обстановке.

Она взяла его за руку, короткое пожатие ее пальцев было слабым и теплым.

– Да, действительно, – просто сказала она. – Тир мой сын. Если бы я одна умерла прошлой ночью, это могло ничего не значить ни для кого. Но я всегда буду благодарна тебе за его спасение.

Она повернулась и пошла вверх по ступенькам, двигаясь с живой легкостью танцовщицы. Стражники у входа приветствовали ее изящным поклоном, и она исчезла в тенях огромных дверей, оставив Руди стоять с открытым ртом в грязи площади.

Казарма стражи в задней части города когда-то была конюшенным двором какой-то огромной виллы. Для опытного глаза Джил слишком усложненная отделка гербов на надвратном помещении и оконные амбразуры говорили о шальных деньгах и страшном комплексе неполноценности нувориша. С того места, где она лежала на наспех устроенной кровати из сена и позаимствованных плащей, страдая от слабости и боли, выглядывая из туманных голубых теней на импровизированные казармы, в холодном дневном свете была видна большая часть двора.

Свет скупо освещал это место. Пристройка, которая протянулась вдоль трех сторон каменной стены двора, была наскоро переделана в казармы, и доспехи, оружие, скатки примерно семидесяти стражников в беспорядке валялись среди тюков с фуражом. В середине двора блестела липкая жирная грязь. В углу у фонтана кто-то готовил овсяную кашу, и дым, разносимый ветром, резал глаза Джил. На грязном пространстве открытой земли тренировались порядка сорока стражников, пот стекал по их лицам.

Но работали они отлично. Даже на неопытный взгляд Джил, скорость и координация казались очевидными, это были профессиональные воины, элитный корпус. Лежа здесь большую часть дня, Джил видела, как они приходили с дежурства, знала, что все они сражались ночью и многие, как она, ранены.

В суматохе прошлой ночи она заметила, что лишь немногие из убитых были стражниками, и теперь поняла почему: скорость, выносливость и мгновенная реакция профессионалов были отработаны у них до автоматизма. Они тренировались с расщепленными деревянными клинками, подобными японским «синаи», – оружием, которое не убивало и не увечило, но оставляло ужасные синяки. Ни у кого не было доспехов или хотя бы щита. Джил смотрела на них с благоговейным страхом и пониманием.

– О чем ты думаешь? – спросил суровый голос. Посмотрев вверх, она увидела стоящего рядом Ледяного Сокола, едва различимого в тени.

– Насчет этого? – она показала на движущиеся фигуры и далекий стук деревянных клинков.

Он кивнул, бледные глаза были холодны.

– Это необходимо для достижения совершенства, – сказала она, смотря на быстрые, изящные движения воинов. – Не так ли?

Ледяной Сокол пожал плечами, но в серебряных глубинах его глаз мелькнул задумчивый блеск.

– Если у тебя есть шанс выжить благодаря только одному удару, – заметил он, – пусть уж лучше он будет совершенным. Как твоя рука?

Она утомленно покачала головой, не желая думать о боли.

– Как глупо, – сказала она. В месте перевязки грязно-коричневое пятно проступало через рваный рукав рубашки, снятой с трупа. – Я устала, но это, очевидно, должно было случиться.

Высокий юноша прислонился к стене и заложил пальцы за перевязь меча жестом, общим у стражников.

– Ты действовала неплохо, – сказал он ей. – У тебя есть сноровка, талант своего рода. Я лично не думал, что ты продержишься дольше первого боя. Новички не выдерживают. У тебя есть инстинкт убивать.

– Что? – воскликнула Джил, скорее удивленная, чем испуганная, хотя, по зрелому размышлении, она думала, что должна была быть испугана больше.

– Среди моих людей, я имею в виду, – сказал Ледяной Сокол своим бесцветным тихим голосом, – это похвала. Убить – значит выжить в бою. Убить – значит очень хотеть жить, – он смотрел на серый день, обхватив колено длинными тонкими руками. – В Королевстве думают, что такие мысли недопустимы. Возможно, твой народ тоже так думает. И они говорят, что стражники – безумцы; и со своей стороны, они, может быть, правы.

«Может быть, – подумала Джил. – Может быть...»

Конечно, так оно и выглядело со стороны. Эти усилия, эта потребность редко находила понимание большее, чем понимал Руди, почему она ушла из дома и от семьи ради, прямо скажем, абстрактных удовольствий учебы. С такой точки зрения это, конечно, было своего рода безумием.

Маленький лысый человек шел среди сражающихся, разглядывая каждого блестящими карими глазками. Он остановился как раз за Сейей, почесывая свою коротко подстриженную коричневую бороду и наблюдая за ее схваткой с другим стражником примерно ее роста и веса. Она делала выпады и парировала. Когда Сейя двинулась вперед для нового удара, он легко шагнул и поставил ей подножку, опрокинув ее без церемоний в грязь.

– Крепче стойку, – предупредил он ее, потом повернулся и пошел дальше.

Сейя медленно поднялась на ноги, вытерла грязь с лица и продолжила бой.

– Очень немногие, – продолжал мягкий голос Ледяного Сокола, – понимают это. Очень немногие имеют этот инстинкт жизни, это осознание пика совершенства. Может, поэтому стражников всегда было очень мало, – он взглянул на нее с вызовом. – Ты вступила бы в стражу?

Джил почувствовала медленный прилив крови к лицу, учащение пульса. Она долго молчала, прежде чем ответить:

– Ты имеешь в виду остаться здесь и быть стражником?

– У нас не хватает стражников.

Она снова замолчала, хотя какое-то странное напряжение прошло по ее мышцам, и смятение охватило сердце. Джил посмотрела на маленького бородатого лысого человека на площади, невозмутимо шагавшего между взмахами клинков, чтобы согнуть пополам высокого стражника одним ударом, легко шагнуть назад с почти сверхъестественной точностью и двинуться дальше, поправить следующую жертву. Наконец она произнесла:

– Я не могу.

– Конечно, – это было все, что сказал Ледяной Сокол.

– Я возвращаюсь назад, в мою страну.

Он посмотрел на нее и поднял бесцветную бровь.

– Я сожалею, – пробормотала она.

– Гнифт тоже будет сожалеть, когда услышит об этом, – сказал Ледяной Сокол.

– Гнифт?

Он показал на лысого человека на площади.

– Он инструктор стражников. Он видел тебя в подвалах Гея и прошлой ночью. Гнифт говорит, из тебя может выйти толк.

Она покачала головой.

– Если я останусь, – сказала она, – моя смерть будет только вопросом времени.

– Это всегда, – заметил Ледяной Сокол, – только вопрос времени. Но ты права. – Он взглянул на другую тень, замаячившую под низкой, крытой дранкой крышей.

– Эй, Джил, – Руди сел на тюк сена рядом с ней. – Они сказали, что ты ранена. Тебе лучше?

Она пожала плечами, что заставило ее невольно поморщиться.

– Я жива, а это главное.

В полумраке Руди казался ей потрепанным и потертым, разрисованная куртка покрыта грязью и обгорелой слизью, длинные волосы – грязные от пота, однако ему удалось где-то достать бритву, и он был уже не такой заросший, как вчера. Хотя, подумала Джил, она вряд ли выглядит намного лучше.

– Заседание их Совета кончилось, – сообщил он ей, с интересом разглядывая сырой унылый двор перед собой. – Я полагаю, Ингольд должен быть где-нибудь поблизости, и это самое время поговорить с ним о нашем возвращении.

Из теней высокой надвратной башни во двор вышли несколько человек. Алвир, Джованнин, Янус и высокий, покрытый шрамами наместник, о котором кто-то сказал, что это Томек Тиркенсон, правитель Геттлсанда на юго-западе. Плащ канцлера огромным кровавым пятном выделялся на фоне серого пасмурного дня, а его звучный голос ясно доносился до них троих в тени казарм.

– ...женщина скорее поверит во что угодно, чем в то, что обрекла собственного ребенка на смерть. Я не говорю, что он подменил принца, если принц был убит Тьмой, а только то, что он мог легко это сделать.

– С какой целью? – спросила аббатиса голосом, подобным скрипу костей какого-нибудь животного.

Под белизной бинтов лицо Януса покраснело. Даже на расстоянии Джил заметила опасный блеск в этих карих человечье-медвежьих глазах.

Алвир пожал плечами.

– Действительно – с какой целью? – небрежно сказал он. – Но человек, который спас принца, будет иметь намного больше уважения, чем тот, кто не мог его спасти, особенно когда становится ясно, что его магия не очень действенна против Тьмы. Благодарность королевы может далеко пойти, укрепляя его позиции в новом правительстве. Канцлер королевства – недурной шаг для человека, который начал жизнь рабом в Алкетче.

С горящим от гнева лицом Янус начал говорить, но тут Ледяной Сокол, который отделился от навеса и неторопливо направился к группе, коснулся рукава командира и отвлек его внимание в момент, который мог стать опасным. Он говорил тихо, Алвир и Джованнин слушали с особым любопытством. Джил увидела, как длинная тонкая рука Ледяного Сокола указывает в ее направлении.

Алвир поднял красивые брови.

– Возвращение назад? – спросил он удивленно, его глубокий мелодичный голос ясно разнесся по открытому двору. – Это не то, что мне говорили.

Не было нужды спрашивать, о ком шла речь. Джил почувствовала, как леденеет от шока. Она отбросила плащи, под которыми лежала, поднялась на ноги и пересекла двор, задыхаясь; каждый шаг отдавался болью в ее руке. Алвир видел ее и ждал с задумчивым выражением васильковых глаз.

– Что вам сказали? – спросила Джил.

Брови снова взметнулись, ее окинули холодным взглядом, помятую, перепачканную кровью, посягнувшую на его безукоризненное величие, выражая безмолвное сожаление тем, что Ингольд водит дружбу с людьми такого сорта.

– Что Ингольд не может или не хочет позволить вам вернуться в вашу страну. Несомненно, он говорил вам об этом.

– Почему? – настаивал Руди. Он торопливо подошел, незамеченный, вслед за Джил.

Алвир пожал плечами.

– Спросите его, если он все еще в Карсте. Дело в том, что ему свойственно внезапно появляться и исчезать. Я не видел его с тех пор, как он покинул Совет.

– Где он? – тихо спросила Джил. Она в первый раз разговаривала с Алвиром, в первый раз высокий канцлер обращал на нее внимание, хотя в ее сознании с ним ассоциировалась какая-то тревога.

– Дитя мое, понятия не имею.

– Он стоял в воротах, – проворчал наместник Тиркенсон, его большая смуглая рука указала на узкое укрепление, перекрывавшее ворота двора. – Я не слышал, чтобы он покинул город.

Джил повернулась на каблуках в направлении к маленькой двери надвратной башни.

– Джил-Шалос! – позвал ее обратно голос Алвира. Невольно она остановилась, подчинившись командным ноткам в его тоне. Ветер развевал плащ великана, кровавые рубины сверкали на его руках. – Нет сомнений, у него есть веские основания на все, что он делает, дитя мое. Но остерегайся его. То, что он делает, он делает в своих собственных целях. Но нам они неизвестны.

Джил встретилась глазами с Алвиром, словно она никогда раньше не видела отчетливо его лица, и теперь рассматривала гордые, чувственные черты, словно для того, чтобы запомнить их. Она почувствовала, что дрожит от сдерживаемого гнева, а руки ее сжались, как на рукоятке меча.

– Все люди имеют свои цели, мой господин Алвир, – спокойно сказала она.

Она развернулась и пошла прочь, Руди последовал за ней.

Алвир смотрел, как они исчезли в черной щели дверей башни. Он почувствовал ненависть Джил, но Алвиру было не привыкать к ненависти подчиненных. Он печально покачал головой и тут же забыл о Джил.

Ни Джил, ни Руди не проронили ни слова, когда поднимались по черной винтовой лестнице. Она привела их в комнату едва ли шире, чем сам проход за воротами; кривые окна с круглыми стеклами пропускали лишь холодную белизну света и затуманивали расплывчатые цвета и формы. Помещение напоминало жилище привратника, хотя теперь использовалось наверняка под склад продовольствия стражи. Мешки с мукой и овсом стояли вдоль стен, как тюки с песком на пристани, перемежаясь с покрытыми воском алыми кругами сыра. За кучей этой провизии в дальнем конце комнаты лежали одеяло и шерстяной ковер; маленький узел с вещами, включая чистую мантию, книгу и пару вязаных голубых рукавиц, был свернут в футе от этой грубой кровати, Ингольд сидел на единственном стуле у южного окна, неподвижный, как изваяние. Холодный белый свет из окна делал его похожим на черно-белую фотографию, безжалостно выгравировав глубокие линии возраста и усталости и пометив маленькими зарубками теней шрамы у него на руках.

Джил начала говорить, потом увидела, что он смотрит на драгоценный камень, лежавший на подоконнике, пристально разглядывая центральную грань геммы, словно выискивая какой-то образ в центре кристалла.

Он взглянул на них с улыбкой.

– Входите, – пригласил колдун.

Они осторожно пробрались через беспорядок комнаты к маленькому участку чистого пола у кровати колдуна. Потом устроились на мешках и бочонках. Джил сказала:

– Алвир говорит, что вы не отправите нас обратно.

Ингольд вздохнул, но не отвел взгляд.

– Боюсь, он прав.

Она глубоко вздохнула, боль, страх и ужас сметались у нее в сердце. Подавляя эмоции внутренним молчанием, которое она не могла позволить себе нарушить, Джил спокойно спросила:

– Навсегда?

– На несколько месяцев, – сказал колдун.

Она медленно выдохнула.

– О\'кей, – и встала, чтобы уйти.

Ингольд взял ее за руку.

– Сядь, – мягко сказал он.

Она попыталась, не отвечая, отбросить его руку, но та оказалась очень сильной.

– Пожалуйста.

Она обернулась, холодная и злая, потом, взглянув вниз, увидела в его голубых глазах то, чего никогда не ожидала увидеть – боль от ее гнева. Она смягчилась.

– Пожалуйста, Джил.

С минуту она стояла перед ним, его пальцы сомкнулись на ее запястье, словно он боялся, что если отпустит ее, то, может, уже никогда не увидит снова.

«И, может быть, – подумала Джил, – он будет прав».

Она снова увидела картины своего бреда: теплые яркие образы другой жизни, другого мира, друзья и учеба, которой она мечтала посвятить жизнь, далекие от нее и отгороженные какой-то темной ужасной фигурой, которая могла быть Тьмой, а могла быть и Ингольдом. Проекты, планы, диссертация – все летело ко всем чертям. Ярость переполняла ее, как сухой, безмолвный жар.

Руди встревоженно сказал:

– Месяцы – слишком долгий срок для игры в пятнашки с Тьмой.

– Сожалею, – сказал Ингольд, взглянув на Джил.

Дрожа от усилия, она подавила в себе ярость. Без этой поддержки все напряжение покинуло ее тело. Ингольд вежливо усадил Джил на кровать рядом с собой. Она не сопротивлялась.

– Мне надо было поговорить с тобой до Совета, – тихо сказал Ингольд. – Я боялся, что это произойдет.

Джил все еще ничего не говорила, но Руди рискнул:

– Вы сказали что-то об этом вчера утром, когда отбывали в Гей со стражниками. Насчет того, что если появится Тьма, мы, может быть, не сможем вернуться.

– Да, – сказал Ингольд, – я боялся этого все время. Однажды я говорил тебе, Джил, что наши миры лежат очень близко. Достаточно близко, чтобы спящий нечаянно переступил через черту, как ты. Достаточно близко, чтобы я быстро перешагнул из одного мира в другой, как человек, шагающий меж складками занавеса. Со временем эта близость уменьшится, когда сочетание между мирами подойдет к концу. К этому времени, невзирая на Тьму, я могу вполне безопасно отправить вас обратно. Я воспринимаю Пустоту всегда и подсознательно, как чувствую погоду. В первый раз я пересек ее, чтобы поговорить с тобой в твоей квартире. Я отдавал себе отчет в слабости ее структуры поблизости от воздвигнутого мной прохода. Даже тогда я боялся. Дарки не понимают Пустоты, но, я думаю, они первые ощутили ее существование. И после этого они наблюдали. Во второй раз я пересек ее, покидая сражение во Дворце Гея, и чувствовал, что один Дарк последовал за мной. Проход, который я сделал, привел к целой серии разрывов в Пустоте. Большинство их не годилось бы для человека, но Тьма со своей особой материальной природой была способна использовать по меньшей мере один. Вот почему я пытался удалить вас из хижины, Джил. Но воистину вы оба были слишком упрямы, чтобы уйти.

– Я была упрямой? – негодующе начала Джил. – Это вы были упрямым...

– Эй, если бы ты сказал мне правду...

– Я сказал тебе правду, – ответил колдун Руди. – Ты просто не поверил мне.

– Да, ну... – его ворчание стихло.

Ингольд продолжал.

– Я чувствовал, что отправить вас назад вчера было бы на грани риска. Но теперь это не подлежит обсуждению. Тот единственный Дарк, что последовал за мной, укрепил их знание Пустоты. И теперь им известно, что люди существуют в мире и по ту сторону.

– Как вы сообразили это? – доска бочки скрипнула, когда Руди сменил позу, сев скрестив ноги, опершись испачканными кислотой рукавами на колени. – Тот, который последовал за вами, благополучно поджарился. Он никогда не вернется обратно, чтобы рассказать.

– Ему этого не требовалось. – Ингольд повернулся к Джил. – Ты видела прошлой ночью, как сражаются Дарки, скорость, с какой они двигаются и меняют форму. Как действуют связи между ними, я не уверен, но то, что узнал один, не сомневаюсь, потом узнают они все. Если мы ослабим структуру Пустоты так, что несколько из них пройдут за тобой и Руди, – если, как я подозреваю, их знание событий скорее одновременное, чем сводное, – это будет только вопросом времени для них – самим научиться создавать проход через Пустоту. Как хранитель Пустоты я несу за нее ответственность. В настоящее время я не могу подвергнуть угрозе ваш мир, посылая вас обратно.

В наступившей тишине слабо доносился голос Януса со двора. Где-то лаяла собака. Свет в комнате угасал по мере того, как сумерки опускались на разгромленный город.

Руди спросил:

– И что мы можем сделать?

– Ждать, – сказал Ингольд. – Подождать до зимы, когда наши миры достаточно удалятся друг от друга, чтобы позволить безопасное пересечение. Или подождать, пока я смогу поговорить с Архимагом Лохиро.

Джил подняла глаза:

– Вы раньше говорили о нем.

Колдун кивнул.

– Он Глава Совета в Кво, предводитель всемирной магии. Его знание отличается от моего, а сила – выше. Если кто-нибудь может помочь нам, то это он. Прежде чем Дарки ворвались в Гей, до той ночи, когда я разговаривал с тобой, Джил, я говорил с Лохиро. Он сказал мне, что Совет Магов и, конечно, все маги на Западе Мира собираются вместе в Кво. Магия есть знание. Собрав вместе всю магию, все знание, всю силу, мы можем найти способ защититься от Тьмы. А до этого времени, сказал он, он окружит Кво стенами из воздуха и превратит его в крепость, которую не сокрушит никакая Тьма. Там они будут в безопасности, из этой крепости они выйдут в свет. – Когда Ингольд цитировал эти слова, его глаза потеряли часть своей резкости и голос изменился, подражая голосу другого человека. – И с тех пор, дети мои, я ничего не слышал. Я искал... – он тронул кристалл, лежащий на подоконнике у его локтя, и грани его тускло вспыхнули на свету. – Временами казалось, что мне удается разглядеть холмы над городом или очертания Башни Форна, поднимающейся из тумана. Но я не услышал ни слова – ни от Лохиро, ни от кого другого из колдунов. Они окружены чарами, ограждены заклинаниями. Итак, их надо искать, и лишь колдун может найти их.

Джил тихо сказала:

– Когда вы покинете нас?

Ингольд сверкнул глазами в ее сторону, они снова стали ярче и живей.

– Не сразу, – протянул он. – Но мы оставим Карст. Завтра на рассвете Алвир поведет людей на юг к старому Убежищу Дейра в Ренвете на Перевале Сарда. Вы, может, слышали, как мы говорили об этом на Совете. Это древняя крепость, построенная для защиты от Тьмы много тысяч лет назад, во время первого нашествия Тьмы. Это будет долгий путь и тяжелый. Но в Ренвете вы будете в безопасности, как нигде в этом мире. Я пойду с обозом в Ренвет. Хотя я больше не считаюсь членом Регентского Совета, но все еще держу обет, данный Элдору перед его смертью. Я пообещал доставить принца Тира в безопасное место, и хочу и должен это сделать, желает того Алвир или нет. Боюсь, дети мои, что вы связали себя с отверженным.

– Пошел он к черту, этот Алвир, – коротко ругнулась Джил.

Ингольд покачал головой.

– У этого человека свои цели, – сказал он. – Но он натыкается на меня – незваного. По дороге в Ренвет Тир будет в постоянной опасности от Тьмы. Я не могу покинуть его. Но Ренвет станет для меня лишь остановкой, первым отрезком большого путешествия.

– Ну, смотрите, – сказал Руди, немного поразмыслив, – если мы пойдем с вами в Кво, не могли бы вы отправить нас обратно оттуда? Если там так безопасно, это будет тем местом, куда Дарки не смогут проникнуть.

– Действительно, – согласился Ингольд, – но это если вы доберетесь до Кво. А я не советовал бы отправляться в такое путешествие. В расцвете могущества Королевства немногие отважились бы пересечь равнину и пустыню зимой. Это около двух тысяч миль через необитаемые земли. Вдобавок к Тьме, мы будем в опасности от Белых Рейдеров, варварского племени, которое столетиями ведет кровавую войну на окраинах Королевства.

– Но вы-то идете, – упорствовал Руди.

Тупые иссеченные пальцы Ингольда играли кристаллом на подоконнике.

– И вы можете быть в безопасности, путешествуя со мной. Но, поверьте, ваши шансы увидеть свой мир будут намного больше, если вы останетесь в Убежище Дейра.

Джил молча, обхватив тонкими руками колено, пыталась представить эту крепость среди гор, вообразить недели и месяцы, проведенные там в одиночестве. Господи, опять одиночество... Она стиснула зубы:

– Но вы вернетесь за нами?

– Я перенес вас в этот мир против вашей воли, – тихо сказал Ингольд. Он положил свои руки на ее, тепло его прикосновения прошло сквозь нее, согревая, как это было всегда, своей жизненной силой. – Хотя бы по одной этой причине я отвечаю за вас. Лохиро мог бы дать вам более убедительный ответ, чем я. Может такое случиться, что он сумеет вернуться со мной в Убежище.

– Да уж, – с сомнением сказал Руди. – Но что, если вы не сможете найти магов? Что если они закрылись так крепко, что вам не удастся проникнуть внутрь? Что, если... Предположим, что Глава Магов умер? – он не хотел этого говорить, раз Ингольд, казалось, исходил из того, что Лохиро был жив, но нахмуренные брови Ингольда означали скорее раздумье, чем тревогу или раздражение.

– Это возможно, – медленно сказал Ингольд. – Я думал и об этом, – последние отблески сумерек отразились на его густых белых бровях, когда они сдвинулись к переносице. – Чары, окружающие Кво, могут скрыть его, но, я думаю, я узнал бы. Я знаю, что смогу.

– Как? – удивленно спросил Руди.

– Я просто смогу. Потому что он Глава Магов, а я – колдун.

– Поэтому Алвир изгнал вас из Совета? – спросила Джил, вспомнив холодные глаза Джованнин и то, как Алвир говорил об Ингольде в воротах. – Потому что вы колдун?

Ингольд улыбнулся и покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Мы с Алвиром старые враги. Ему никогда не нравилась моя дружба с Элдором. И, боюсь, он никогда не простит мне то, что я был прав насчет опасности, нависшей над Карстом. Алвир, как вы могли догадаться, не особо разделял мысль отступить в Убежище. Убежища – это крепости, защищенные по большей части против Тьмы, но с ограниченным полем действия. Отступить туда – значит лишить Королевство надежды на восстановление и перечеркнуть тысячи лет человеческой цивилизации. Такая судьба неизбежна в изолированном обществе, где транспорт и связь ограничены продолжительностью дневного света; культура придет в упадок, утвердится узость сознания, человеческие воззрения уйдут от городской терпимости по отношению ко всем людским потребностям к своего рода мелкой ограниченности, которая не может смотреть дальше пределов собственных полей. Как ты знаешь из собственных исследований, Джил, частное право порождает враждебность из своих собственных недр. Раздробленная Церковь захиреет, ее священники и теологи выродятся в священных писцов, освоивших курс таинств для сварливых суеверных крестьян. Боюсь, что и магия тоже пострадает, все более опошленная мелкими заклинаниями, теряя перспективу главной линии развития своей техники. Все, что требует организованной структуры знания, исчезнет – университеты, медицина, обучение любому виду искусств. Элдор был образован и видел это, он знал, что произошло раньше, через собственные воспоминания о долгих годах суеверия, мрака и первобытных страхов людей, которым все время угрожало Неизвестное. Алвир и Джованнин видят, как это происходит, и знают, что если один раз позволить централизованной власти выскользнуть из рук, ничто уже ее не вернет. И поэтому Кво может быть единственной нашей надеждой.

Руди с любопытством наклонил голову.

– Алвир говорил о каком-то плане – насчет приобретения союзников для наступления на Логова Тьмы. Это еще в силе?

– Да, – слабо сказал Ингольд. – Он послал на юг, в великую Империю Алкетч, за помощью для своей попытки, и, я не сомневаюсь, он ее получит.

Вялая подавленная нотка в его голосе насторожила Руди, он поднял глаза от кристалла, который лениво вертел в пальцах, направляя его на остатки сумеречного света.

– Неплохая идея, – признал он.

Ингольд пожал плечами.

– А я думаю, ничего не выйдет, – сказал он, – по двум причинам. Первая – это то, что наша цивилизация почти разрушена, что бы мы ни говорили. Даже если бы мы отогнали Тьму, к какому новому миру Света мы придем? Я видел в кристалле, что опустошения Тьмы на юге намного меньше, чем здесь. Империя Алкетч – все еще сильная держава. Они могут помочь нам в наступлении Алвира, и потом, когда остатки войск Королевства примут на себя главный удар, Алкетч немедленно схватит землю, оставшуюся без населения и защиты. Алвир променяет смерть на рабство, и еще неизвестно, какая участь хуже.

Голубые глаза сверкнули под густыми бровями.

– Я знаю Алкетч, видите ли, – спокойно продолжал колдун. – Южная Империя давно домогается этих земель на севере. Я знаю Алкетч – и я знаю Тьму. Алвир много говорит о вещах, о которых приходится лишь верить мне на слово. Он прав. Насчет Тьмы приходится верить мне на слово, теперь, когда Элдора нет и единственный наследник мужского пола Дома Дейра слишком мал, чтобы разговаривать. И я знаю, что вторгнувшиеся в Логово наверняка потерпят поражение. Я был в Логове. Я видел Тьму в их городах под землей.

Колдун оперся спиной о стену за ним. Вся комната тонула в сумерках. Его голос был тихим, далеким, уводящим слушателей в другое время и место.

– Давным-давно я был заклинателем в одной деревне. О, это было далеко отсюда, в Геттлсанде. Это была большая деревня, но не настолько большая, чтобы наместник Геттлсанда вздумал бы искать меня там. Я на самом деле скрывался, но это уже другая история. Племена дуиков беспорядочно бродят по этой части страны. Они предпочитают пустые равнины, но прячутся в холмах, и известно, что иногда уносят маленьких детей. Один ребенок старейшины моей деревни исчез, и я шел по следу племени похитителей детей ночь и день по холмам. В пещере на гребне предгорий по ту сторону пустынной цепи гор я в первый раз увидел одного из Дарков. Была ночь. Существо стекло с потолка пещеры, к которому прилипло, и пожрало старого мужчину из дуиков, укрывавшегося там. Оно не догадывалось о моем присутствии. Тогда я знал о Дарках из книг, которые читал, и из древних легенд, дошедших до меня, как этот драгоценный камень, от моего наставника Рефа. Я понял, что это может быть уцелевший Дарк, и мне пришло в голову, что разрозненные группы этих существ, которые когда-то сокрушили человечество, а потом исчезли с лица земли, могут все еще скрываться в своих цитаделях в горах и пустыне. А так как я патологически любознателен – я всегда был таким, – то последовал за ним через мрак вниз по тоннелям, таким крутым, что должен был цепляться за стены и пол, чтобы не соскользнуть в черноту. Я помню, как подумал, что Дарки столь сильно боятся, что обрекли себя на такую жизнь ради собственной безопасности. Я следовал за маленьким Дарком – потому что он стелился по полу и был примерно лишь такой величины, – он показал руками, – глубже и глубже в недра земли, ползая, карабкаясь и цепляясь, чтобы удержаться. И, вы знаете, в этот момент я почти сочувствовал исчезнувшим Даркам за их, как я полагал, изгнание. Потом я увидел, что тоннель расширяется в стороны, и открылся вид на их... город.

Голос старика был гипнотический, глаза смотрели вдаль мимо этой маленькой сумеречной комнаты.

– Там было совершенно темно, конечно, – продолжил он. – Я хорошо вижу в темноте. Пещера подо мной, должно быть, шла примерно на милю, простираясь вниз назад и дальше вглубь земли. Тоннель, в котором я лежал, терялся в тенях. Сталактиты на потолке, насколько я мог видеть, были черны от тел Дарков, облепивших их; клацанье когтей об известняк походило на звук града. А внизу стены, справа от меня, на уровне пола, виднелся вход в другой проход, достаточно большой, чтобы по нему мог пройти человек. Там был настоящий поток входивших и выходивших из-под земли. Я знал, что под этой пещерой была другая, такая же или больше, а под ней, возможно, еще одна. Это был только один, протянувшийся на мили во все направления, возможно, даже не самый большой из их городов в центре пустыни.

Воспоминания об ужасе, нахлынувшем на Ингольда, отразились на его лице: он выглядел, как какой-нибудь ветхозаветный пророк, наделенный знанием о падении цивилизации и бессильный предотвратить его. Руди знал, что старик не видел ни их, ни комнату, а безбрежную пещеру темноты и опять чувствовал шок от первого осознания того, что непостижимо многочисленные полчища Дарков все еще жили в чреве Земли – не в изгнании, не против воли, а потому, что это было избранное ими место обитания. И что ничто не могло предотвратить их выхода наружу, как это уже было однажды.

Голос Руди нарушил тишину, воцарившуюся после рассказа колдуна.

– Вы говорили, что они были на потолке той пещеры, – сказал он. – А что было на полу?

Ингольд встретился с ним глазами, потемневшими от воспоминаний и почти гневными от вопроса Руди – гневными оттого, что тот уже наполовину угадал.

– Они имели свои... стада и паству, – неохотно сказал он и этим бы и ограничился, но глаза молодого человека требовали договорить. – Мутированные, приспособившиеся, переродившиеся после бесчисленных поколений жизни во тьме. Я знал тогда, что человеческие существа были их обычной пищей.

– Вот зачем лестницы, – задумчиво сказал Руди. – Тьме не нужны лестницы – у них нет ног. Они могут вести дуиков...

– Эти были не дуики, – сказал Ингольд. – Они были людьми – своего рода, – он вздрогнул, отгоняя воспоминания. – Но, видите ли, дети мои, всех армий в мире вряд ли хватит для того, что предлагает Алвир. Все, чего можно добиться вторжением, – это обескровить последние силы Королевства и оставить слишком мало людей для того, чтобы защитить двери своих домов от Империи Алкетч или от Тьмы. Другой выход – отступить в Убежища и позволить цивилизации угаснуть, в надежде, что однажды Тьма уйдет, – едва ли более приемлемое предложение; но в такой обстановке я буквально не вижу третьего пути. Даже Алвиру пришлось понять, что мы не можем просто избегать их, и не похоже, что Дарки добровольно станут вегетарианцами. Итак, вы видите, – тихо заключил он, – я должен найти Лохиро, и побыстрее. Если не сделаю этого, нам придется выбирать худшее из зол. Магия долго хранила свои знания в уединенной башне на берегах Восточного Океана, вдали от мира, обучая, ставя опыты, уравновешивая себя в тихом центре движущегося Космоса, – сила, работающая над совершенствованием силы, знание – над углублением знания. Все закономерно – нет случайных событий. Может быть, вся история магии была только ради этого конца: спасти нас от Тьмы.

– Если она сможет, – тихо сказал Руди и вернул ему обратно драгоценный камень.

– Если она сможет, – согласился Ингольд.

Темнота сгустилась. Слабый серый дождь косо лил на остатки города Карст, разбрызгивая темную гладь луж в густой грязи двора, покрывая пятнами балки и соломенные крыши выступающих навесов. Жгучие ветры дули с гор, обволакивая сырой плащ Джил вокруг лодыжек, когда они с Руди шли через двор.

– Три месяца, – ворчал Руди, поднимая голову под ливнем, чтобы осмотреть руины города, руины цивилизации, построившей его. – Господи, если до нас не доберется Тьма, мы за это время замерзнем насмерть.

Загремел далекий гром, как гул пушек. Джил искала убежище от дождя в темноте казарм, между тем как Руди пересек двор там, где, судя по всему, находилась кухня.

Стражники двигались вокруг него, темные прозрачные фигуры, братство меча, их черные туники были помечены белыми четырехлистниками – эмблемами их отряда. Голоса людей едва пробивались сквозь монотонный шум дождя.

Сильные руки коснулись ее плеч. Бесцветный голос промурлыкал:

– Джил-Шалос?

Она взглянула на руки, коснувшиеся ее щеки: длинные и тонкие пальцы были мозолистыми и узловатыми от меча. За черным пятном туники и концов кисточек белых кос она увидела тонкое лицо, смотревшее на нее холодными безразличными глазами. Из-за спины появились две другие тени и встали по обе стороны от нее.

Наставник фехтования Гнифт взял ее руку и прижал к своей груди, пламенно изображая страсть:

– О, жемчужина моего сердца, – приветствовал он ее.

Джил засмеялась, оттолкнув его руку. Она ни разу не говорила с наставником и, конечно, испытывала благоговейный страх, наблюдая, как он тренирует стражников. Но его шутка расслабила ее. Сейя помалкивала с легкой улыбкой. Она, очевидно, давно была знакома с притворными ухаживаниями Гнифта.

– Что ты хочешь? – спросила Джил, все еще улыбаясь, стесняясь их и уже странно чувствуя себя как дома. За то короткое время, что она их знала, Сейя и Ледяной Сокол – и теперь, очевидно, Гнифт тоже – приняли ее, какая она есть. Джил редко чувствовала себя так уютно даже среди своих приятелей – студентов университета.

Далекий свет костра окрасил красным гладкий купол головы Гнифта: его лысина была как тонзура, волосы по бокам густо спускались вниз почти до воротничка. Под выступом бровей карие глаза были яркими, быстрыми, очень живыми. Он спокойно сказал в ответ:

– Тебя.

И церемонно протянул сверток, который был спрятан у него под полой. Развернув его, Джил нашла выцветшую черную тунику, домотканую рубаху и бриджи, накидку и ремень с кинжалом. Все было помечено белым четырехлистником – знаком стражи.

9

Ночью ни один звук не коснулся внешних стен, кроме монотонного унылого шума дождя. Поужинав кашей с сыром, Джил заняла свое место среди стражников в первом карауле в Городском Зале. Беженцы, сгрудившиеся под защитой этой огромной полупустой пещеры, кланялись ей с уважением, как всем стражникам.

Руди заметил перемену в ней, когда позже сам зашел в дымный сумрак зала; это озадачило его, потому что его знание женщин, как оказалось, ограничивалось очень узкой средой.

– Поговори насчет того, чтобы выступать в первых рядах, – заметил он.

Джил улыбнулась. Она обнаружила, что мнение Руди теперь значило для нее намного меньше, чем раньше.

– Мы все в первых рядах, – ровно ответила она. – И, разумеется, с оружием в руках.

– Ты видела, как их тренируют? – он чуть-чуть поежился.

– Дешевая страховка.

Но оба они знали – вовсе не это побудило ее принять предложение Гнифта вступить в этот элитный корпус, хотя ни Джил, ни Руди не были вполне уверены в истинной причине.

В сумерках огромный зал бодрствовал; обошлось без шумных ссор, какими отличались прежние дни. Побоище в Карсте сломило дух тех, кто выжил, убедило их, как и их властителей, что бежать все равно некуда.

Руди удивился, увидев, сколь многие выжили. Некоторых он просто узнавал, как старых знакомых: вот толстяк, что был с садовыми граблями прошлой ночью, и пара упрямых баб, с которыми он болтал вчера в лесу; в углу примостились стайка русоголовых детей, смотревших на спящую женщину, которая, похоже, была их опекуншей. Те, кто, отбившись от своих, весь день прятались в лесах, теперь входили в зал по одному и по двое, как и люди, потерявшие свои семьи, укрывавшиеся в других домах города. С поста Джил у двери она и Руди видели, как они входили в зал, всех возрастов – от подростков до едва передвигающих ноги старцев; входили и медленно пробирались мимо маленьких групп, увязывавших свои жалкие пожитки, вглядываясь в лица людей. Очень редко ищущий находил тех, кого искал тут, были и слезы, и восклицания, и вопросы, и снова и снова слезы. Чаще тот, кто искал, уходил ни с чем. Один полный мужчина средних лет в грязных остатках некогда роскошной широкой черной туники и бриджах искал по залу почти два часа; потом сел на одну из куч разбитой и выброшенной утвари и тряпья у двери и зарыдал; на него было больно смотреть.

Руди совсем замерз и упал духом к тому времени, когда русоволосая стражница Сейя вышла к ним из тени огромной лестницы, ее лицо было напряженным и суровым.

– Кто-нибудь из вас знает, где может быть Ингольд? – тихо спросила она. – Нам нужен его совет. Там наверху больной человек.

– Он, должно быть, в башне, – предположила Джил.

Руди сказал:

– Я посмотрю.

Он пересек главную площадь, где порывистый свет факелов золотил рябившую под дождем грязь. Старый фонтан, до краев наполненный водой, выплескивал эбонитовые волны через край с подветренной стороны. Ледяной ветер лизал его ноги под сырым развевающимся краем подобранного плаща. Даже Дарки, решил он, не выйдут наружу в такой ливень.

Золотое сияние вело его к воротам двора. Кто-то, забравшись в старую конюшню, играл на струнном инструменте и пел:

Моя любовь – как весеннее утро,Взлетающий быстрый сокол,И я, голубь, полечу под нимСкользить по дорогам летнего неба...

Это была простая любовная песня со словами надежды, света, но мелодия была полна тоски и горькой печали, голос певца почти тонул в шуме дождя. Руди вошел в темную щель двери и поднялся по предательской лестнице, ведомый слабым светом, что сочился сверху. Ингольд был один в узкой комнате. Тусклый голубоватый отблеск света от шара лежал на его голове, касаясь углов брови, носа и плоского треугольника скулы, погружая все остальное в тень. Кристалл на подоконнике осветил круг его собственных цветных отражений.

Тишина и мир царили в этой комнате. Какое-то время Руди топтался на пороге, не желая прерывать медитацию Ингольда. Он видел глаза колдуна и знал, что старик созерцает что-то в глубине кристалла, яркого и чистого, как маленькое пламя. Руди знал, что его голос, его вторжение разобьют глубокое, полное молчание, которое делало возможным концентрацию. Поэтому он ждал, и тишина комнаты просачивалась в его сердце, как глубокий покой сна.

Через некоторое время Ингольд поднял голову.

– Я тебе нужен?

Огонь над его лицом стал сильнее, серебря спутанные волосы и бороду там, где они вздымались под углом к выступающему подбородку; свет расширился, выхватывая темные формы мешков и бочонков, разбросанного тростника и опилок на полу, случайных узоров трещин и теней на каменном потолке.

Руди кивнул, с сожалением разбивая молчание комнаты.

– Там наверху, в зале, больной, – тихо сказал он. – Полагаю, ему очень худо.

Ингольд вздохнул и поднялся, отряхивая свои просторные одеяния.

– Я опасался этого, – сказал он.

Он взял кристалл, закутался в свою темную мантию, набросил капюшон на голову и пошел к двери; свет перемещался за ним.

– Ингольд?

Колдун вопросительно поднял брови.

Руди колебался, чувствуя, что вопрос будет глупым, но, тем не менее, спросил:

– Как вы делаете это? – он указал на слабое обрамление света. – Как вызываете свет?

Старик вытянул открытую руку, сияние переместилось к нему на ладонь.

– Вы знаете, что это, и вызываете это, – ответил он тихим и ясным голосом. Сияние в его руке усиливалось, белое и чистое, делаясь ярче и ярче, пока Руди отвел глаза. Теперь он видел собственную тень, огромную и черную на камнях стены.

– Вы знаете его настоящее название и что это из себя представляет, – продолжал колдун, – и вы называете это его истинным именем. Это так же просто, как сорвать цветок, растущий на другой стороне изгороди. – На фоне белого сияния зашевелились тени, Руди обернулся и увидел сильные пальцы старика, сжавшие свет. Мгновение лучи пробивались между костяшками, потом яркость помутнела и исчезла. Блуждающий светлячок колдовского огня, висевший над головой Ингольда, теперь опускался перед ними вниз по чернильной лестнице, освещая их ноги.

– Нет контакта с Кво? – спросил Руди через минуту.

Ингольд улыбнулся его словам.

– Как ты сказал, нет контакта.

Руди, оглянувшись на крепкого седовласого старого колдуна, вспомнил, что именно этот человек создал ту искусную иллюзию понимания чужих языков; он снова увидел Ингольда, идущего навстречу Тьме в подвалах, безоружного, но в полном сиянии своего величия.

– Они все такие, как вы? – внезапно спросил он. – Колдуны? Другие колдуны?

Ингольд хитро улыбнулся.

– Нет, слава Богу, нет. Колдуны в действительности очень индивидуальны. Мы созданы такими, какие есть, как воины, барды или крестьяне, мы совсем не похожи.

– А Лохиро – Архимаг, Мастер Совета Кво? – Руди было трудно представить себе человека, которого Ингольд назовет «мастер». Он удивлялся, как этот упрямый старый бродяга уживается с Главой мировой магии.

– А-а, – улыбнулся Ингольд. – Хороший вопрос. Не найдется двух людей, знающих его, которые дали бы похожий ответ. Говорят, что он, как дракон, в смысле, что он самый дерзкий и коварный, самый смелый и расчетливый – и, как дракон, он кажется тем, кто видит его, извергающим свет и пламя. Надеюсь, у тебя будет возможность самому судить о нем.

Он задержался в дверях. По ту сторону лежал двор, затопленный проливным дождем; слева от них – тень ворот, а за ними – разрушенная улица. Водосточная канава в центре ее ревела, как плотина водяной мельницы. Земля на площади превратилась в засасывающую чавкающую грязь. Руди спросил:

– Вы любите его?

– Я бы не доверил ему свою жизнь, – тихо ответил Ингольд. – Я люблю его, как если бы он был моим сыном.

Потом он повернулся, и его сутулая помятая фигура в мантии с капюшоном исчезла в тени улицы. Руди смотрел, как он пропадает в мокрой темноте, и ему казалось, что сейчас Ингольд в первый раз дал прямой ответ о своих личных чувствах. Промокший капюшон старика заблестел, когда он проходил мимо освещенного окна далеко внизу по улочке. Свет был тусклым от мягкого сияния свечи или затененной лампы. Глаза Руди задержались на окне, и он увидел колеблющуюся тень, мелькнувшую за стеклом.

Руди знал это окно. Секунду спустя он подумал: «Что за черт? Почему бы и нет?».

Он вышел из укрытия ворот и быстро пошел под дождем по черной улице.

Альда встревоженно посмотрела вверх, когда он постучал в дверь ее палаты. Потом она узнала его, и ее фиолетовые глаза потемнели от счастья.

– Привет.

– Здорово, – он нерешительно вошел в комнату, чувствуя себя неуютно от мертвой тишины дома. Сама комната была в диком беспорядке: кровать, стулья и пол были завалены одеждой, книгами и разным снаряжением, тусклые кровавые рубины сверкали на паре гребешков в тени, рядом лежали белые перчатки, как сморщенные вывернутые кисти рук. Сама Минальда была одета в белое платье, в котором он ее встретил в первый раз; оно, очевидно, было любимым, как у Джил, подумал Руди, старая пара джинсов. Ее черные распущенные волосы красиво вились по хрупким плечам.

– Я зашел посмотреть, может, нужно помочь в сборах?

– Это мило с твоей стороны, – она улыбнулась. – Но, боюсь, мне нужны не руки, а еще одна голова. Этот хаос... – она сделала красноречивый жест, указывая на беспорядок вокруг.

Послышался громкий стук тяжелых туфель в зале за ним, и коренастая толстая женщина, которую Руди помнит на террасе – «Боже мой, это было только вчера вечером?» – торопливо вошла, волоча за собой маленький ящик и неся кипу пустых мешков, переброшенных через руку. Она наградила его испепеляющим взглядом и промолчала, обратившись к Альде:

– Это все, что я смогла найти, Ваше Величество, и будь я проклята, если думаю, что у нас еще останется место в повозке.

– Прекрасно, Медда, – улыбнулась Альда, забирая у нее мешки. – Это чудо, что ты смогла отыскать их в таком беспорядке. Спасибо.

Старая женщина была растрогана.

– Да, это правда, в доме разгром, и я едва смогла найти это. Что с вами будет, Ваше Величество, я не знаю. Придется ехать на телеге, просто одетой и все такое. Как мы доберемся до Ренвета живыми – не представляю.

– Мы доберемся, – тихо сказала девушка. – Алвир нас не оставит.

Молча, так и не взглянув на Руди, Медда поспешила за угол, где стала сворачивать одеяла и простыни, плотно набивая их в мешки. Альда вернулась к своим делам, складывая огромную массу обгорелого бордового бархата, в котором Руди узнал плащ Алвира, надетый в тот день.

– В основном это вещи Алвира, – объяснила она Руди, кивая на груду плащей, туник и мантий, наполовину скрывших большую кровать. – Он просил меня разобрать эту одежду. Трудно решить, что взять, а что оставить, – она отложила плащ и подняла стеганое одеяло с вышитыми звездами, его цвета менялись и рябили. Руди подошел, чтобы помочь, он умел обращаться с бельем, и Альда благодарно улыбнулась.

– Ну, для меня собраться – пара пустяков, – сказал он. – Все, что у меня есть, это одеяло, ложка и то, что на мне. Для королевы ты путешествуешь, прямо скажем, налегке.

Она улыбнулась ему и отбросила волосы с лица.

– Ты видел повозку, в которой я поеду? Она размером с эту кровать. Обычно со мной не так мало багажа; куда бы я ни шла, я всегда, кажется, брала повозки вещей, книг, одежды и запасные плащи, теннисные ракетки и шахматы. Моя служанка берет... – внезапно ее голос прервался на этих словах, как будто она физически споткнулась на быстром бегу. Голос был тонким, дрожащим, когда она закончила фразу. – Моя служанка обычно брала больше, чем это. В дальних путешествиях у меня была мебель, постели, столовые приборы и окна...

– Окна?

– Конечно, – она посмотрела на него с искренним удивлением, забыв на секунду, как забывал Ледяной Сокол, разговаривая с Джил, что он был из другого мира, чужой на этой земле. – Ты знаешь, сколько стоят большие стекла? Даже мы, знатные, должны брать с собой окна, когда путешествуем. Мы не можем позволить себе застеклить все окна во всех наших домах, – она улыбнулась выражению понимания, появившегося на его лице. Немного печально Альда продолжала: – Но не думаю, что нам понадобятся окна в Убежище Дейра.

– Что это такое? – спросил Руди. – Убежище, я имею в виду.

Она покачала головой.

– Я, правда, не знаю. Я никогда там не была. Правители Королевства покинули Ренвет так давно, там никогда не было даже охотничьего домика. До тех пор, пока... Элдор... – она опять заколебалась, словно не желая произносить его имя. – Пока король не побывал в нем несколько лет назад, чтобы опять расположить там гарнизон, я думаю, короли Дарвета не посещали его в течение поколений. Но они помнили о нем. Мой дед тоже помнил.

– Твой дед?

– О да. Наш Дом, Дом Бес, происходит от Дейра из Ренвета, нисходящая линия. Время от времени у наших родичей пробуждаются воспоминания, иногда через сотни лет. Дед говорил, что помнил главным образом темноту в Убежище, дым и запах. Он рассказывал, что сохранил воспоминания об извивающихся проходах, освещенных лампами на сале, и шатких старых самодельных лестницах, ведущих вверх и вниз в темноту. Он помнил, как сам, или Дейр, или кто-то из предков шел через коридоры Убежища, не зная, день это был или ночь, лето или зима, потому что там всегда светили лампы. Когда он говорил об этом, – продолжала она, ее руки остановились, неподвижные и белые на фоне цветов платья, которое она держала, – я почти видела это, все было так близко к нему. Я видела лестницы, идущие вверх, как строительные леса, и мерцающий блеск на камне. Я чувствовала запах, сырой и тяжелый, как старые одеяла и грязная одежда; ощущала темноту. Тяжело будет жить при свете одних лишь факелов.

– Всегда – это долго, – сказал Руди, и Минальда отвернулась.

Они еще немного поговорили об Убежище, о Дворце Гея, о мелких делах, составлявших жизнь королевы государства Дарвет. Огонь угасал в открытой жаровне, согревавшей комнату, пламя играло в маленьком ровном сиянии алых углей, мягкие запахи камфарного дерева и лимонного саше исходили от свернутых одежд.

– Боюсь, многое придется оставить, – вздохнула Альда. – У нас всего три повозки и одна из них – для архива Королевства, – теперь она сидела на полу, перебирая книгу за книгой из маленькой стопки рядом с ней. Огонь факелов играл на их инкрустированных переплетах и золотил, словно теплым загаром, нежную кожу ее подбородка и плеч. – Мне бы хотелось взять их все, но некоторые из них ужасно фривольные. Книги так тяжелы, и те, что мы берем, должны быть действительно серьезными, по философии и теологии. Они вполне могут оказаться единственными книгами, которые будут у нас в Убежище многие годы.