Вот только вернуть все назад он не хотел. Она была трогательна, как мокрый цветок. Испуганные глаза, умолявшие его — мужчину — найти единственное спасение для них обоих, спровоцировавшие его на приступ нежности, острой, словно физическая боль. Если бы она все-таки убежала... ведь кинулся бы следом, по кустам, наперерез, чтобы удержать ее силой. Сейчас, после того, как он сделал ее счастливой, насколько мог, и поневоле — несчастной, мерки были уже чуточку другими, чем даже когда они стояли в Тавире, глаза в глаза, и чуть не ножи приставив к горлу друг друга.

Ливень, внезапный и сильный, хлынул в один из дней, в Тавире, застав их обоих на террасе. Девушка, весело и испуганно взвизгнув, убежала спасаться под крышу, как то, в сущности, свойственно девушкам, а он остался, подставив холодным, хлещущим с неба струям упрямый лоб и грудь. Тем самым напоминая себе, что он есть существо земное в той же степени, что небесное, и испытывая по этому поводу дикое веселье.

Ливень был свирепым, вода заливала глаза, Рубен не видел ничего, кроме бесформенных пятен разных оттенков серого, и даже захлебывался, смеясь сам себе. И даже не помнил точно, когда обнаружилось, что босым на досках настила он стоит не один, что, прижимаясь к нему, обнимая, укрываясь за ним от дождя, такое же насквозь мокрое, хрупкое, почти обнаженное, дрожит...

И только тогда стало пронзительно ясно, что дождь ледяной, и как легко причинить ей боль, и как невозможно... Сгрести в охапку, втащить, слабо отбивающуюся, в дом, затолкать под обжигающий душ, где целовать до самозабвения...

Помилуйте, я хочу всего лишь письмо. Сойдет и пустой файл, я сам придумаю, что могло там быть, был бы подписан.

Отец сказал бы, на этот раз ты с наживкой заглотил и крючок.

Ты не космический истребитель, и не мужчина, по правде говоря, если боишься принять своею грудью этот залп.

Басовитый вопросительный мяв вернул комэска в Н-18. Тринадцатый, опираясь лапами о койку, запрашивал разрешения обратиться. За сценой пристально наблюдали десять пар глаз. Улле Ренн, штатный почесыватель, был занят. Вспомнив, как это делал Вале, Рубен неуверенно пощекотал пальцем пушистое горлышко. Вероятно, зря, потому что бобтэйл понял его превратно, мгновенно запрыгнув комэску па живот. К счастью, форменные футболки — белого цвета. Улле, к примеру, приходилось охаживать комбинезон липким роллером не по разу в день.

Командирский считыватель тихонько пискнул и подмигнул зеленым. В самый раз, и возразить-то нечего.

— Время для спорта, Шельмы!

* * *

В спортивном зале палубы Н круглые сутки горели белые люминесцентные лампы. Тени от них были резкими, и даже знакомые лица в их свете выглядели странно. И еще он был совершенно пуст. Шельмы оставались одной из немногих эскадрилий, которые еще соблюдали график тренировок: слишком большие нагрузки приходились на пилотов в последнее время, и по доброй воле сюда приходили единицы. Рубен соблюдал строгость в этом вопросе. Продолжительное «напряженное лежание» в кокпитах вкупе с гравитационными перегрузками, перемежаемое бесцельным валянием, вело к атрофии мышц и остеохондрозам. Поддерживаемые в тонусе, Черные Шельмы поднимались по боевой тревоге относительно легко. Ну а еще это эффективно помогало против вредных и пустых мыслей. И против гормонов. А куда ж без них?

В этот раз Рубен подсуетился и захватил кольца сам, послав в сторону остолбеневшего Магне ослепительную улыбку. Кто не успел, тот опоздал, дружище! Полюбуйся, братец-Шельма, что может на снаряде мастер.

«Ракушка» в ухо, глаза — прикрыть. На этот раз в мозг наливалась музыка из старых фильмов: Лей, Морриконе, многочисленные «Бурные воды» Мориа, замысловатые фламенко Пако де Лусии. Тело превратилось в тугой клубок напряженных мышц, сладко тянущих, но — живых. Хорошо чувствовать себя живым.

Рубен с детства любил кольца. В сущности, вся его мускулатура была сформирована ими. Упражнения на кольцах отвечали его подсознательному стремлению к совершенству. Именно здесь особенно видно, если ты чего-то не можешь. Или можешь недостаточно хорошо. К тому же, закрывая глаза, он мог оказаться в любой обстановке — по желанию, сколько хватит воображения, а воображения ему хватало всегда. И потом, взметывая в воздух пластичное тело, послушное единственно его воле, не осуществлял ли он снова и снова, в еще одной доступной ему форме самое непреодолимое желание мужчины — летать? То, что он, покуда жив, никогда не сможет исполнять вполсилы.

Безликой, ко всему равнодушной силе гравитации Эстергази противостояли всегда и норовили обмануть уже в том возрасте, когда заучивали свое имя. Она олицетворяла для Эстергази понятие рока — а в рок они не верили!

Что— то изменилось в его чувстве пространства, в расстановке фигур, пробежали какие-то искры, биотоки мозга даже музыку окрасили в тревожные тона. Что-то, словом, было неладно и настойчиво выдергивало комэска из гиперпространства нирваны. Сопротивлялся, сколько мог, противостоя внутреннему дискомфорту, и даже стиснул зубы, но упражнения в борьбе с самим собой удовольствия уже не доставляли. Рубен довершил оборот, открыл глаза и спрыгнул па пол.

Кроме него, оказывается, никто не занимался. Шельмы стояли у избранных снарядов, напряженные плечи и спины говорили сами за себя, и только Вале, взмостившийся на брусья, глядел на всех свысока. На лице его — неслыханное дело! — был нарисован живейший интерес. Рубен поспешно выковырял из уха «ракушку».

— ... гарем старается, лижет из кожи вон...

— А вы тоже постарайтесь, глядишь — и вам позволим! — счастливый дар Магне Далена все на свете обращать в шутку.

Пятеро Кинжалов — Гросса нет среди них! — стояли у самого входа. Видимо, тоже зашли покрутиться-побоксировать, злой гормон погонять, ан занято. И не кем попало.

— Плюнуть некуда, чтоб в Шельму не попасть.

А вот лица у них нехорошие. Рубен, в конце концов прекрасно понимал Гросса, чья ненависть была исключительно классовой, своего рода крестовым походом, да в общем — обычная детская толкотня в песочнице в извечных попытках установить иерархию самцов, И хотя Кинжалы никогда не упускали случая показать в сторону Шельм «большой зуб», сам ритуал показывания зуба стал уже чем-то совершенно рядовым. Сопровождаемая диким хохотом, весь «Фреки» облетела реплика очнувшегося под капельницей Гросса: «Эстергази, чтоб он был здоров... триста раз... поймаю — пришибу!» Рубен, когда ее довели до его сведения, посмеявшись, посчитал инцидент исчерпанным. Или, точнее сказать, переведенным в сферу профессионального соперничества: кто больше уродов привезет.

Надо признаться, за последнее время в общем зачете Шельмы несколько раз пребольно нащелкали ближайших соперников по носам, то бишь по уязвимой гордости. Легко догадаться, чья эскадрилья служила в приватных разговорах Кинжалов притчей во языцех и первопричиной всех бед. К тому же Кинжалы неистово обожали своего комэска, и с этой точки зрения любой ушат помоев на князька Эстергази воспринимался ими делом благим, вроде священной мести за обиду, нанесенную кумиру. «Эстергази, мать его» звучало у них органично, как имя собственное.

Ненависть Ланге, командира Синего звена, была животной, необъяснимой и — совершенно индивидуальной. Не сказать, чтобы чувство это было для Эстергази внове, более того, процентов у десяти мужской части общества, с которыми он встречался в узких коридорах, примерно это чувство он и вызывал. Как с ним справляться — до сих пор оставалось для него неразрешимым психологическим ребусом. Ланге напоминал ему быка с выкаченными белками, мир которого подернут кровью. Пахнуло курсантской юностью, когда один пятерым с такими глазами он старался не попадаться. А в банде из пятерых такого и одного достаточно. И собой не управляют, и противника не считают. Бешенство заразно.

Гросса тут — предусмотрительно? — не было, и если эскадрильи сцепятся, отвечать придется старшему по званию из тех, кто тут есть. Ну-ка, догадайтесь с одного раза!

Откровенно говоря, он помедлил, прежде чем протолкаться вперед. Не мог придумать слов, чтобы успокоить тех, кого приводил в свирепое бычье бешенство один его вид, да что там вид — одна мысль о его благоденствии.

— Ребята, — окликнул их Вале со своего насеста. — У вас, я вижу, проблема? Хотите об этом... хммм... поговорить?

Фраза из арсенала психоаналитика Синклера, причем перепетая уморительно точно, обратила к нему шестнадцать пар недоумевающих глаз. Сидя на одном брусе и упираясь ступнями в другой, озаренный общим вниманием, парень буквально лучился. Рубен заподозрил недоброе, но промолчал, потому что сказать все равно было нечего.

— Древний мудрец доктор Фауст... или Фрейд?... поправьте, если ошибусь... — начал Иоханнес, наклоняясь вперед, грудью к выставленному колену, — толковал симпатии и антипатии, а также прочие влечения, склонности и движения души в зависимости от так называемых индивидуальных комплексов. Отложим в памяти этот момент и пойдем дальше. Чуть более поздние исследования показали, что человек, как это ни прискорбно, есть всего лишь совокупность сложных химических соединений. Ну, или это нам льстит думать, будто они достаточно сложные. Состояние каковых соединений друг относительно друга...

— Что он несет?

Рубен с изумлением обнаружил, что обзавелся колпаком-невидимкой. Быки, что стояли против него, склонив рога, и только арену копытом не рыли, определенно его не видели. Нет, конечно, тореадор по-прежнему тут присутствовал, но только в поле их зрения теперь попала ярко-красная мулета.

— В толк не возьму... но Фрейда к добру не поминают.

В пользу этого пункта Рубен бы голову прозакладывал.

— ...регулируется так называемыми гормонами. Серотонин, к примеру, заведует счастьем, кортизон — ужасом, адреналин — возбуждением, тестостерон — мужеством, эстроген... ну, это вам не грозит. У меня, — Вале запустил пальцы в нагрудный кармашек, — есть то, что вам поможет.

Даже Шельмы затаили дыхание. Помочь в этом случае, по разумению Рубена, могла только немедленная боевая тревога.

В руке фокусника появилась алюминиевая пластина с десятком больших таблеток. Белых и круглых.

— Контрасекс! — радостно возвестил Вале. — Тринадцатый с удовольствием поделится с братьями по оружию!

Может, он и еще что-нибудь хотел сказать. Опустив рога к земле, быки ринулись к брусьям, а Шельмы — наперерез. Их было все-таки больше, даже если не брать в расчет как боевую единицу самого Вале. Тем более, он и не подумал покинуть насест, рискуя, что снаряд опрокинут вместе с ним самим. Нападавших остановил, разумеется, не численный перевес противника и не присутствие старшего офицера. А исключительно одно то, что невозможно же идти врукопашную с безудержно, словно от щекотки, хохочущим противником.

— Стойте! — рявкнул Ланге. — Шельмам еще укажут их место, рано или поздно, и я буду в этом участвовать. А этого, — он ткнул пальцем, будто ставил точку или, скорее, восклицательный знак, — я объявляю лишенным мира!

Вале фыркнул носом в колени.

— Мужики, чё-то вы больно всерьез... — начал Дален.

У него, как предполагал Рубен, как раз были самые верные шансы на одном языке сговориться с эскадрильей, организованной по принципу фабричной банды. Сам-то Магне в этом направлении даже и не думал, с гордостью считая себя стопроцентной Шельмой.

* * *

Очередная передышка, которая могла продлиться то ли пять минут, то ли пять часов. Ожидание тревоги изматывало почище боев. Шельмы лежали по койкам, большей частью молча. Свет был притушен, к вящему удовольствию комэска, который, пользуясь случаем, занимался дыхательной гимнастикой. Точнее, выполнял единственное упражнение — дышал глубже. На три счета глубокий очищающий выдох, чтобы почувствовать, как слипаются стенки легких. Пауза. На три счета вдох на полную емкость груди, так, что больно даже. Магне научил, и оказалось, что штука полезная, унимает сердцебиение, и грудь не так давит. Давило, правда, довольно сильно. На груди уютно свернулось пять кило кошатины. Тринадцатый, истинный Шельма по духу, моментально разобрался, кто в стае главный самец, и одному ему выражал пиетет. Стоило Рубену отлучиться по делам эскадрильи — бобтэйл немедленно отправлялся изъявлять верноподданнические чувства Ренну. Однако как только комэск появлялся в дверях — кот вспоминал о присяге. Так и получилось, что если Рубен его не сгонял, Тринадцатый устраивался у него на животе или груди, или в сгибе коленей, если комэск спал на боку. Сегодня шевелиться было особенно лень, и Рубен, лежа плашмя, отрешенно внимал восторгам Трине в адрес Аниты Козмо, ее сросшихся черных бровей и глубокого проникновенного баска. Были у Аниты, ясное дело, и другие достоинства: как большинство звезд, огребавших популярность в отзывчивой и непритязательной армейской среде, сценические костюмы она носила достаточно неумеренные. Особенной славой пользовался ее комби-купальник из черной кожи-флекс. В отличие от Мэри Зеро, уже столько лет мусолившей образ покинутой бэби-блондинки, Анита пела о «страстных и пряных ночах». Поклонником Мэри Зеро у Шельм числился Танно Риккен, а брат за него охотно и весело отлаивался от шуточек в адрес «естественной мужской страсти защитить и обогреть». Магне, без которого не обходился ни один треп «о бабах», полагал, что если есть пара нежных бедрышек, то прочее зависит уже только от систем наведения. Впрочем, эскадрилья давно уже была в курсе насчет валькирии его собственной мечты. Блондинка его роста, на каблуках-платформах, в коротком облегающем платье — непременно голубом! — мускулистая, с резкими движениями и непременно — непременно! — с длинными волосами, забранными в «хвост». Магне до мелочей продумал образ вожделенной богини — а Содд уверял, что даже и реплики за нее! — и даже уверения, что блондинки дороги\" и даже комсостав стоит за ними в очередь, не могли сбить его с взятого курса.

Вот, кажется, как нас прикладывает, впору вовсе о женщинах забыть. Ан нет. Первыми пали барьеры самоограничений. И хотя любой из нас способен сейчас спать с женщиной только исключительно буквально, едва ли в часы относительного покоя кто-то может не думать о них.

Что до Рубена, он подозревал, что обе дивы суть цифровые манекены, и голоса их спроектированы с учетом рекомендаций психотерапевта и биотоков среднестатистического армейского мозга. В любом случае они вызывали у него желаний не больше, чем дешевые латексные модели на батарейках из каталога «Все для холостых». Если... нет, правильно будет сказать, когда он вернется, у него есть название авиакомпании... имя... и лицо.

— Эстергази! — в раздвижные двери Н-18 всунулась голова Гринлоу. — Ты не в курсе? В умывалке твоего пилота бьют!

Взвились — куда там боевой тревоге! Тринадцатый, оскорбленный в лучших чувствах, еще висел в воздухе, вздыбившись и растопырив лапы, а Шельмы уже грохотали по кишке коридора в сторону палубного санузла.

Бента Вангелис, оказавшийся шустрее прочих, влетел в умывалку первым, поскользнулся на кафельном полу — ах, эта вода! — и выехал на середину, отчаянно балансируя руками. Следом ввалились и прочие.

Ох, какое плохое дело. Их было трое. Вале хрипел и извивался, а закрученное на шее полотенце не оставляло ему ничего другого. Рубен хорошо знал этакое полотенце. Посредством точно такого же полотенца на первом курсе двое старших предприняли попытку выразить отношение к месту Эстергази возле трона. Если удачно его набросить, отпадает необходимость держать жертву — так судорожно она вцепляется обеими руками в удавку. Важно также как следует прогнуть ее назад, удерживая в миллиметре от падения. Человеку, чей мозг стремительно теряет связь с телом, кажется, что, потеряв равновесие, он сломает себе позвонки. Иоханнес был к этому близок: лицо побагровело, глаза закатились до белков. Один держал, запрокидывая Шельму назад, двое других жестоко и унизительно точно избивали его скрученными в жгуты мокрыми полотенцами. Тяжелыми, как дубинки.

После короткой схватки Шельмы выложили три тела в аккуратный ряд, прямо в лужу на полу. Трине, Йодль и кто-то из Риккенов устроились у них на спинах, придерживая локти в районе лопаток. Тощие мосластые предплечья Содда торчали из засученных рукавов. Улле Ренн выглядел настроенным весьма решительно, хотя угрозу в его случае представляли разве что ботинки на ногах.

Вале, опираясь на локоть, заходился в кашле. Дален неуверенно стоял над ним: то ли поднимать, то ли дать очухаться. Единственный, кто, ступив на порог, не сделал ни единого движения, был Рубен. Старший офицер среди присутствующих, имевший право «поднять и двигать вопрос».

Коридор за спинами рассыпался гулкой дробью многих ног, па пороге вырос Гросс собственной персоной и еще восемь его пилотов: те, что числились в остатке.

— Что, Эстергази... Что за... дерьмо?

Вале наконец собрал себя в кучку. Дален помог ему подняться, но Иоханнес оттолкнул его руку и, шатаясь, побрел в ближайшую кабинку. Там его громко вырвало. Ни на кого не глядя, с видимым усилием дотащился до питьевого фонтанчика и, зачерпнув ладонью, сполоснул рот. Все молча смотрели на него.

— Иоханнес, ты хочешь, чтобы я дал делу законный ход? — Голос был совершенно чужим, холодным, сухим и таким презрительно-княжеским, каким и от рождения ни разу не был. — Должен предупредить, если он скажет «да», я покончу с тобой, как с комэском и добьюсь расформирования твоей уличной банды.

Вале покачал головой, хотя и видно было, что через силу. Против самого себя Рубен вздохнул с облегчением. Помимо писаного Устава, в армии, само собой, есть и неписаный. Не выносить на вышестоящее начальство то, что... словом, можно не выносить.

— Трое твоих напали на одного моего. Сам их накажешь. Так, чтобы я... нет, так, чтобы он остался удовлетворен?

— А я тебе должен за этого плюгавого педика?

Наверное, это длилось всего мгновение: кровавой яростью заволокло глаза. Эстергази даже испугался: не оно ли, не та ли самая роковая вспышка давления, о которой его предупреждали упорно и долго и каковым предупреждением он так неосмотрительно пренебрегал? Но и испуг был ненастоящий, того же рода, как в бою, когда веселое бешенство заставляло забывать обо всем. Там это было противостояние мастерства и техники, и чужой пилот точно так же был осведомлен о ставках в этой игре. Расстреливая чужой истребитель, он никогда не добивал катапультировавшегося пилота, поскольку это противно чести. Сейчас он не просто желал Гроссу скорой и мучительной смерти — он хотел убить его прямо сейчас и своими руками, раздолбать ухмыляющееся рыло прямо о мокрый кафель. И мог — вот что самое неприятное. Эскадрильи стояли кругом. Трое на одного — полное дерьмо, в глубине души это признавал каждый, но комэск против комэска — это шоу, в особенности если — эти два комэска. И лишь во вторую очередь повод к свалке стенка на стенку.

— Гросс, ты, надеюсь, понимаешь, что на этот раз...

Нет, не то. Ехидный прищур Гроссовых глаз, в которых если и есть тревога, то очень уж глубоко запрятана.

— Если ты отказываешься решать вопрос со своими людьми, я буду решать его с тобой.

— Даже так?

— Так. Вплоть до дуэли.

Гросс присвистнул.

— Вылетишь, — констатировал он. — И с комэсков, и со службы вообще. Хотя с твоей кредитной карточкой можно себе позволить.

— А с твоей — нет.

Победителем здесь будет не тот, кто приложит больше силы в нужную точку, а тот, кто удержит нерв.

— Да ладно, — сказал Ланге, которого в числе нападавших не было. — Шельмам гонору давно бы поурезать. На боевые операции ходим поди. И у нас поди-ка перекрестье прицела имеется. Можем ведь и не оказаться рядом... когда очень понадобимся.

Гросс цыкнул и зашипел, но поздно. Есть грань, которую научаешься не переходить, но для этого требуется житейский опыт и хотя бы минимум ума. Как ни странно, глупая ненависть Ланге столкнула камень с души Эстергази.

— Я этих слов не слышал, — сказал он. — Твой пилот их не говорил. Иначе возникнут сложности, которые действительно не нужны ни тебе, ни мне. Само собой, если вас не будет в нужном месте в нужное время... что это такое — ты сам понимаешь. Вопрос уже не дисциплины. — Он обнаружил, что улыбается, стоя так высоко, что Гроссу не допрыгнуть вровень даже на батуте. — Это называется другим словом.

— Хорошо. — Гросс сделал чрезвычайно важный шаг назад, подчеркнув тем самым уступку, но по-прежнему глядя Эстергази в глаза. — Я их накажу, всех... четверых. За идиотизм! Надеюсь, будешь доволен.

— Не буду, — сказал Эстергази.

Еще секунду они мерились харизмой, потом Шельмы, повинуясь жесту Лидера, слезли со спин поверженных врагов, те поднялись, в комбинезонах, сплошь пропитанных водой, и, ни на кого не глядя, вышли первыми. Ни один из Шельм не тронулся с места, пока все остальные Кинжалы следом за своим комэском не покинули поле боя.

— Свободны, — сказал Рубен уже своим нормальным голосом.

Из всех побед эта была самая тяжелая.

Не торопясь и проходя в двери по одному, пилоты потянулись обратно.

— Вале!

Иоханнес вздрогнул, обернулся, взглянул — как обжег. Рубен даже вздрогнул непроизвольно.

— Я говорил по одному не ходить?

— Так точно, командир. Съер.

— Индивидуалист?

— Вроде того.

— Я тоже, — неожиданно признался Рубен. — Как по мне, подходящее качество для аса.

* * *

Если прикрыть глаза, меру наполнения пространства чувствуешь, слыша хождения и стуки, и негромкие голоса, какими приветствуют друг друга давно знакомые люди, кому уже не столь важно соблюдение субординации. Тремонт сел рядом с Крауном, и кадровик не стал поднимать век, потому что и сам знал: лицо старого друга было от усталости серым, а взгляд — беспокойным. И это попятно: из всех, кто тут сегодня собрался, на пего пришелся главный удар. Вот только сейчас ему выпало «накачивать героизмом» сто семьдесят смертельно уставших, плохо побритых парней, тяжко молчащих на грани тихой истерики. Сто семьдесят. А две недели назад было двести сорок. Крауну не было нужды смотреть, чтобы узнать чифа летной части по... а собственно, по чему? По характерному ощущению тепла, происходящего, должно быть, от трепета его внутреннего огня? Вольно или невольно Краун переносил чувство восприятия этого огня с Винсента, которому искренне симпатизировал, на всех знакомых пилотов, поскольку ему казалось — оно принципиально свойственно им. В той или иной степени, разумеется.

Размеренные тяжелые шаги Эреншельда. Торопливая трусца сопровождающих его адъютантов. Характерная, обманчиво-ленивая поступь командира десантной эскадры. Главный инженер. Главврач. Легкая щегольская ниточка Клайва Эйнара. Звуки. Эхо. Авианосец — не что иное, как огромная пласталевая коробка, в которой резонирует все на свете. Включая боль, отчаяние и смертный страх.

Это заседание проводилось малым кругом, в персональном кабинете вице-адмирала. Конференц-зал для собиравшейся компании был бы слишком велик. Адъютант включил мониторы на стенах, чтобы командиры приданных «Фреки» крейсеров могли участвовать в совещании виртуально.

— Приветствую вас, господа, — сказал Эреншельд, садясь во главе стола. — Поговорим о сложившейся ситуации. Я располагаю персональными докладами всех начальников служб. Следует, я думаю, провести перекрестное ознакомление. Капитан Краун, начнем с вас.

Ланселот Краун щелкнул клавишей считывателя, отправляя на аналогичные устройства присутствующих материал своего отчета.

— Еще перед началом боевых действий аналитические расчеты предполагали, что в случае продолжительного массированного наступления нашим узким местом становится ограниченность людских ресурсов. Наши потери на сегодняшний день составляют, — он перевел взгляд на равномерно струящиеся на мониторе строки, — тридцать процентов личного состава. Его наиболее квалифицированной части. Пилотов, — у него странно онемели губы. Далеко не каждый, с кем сталкивала его служба, способен был спровоцировать его на проявление эмпатии. Краун считал себя уравновешенным человеком. Тем не менее, сейчас он отчетливо ощущал и служебную панику Тремонта, и его вполне человеческую боль.

— Анализ записей с фотопулеметов позволяет утверждать, что противник несет более тяжелые потери: как в технике, так и в личном составе. То, что они могут позволить себе интенсивную атаку такой продолжительности, какую мы имели возможность наблюдать, и такой численности, заставляет предполагать, что противоборство на нынешнем этапе сводится к одной схеме. А именно: кто первым ляжет под грузом потерь. Мне кажется... я убежден, — поправился он, бегло глянув ниже, — капитан Тремонт лучше доложит о состоянии дел во вверенном ему подразделении.

Тремонт дернул углом рта. Он готовился, но, тем не менее, как всегда, оказался не готов.

— В целом, несмотря на многочисленные трудности, авиачасть пока справляется со своими задачами. Проблем с материалами, благодаря поддержке базы, нет. Состояние техники хорошее, претензий к инженерным службам нет, боеприпасов достаточно. Состояние личного состава... близко к критическому. Нагрузка на пилотов — предельная.

— Расшифруйте подробнее.

— Тридцать процентов, — повторил он. — Это чертовски много, прошу прощения, вице-адмирал, съер... Пилоты совершают по шесть боевых вылетов в сутки. Парни практически не вылезают из кокпитов. И примите во внимание, по мере того, как их становится меньше, возрастает кубатура патрулирования, а как следствие — нагрузка на нилота. Чтобы ослабить нагрузку на истребителей, патрулирование относительно безопасных секторов ведут штурмовые авиакрылья, пересаженные на истребители. Попытки чередовать очередность патрульных вылетов ни к чему не привели. Потому что при каждой атаке приходится вводить в бой все резервы. Только вчера, — он непроизвольно вздохнул, — я опять объединил две эскадрильи.

— Ничуть не сомневаясь ни в героизме наших пилотов, ни в их профессиональной подготовке, замечу все-таки, что парии выполняют свой долг.

Клок черных волос на голове Тремонта встопорщился, Краун потянул было того за рукав, по командир летной части досадливым движением освободился.

— Я сам пилот, и я представляю, что такое — шесть вылетов в сутки. Два инсульта прямо в кабинах. Обоим — по двадцать пять. Я каждый день принимаю кассеты с самописцев: комэски не могут поставить роспись, у них трясутся руки. Гросс ходит, держась за стенку коридора. Эстергази слепнет, а я не могу отправить его вниз, потому что у меня нет не только лучшего пилота, но даже вообще лишнего.

— Лучший снайпер у вас все еще Эстергази? Или ремесленная хватка опрокинула наконец княжеский гонор?

Тремонт сморгнул, сообразив должно быть, что преступил границу допустимого.

— Княжеский гонор пока на высоте. Гросси отстает... прилично. Да и в общем зачете Шельмы против Кинжалов выглядят повеселее. Выглядели, во всяком случае, до вчерашнего дня.

— Я подал Императору представление на рыцарские звания и Серебряных Львов для лучшей эскадрильи, — задумчиво молвил вице-адмирал. — И это оказались, само собой, Шельмы. Нас могут не понять.

Чиф летной части по-волчьи приподнял верхнюю губу.

— Я немедленно спишу Эстергази, если вы позволите мне боевые вылеты. А лучше присвойте ему внеочередное звание и поменяйте нас местами. У него получится.

— Сам Эстергази согласен?

— Нет. Но он — офицер и подчиняется приказам.

— Бросьте, Винсент. Смешно завидовать двадцатипятилетнему мальчишке. Все равно вы его счет не превысите.

Шутка не возымела действия.

— Не ерундите, Тремонт.

— Прошу прощения, вице-адмирал, съер, — Тремонт, как Краун и опасался, пошел вразнос, и теперь его уже не остановить, не привлекая внимания главкома. — Парии, конечно, выразят надлежащие чувства по поводу званий и наград, но было бы намного полезнее для дела, если бы в ближайшее время что-то кардинально изменилось. Мы не можем более контролировать такой сектор космоса. Мы уже, — он поморщился, — пропустили внутрь системы несколько бомбардировщиков. Это не вина моих пилотов, и это не имеет, осмелюсь заметить, никакого отношения ни к отваге, ни к героизму.

— Ваших пилотов никто не винит, капитан Тремонт. Равно как и лично вас. Для орбитального и планетарного оборонных комплексов Зиглинды два-три звена бомбардировщиков не должны составить серьезных затруднений. В любом случае, это не то, за что с нас снимут головы.

— Съер, если сегодня-завтра на «Фреки» не возрастет число боеспособных пилотов, чтобы дать людям хоть малейшую передышку, либо если мы не уменьшим им сектор ответственности, «железный щит» системы просто рухнет.

Вице— адмирал задумчиво глядел на начальника летной части. Отечные старческие пальцы барабанили по поверхности стола.

— Новость, которую я сообщу, вероятно, порадует капитана Тремонта. В состав действующего флота спешно готовится вступить новейший авианосец «Валькирия». Он намного мощнее «Фреки» и способен нести в полтора раза больше истребителей. В ближайшее, — он подчеркнул это слово интонацией, — время он вместе с приданными ему крейсерами и эсминцами примет на себя контроль над своим сектором ответственности. Соответственно сузится зона наша и «Гери». Поверьте на слово, «Гери» приходится не слаще нашего.

Тремонт дернулся, сглотнул, пробормотал: «Благодарю вас, съер» — и сел, ни па кого не глядя. Он явно казался себе глупцом, не ко времени и не к месту вылезшим с эмоциями. Положив ладонь на стол, Краун просигналил: «Все в порядке», но друг только отмахнулся.

— Съер вице-адмирал, — спросил Краун, — в связи с полученными ободряющими новостями мы можем планировать расстановку пилотов хотя бы в две смены?

— Как только «Валькирия» доложит, что заняла позицию в своем секторе — немедленно. Кстати, капитан Краун, информация по вашему ведомству. Сегодня во второй половине дня ожидается прибытие резерва второй очереди. Решите этот вопрос с капитаном Тремонтом.

— Слушаюсь, съер.

— Пара слов по политической ситуации, — продолжил Эреншельд, словно инцидент с начальником летной части не стоил большего внимания. — Ни Новая Надежда, ни Земли по-прежнему не изобличены как виновники происходящего. Это ставит нас в невыгодное положение: каждый из них настолько боится вхождения Зиглинды в состав потенциального противника, что готов вмешаться в конфликт на уровне открытых военных действий. Мы не раз этим пользовались, сохраняя суверенитет. В данном случае этот рычаг не сработает. И коммандер Лаки сейчас расскажет нам — почему.

Поименованный представитель аналитической службы кивнул коротко остриженной головой.

— Мы провели спектральный анализ фрагментов тел вражеских пилотов. Обнаружено, что белковые структуры изменены относительно принятых в нашей системе норм. Согласно официальному атласу освоенных территорий такой комбинации просто не существует. Таким образом, пока не доказано обратное, приходится считать, что мы атакованы третьей силой. Причем сила эта такова, что оказалась в состоянии давить нас массой. Исходя из индекса относительных потерь, аналитическая служба предполагает, что противостоящая нам цивилизация многочисленнее нашей. Что в общем-то немудрено: население Зиглинды не превышает миллиарда. Либо... — Лаки сделал паузу, словно предположение, которое он хотел озвучить, звучало дико и для него самого, — мы столкнулись с сознательной формой жизни, развившейся в районе, который мы привыкли использовать как свалку отслужившей свое боевой техники. Формой жизни, осознавшей себя общностью и испытывающей потребность в кислородной планете.

— Вы хотите сказать, — уточнил Эреншельд, — до сих пор цикл этой формы проходил на «станциях»?

— На данном материале, съер вице-адмирал, мы ничего не можем утверждать с определенностью. Только предположения, и те основанные на принципах человеческой логики. Есть ли у них единоличный лидер, способный подвигнуть общество на жертвы во имя великой цели или религиозного долга, или же это жизненная необходимость демократического общества: в данной ситуации представляет скорее академический интерес. Лично я рискнул бы охарактеризовать общий настрой противостоящей нам силы как фанатический.

— Форма жизни — гуманоидная?

Лаки кивнул, признавая вопрос закономерным, и отправил на считыватели аудитории парный портрет двух человекообразных существ.

— Это, разумеется, реконструкция, — сказал он. — Все системы управления нашими кораблями, взятыми агрессорами на вооружение, рассчитаны на строение человеческого тела. Грубо говоря: две руки, две ноги, два глаза и переносимость вектора перегрузки в направлении «грудь-спина».

Глаза собравшихся были прикованы к мониторам. Отображенные там лица определенно не соответствовали человеческим представлениям о красоте и раздражали глаз, способный найти определенную привлекательность даже в монголоидных и негроидных формах. Кожные покровы бледно-серого цвета, отсутствие волос, костные выступы там, где согласно стандарту им не следует быть.

— Это все, что мы способны выжать из компьютерной экстраполяции обугленных фрагментов, подобранных манипулятором-разведчиком в секторе сражения. Ваши пилоты, капитан Тремонт, оставили нам не слишком много.

Камера отошла, демонстрируя угловатые обнаженные тела, неестественно длиннопалые и словно бы обезвоженные, более всего похожие на плод воображения обкуренного автора уличных граффити.

— К нашему общему неудовольствию, мы пока уступаем им инициативу наступательных действий, — сказал Эреншельд. — Разведгруппа, посланная в направлении рассчитанного вектора, пока не вернулась.

— Правильно ли я понял, — в тишине спросил Краун, — согласно анализу белковых структур, они — не люди? Конкурирующая форма жизни, подразумевающая борьбу за выживание вида. Это социобиологическая аксиома, не так ли? Они захватывают планету для себя, и ассимилировать население у них не получится, даже если бы они захотели... Логично предположить в таком случае, что к уничтожению планируются не только силы вооруженного сопротивления Зиглинды, но и все мирное население планеты?

Он вопросительно глянул в сторону чифа аналитической службы, будто желая убедиться, что использует правильную терминологию, и тот согласно кивнул в ответ:

— Соответственно нам следует ожидать термических бомбардировок с планетарной орбиты. Как только они на нее выйдут.

— Орбитальный пояс обороны, — сказал вице-адмирал. — Силы ПВО планеты. И наш щит еще не рухнул, господа. Современная техника Зиглинды намного превышает возможности морально устаревшего хлама, которым пользуется противник. «Валькирия» полностью укомплектована профессионалами. Я решительно запрещаю вам пораженческие настроения!

* * *

маятник в левую — в правую сторону каждому брату досталось поровну каждому Гаю досталось по Бруту всем великанам — по лилипуту... Башня Рован
Рикард Джонас полагал, что ему не повезло. Всю дорогу он маялся скачковой мигренью, отягощенной дурными мыслями. Увольняясь в запас по выслуге лет, он никак уже не рассчитывал, что придется возвращаться в Космические Силы, тянуться во фрунт и мучительно жевать резину «Сэхримнира». Пятнадцать лет, день в день отданные военной службе, в его воспоминаниях отнюдь не выглядели самыми счастливыми. Пищевая и сексуальная неудовлетворенность, спорт из-под палки, время, утекающее безвозвратно в компании чужих людей, и множество ненужных условностей.

Теперь, спустя двадцать лет, Джонас был, что называется, представительным мужчиной, с капелькой веса, который завистники называют лишним, с ухоженными ногтями короткопалых веснушчатых рук, с щеточкой холеных усов над верхней губой. Между прочим — муж, и между прочим — отец. Мысль о том, что Империя не оставит вдову и детей, утешала слабо, учитывая, что это может быть его собственная вдова.

Деваться было некуда. Планета встала «под ружье», внутренние рейсы, где он служил пилотом, частью закрыли совсем, частью сократили. «Подмели» всех, кто имел хоть малейший навык пилотирования боевых машин. Несмотря на бодрый тон новостей, шепотом передавали глухи о страшных потерях. Поневоле вспоминалось, что «Фреки» означает — «прожорливый».

Истребитель. Расходный материал войны. В сорок пять человек приучается смотреть на вещи трезво. Пусть мальчишки играют в героев и молодцов. Пушечное мясо! Джонас, сидя в отсеке скачкового транспорта, стиснутый плечами таких же мобилизованных из резерва, как он сам, давал себе обещание воевать осторожно. Корешиться здесь не имело смысла. Все равно по эскадрильям их распределят, как будет угодно чифу кадровой службы. Поменьше... душевных обязательств.

Вот привелось же, помилуй Господи, исполнить гражданский и верноподданнический долг!

Эта идиотская война была придумана специально, чтобы воспрепятствовать ему в момент, когда результатом его долгосрочного стратегического планирования стало наконец устойчивое материальное положение.

Лишь сравнительно недавно, лет двадцать пять назад высшие командные должности открылись для отпрысков англосаксонской и франко-испанской генетических линий. Военная карьера никогда не интересовала Джонаса, хотя он числился у начальства на неплохом счету. Положительная репутация была частью плана. Выслужив свои пятнадцать лет, он демобилизовался день в день, и гражданская авиакомпания, которой он предложил свои услуги, приняла их с радостью. Прекрасный положительный пример на фоне спившихся, комиссованных по болезни и тех, кому начальство отыграло в характеристике мелкие грешки и неуживчивый характер. И хотя по уровню жизни и индивидуальным предпочтениям Джонас представлял собой чистейшей воды буржуа, возможность козырнуть прошлым военного пилота дорогого стоила в обществе, помешанном на армейской службе. Теперь он был уважаемым человеком, индивидуумом, а за штурвалом лайнера — вовсе царем и богом. Кто бы мог подумать, как обернутся против него обстоятельства.

Сбитых с толку, больных головой и координированных примерно в той же степени, что стадо на архаической бойне, их выгрузили на причал, и они, столпившись, ждали сотрудника кадровой службы. Тот отвел пилотов резерва в конференц-зал, где они расселись полукругом на жестких скамьях из пластформинга. Лицом к залу сидел чиф по кадрам, элегантный мужчина тех же сорока пяти, с длинным лицом, некрасивым, но умным, из тех, что вызывают доверие и, как правило, его не обманывают. Внимательные глаза, залысины в рыжеватых волосах. Официален, как повестка. Первым рядом перед ним ерзали командиры эскадрилий. Джонас вздохнул, ожидая, кого пошлет ему в начальники оскалившаяся фортуна.

— ...Пламме, Лехвист, Джонас, Деверо — к Черным Шельмам, — неуловимым щелчком по деке узловатые пальцы зафиксировали назначение.

Подобрав вещички, поименованные пилоты протопали к столу. Со скамьи комэсков поднялся рослый, плохо побритый парень с воспаленными глазами.

— Удачи, — вполголоса пожелал кадровик.

Комэск молча кивнул. По пилотам, поступающим в его распоряжение, только взглядом мазнул. И взгляд этот Джонасу ох как не понравился. Угрюмый, и обращен внутрь себя. Световое перо прыгало в его пальцах, пока командир ставил подпись. Эстергази? Джонас хотел присвистнуть, но сдержался. Военному министру — сын? И внук героя гражданской войны? С одной стороны, это утешало: начальство обычно склонно беречь детей крупных шишек. С другой... была масса подводных течений в верхах, и он бы с ходу не сказал, в каких отношениях состоит породистое семейство Эреншельдов с Эстергази, у которых все — поперек генеральных линий, и все каким-то образом — вверх. Опять же Джонас никогда не видел человека, доведенного до такой степени изнеможения. Провожая пилотов в отведенный эскадрилье жилой отсек, Эстергази шагал так размашисто, что казалось, он просто боится рухнуть плашмя.

Более всего Джонас боялся угодить во власть героического дурака с благородным безумием во взоре: такие не берегут ни себя, ни других. Героическое безумие, однако, свойственно молодости, а комэск Эстергази юнцом не выглядел. Джонас даже, помнится, удивился, что у моложавого министра такой взрослый парень. Судя по тому, как вылеплено лицо — лет тридцать пять, не меньше.

Кубрик дохнул спертым теплом, как растопыренной ладонью в лицо ударил. Вентиляция и охлаждение — явно недостаточные. Объем помещения не рассчитан на физиологические нормы двенадцати человек. А Джона-су он показался еще и непривычно тихим. На одной стене глянцевый плакат, изображающий пухлый подкрашенный рот и смоляную прядь через него наискосок. На другой в объединяющей рамке светились четыре голографических снимка. Четыре донельзя героических юных лица. Джонас нервно переморгнул, сообразив, что именно означает эта выставка. Ожидая дальнейших распоряжений, вновь прибывшие опустили сумки к ногам.

— Бента, — отрывисто сказал комэск, тяжело опершись о края верхних полок, — примешь Синее звено. Возьмешь Пламме, Деверо, Лехвиста. Джонас пойдет в Красное вместо тебя.

— Слушаюсь, командир.

Темнобровый, очень молодой пилот упруго поднялся со своей койки, указал избранной троице на свободные места и деловито принялся собирать вещи для переезда в противоположный угол: темный и какой-то пустой.

Впрочем — не совсем пустой. Посреди свободной нижней койки обнаружился здоровенный полосатый кот с коротким хвостом. Новый Синий звеньевой, перемещаясь, невзначай потревожил его, кот сел, посмотрел на всех осуждающе, задрал морду и утробно, мучительно взвыл. Комэска передернуло.

— Дело не в контрасексе, командир, — вполголоса сказали с верхней койки. — По Улле он...

— Знаю! Магне... эй!

С койки над командирской свесилась рыжая голова.

— Съер?

— Возглавишь пару вместо Бенты.

— Оу! — парень был явно обрадован. — Поохотимся!

— ... Джонаса возьмешь ведомым.

— Ведомым?! — не выдержал вновь прибывший. — Я в два раза старше... командир! Я демобилизовался в чине коммандера! Я полный срок отслужил на этом корыте. Ну. или на другом, но в точности похожем.

— Боевого опыта у вас нет! — отрезал командир. — Вале! Начиная со следующего вылета летаешь моим ведомым.

— А занимайте нижнюю койку... эээ... Джонас, — великодушно предложил сверху рыжий. — Мне-то все равно.

— Я нужен? — комэск окинул кубрик взглядом, который, похоже, ничего не видел. — Эно, Бента, если понадоблюсь — я в тактическом.

Джонас сел на освободившуюся койку, разбирая вещи и приглядываясь. Внутри была паскудная тянущая пустота, не имеющая никакого отношения к голоду. Молодежь вела себя сдержанно, переговариваясь вполголоса, как люди, поневоле привыкшие ценить тишину. Бента Вангелис в «том углу» что-то объяснял вновь прибывшим про «командный спорт». Кот, помаявшись по кубрику без видимой цели, занял наконец пустую койку командира. Время шло, ничего не менялось.

Белобрысый хлюпик, повышенный до командирского ведомого, отлучившись ненадолго — Джонас решил было, что в туалет — вернулся быстрым шагом и, опершись о койку Далена, озабоченно сказал:

— Магне, надо что-то делать! Так ведь и сидит, оцифровал запись, уставился в монитор не моргая и на сотый раз гоняет за себя, за Улле и за каждого Синего. Ищет решение задачи. Спасибо хоть выбрал полет без подвижности. Не знаю, что думаешь ты, а мне — страшно.

Говорилось тихо, но так, что Джонас слышал: на правах пилота Красного звена. И то, что он слышал, нравилось ему все меньше. Мало ему мальчишек, кровь из носу блюдущих «кодекс мужика», нижайшего статуса в звене, так еще и командир, впавший в характерный псих.

Рыжий соскользнул с койки, ловко опершись на предплечья.

— А Содди при жизни этаким орлом-молодцом не смотрел, — задумчиво молвил он. — Подправили они там, в кадрах. Пошли, что ли, силком вытаскивать?

— Девку ему помять надо, — резко сказал Джонас. — Нашлась бы тут какая повариха, засиял бы ваш комэск, как начищенный.

Вале вспыхнул гневным румянцем до самых корней волос, но промолчал, выжидательно глядя на Далена. Видимо, тот обладал более высоким статусом в стае и правом говорить вперед. Джонас также заметил, как навострили уши остальные звенья.

— Мысль пошлая, — наконец сказал Дален. -...но здравая. Я бы даже признал ее пригодной к исполнению. Едва ли только кто соблазнится нашей киберкухней. Где ее возьмешь, девку-то? А жаль — к слову.

— Серьезно, мужики, — со своего места высунул голову Серый звеньевой, — почему командиру еще костей не мыли? Кто-нибудь видел его женщину? Магне, а?

— Он не женат, точно. Бента, ты рядом был, снимков на считаке не видел ли?

Вангелис мотнул головой: то ли не видел, то ли — не мешайте. А вот звено его явно более расположено было сплетен набираться, чем в дело вникать.

— При всем уважении, Магне, не думаю, что она у него одна.

— А взять да и спросить — слабо?

Эно хмыкнул.

— Про первый сексуальный опыт Императора уже спросили. Помнишь?

Магне ухмыльнулся во весь рот.

— Как не помнить. Достопамятная история про то, как старший курс утек по бабам через окно туалета.

— Я это окно проверял, кстати, — вставил Йодль. — Забито насмерть. Как и все до пятого этажа включительно по стояку.

Тимоти Шервуд трясся от хохота, буквально валясь набок. Джонасу в смешливости эскадрильи почудилось нечто нервическое.

— Мы ушищи-то развесили, губищи раскатали! А история кончилась тем, что Его Величество взять не захотели во избежание так сказать... скандалов и прочих рисков. А Величество уперся рогом: дескать, если он не пойдет, то и никто не пойдет! И урегулирования ради командиру пришлось остаться и тягать на ремнях вернувшихся гуляк.

— Надо думать, — вставил свои пять копеек Джонас, — вдвоем мальчики не скучали?

— Шутка эта, разумеется, и тогда звучала, — холодным голосом заметил Вале. — К слову сказать, намеки подобного рода приводят Императора в неконтролируемое бешенство.

— Только Императора? — поспешил уточнить Джонас. Белобрысый был, видимо, задет, и следовало воспользоваться случаем, чтобы указать ему место.

— Император за такие шутки дает, извините, в рыло, — ответил он. — Едва ли это сойдет за присвоение рыцарского звания, Джонас.

Танно Риккен на своей верхней койке буквально рыдал, зарывшись лицом в подушку.

— Это было самое лучшее во всей байке, — согласился Йодль, посмотрев на него. Сам он сидел внизу, рядом со своим ведущим. — Император, молотящий воздух руками и ногами, и наш комэск, удерживающий его на весу. Дескать, сир, никто же не осмелится дать вам сдачи!

Шервуд вытер слезы смеха с красного лица.

— Мы поздно поняли, что история-то оказалась про то, «как мне удалось убедительно проиграть Киру в пространственные шахматы». Бог ты мой, как это было преподнесено!

— Ну, у них и вторая ходка была, — напомнил Дален. — Помните, когда оргкомитет сообразил, что Императора можно взять вместе с телохранителями? Тогда-то по возвращении всех и замели: с прожекторами, матюгальниками и прочей красотой. В самом деле, Джонас, из тех, кто с ними учился, шуточку эту дурацкую никто не повторяет. И вообще — не будем трогать командира за нежное. Не сегодня. Вале, идешь? Джонас? Нет, Бента, справимся сами.

На тактическом мониторе окрашенные в белое Тецимы перемещались как попало, поливая огнем друг дружку и условного противника, периодически взрываясь и сталкиваясь с приглушенным «бумс». Комэск лежал мордой в стол. Магне непочтительно тряхнул его за плечо. Потом еще разок.

— Нашли решение, командир?

— А? — Эстергази потер лицо. — Да. Нашел. Можно было...

— Сколько времени вы решали эту задачу? — тихим голосом спросил Вале.

— Часов... три? Или пять?

— Там были доли секунды, командир. Вы должны были найти это решение, и Улле должен был, и эскадрилья — сыграть по вашим правилам, и уроды — не проявить инициативы, выше рассчитанной. Это не в силах человеческих. И потом... бой ведь не переиграешь заново? Ни Улле... и никого ведь не вернешь?

Два воспаленных глаза сморгнули, словно невесть какая истина прозвучала вслух.

— Бесполезно? — хрипло переспросил комэск.

— Лучше было бы потратить это время на сон, — твердо сказал белобрысый. — В прошедшем бою никто уже не погибнет.

— Я все равно не смог бы... — начал командир, словно не существовало простого «заткнись». Потом махнул рукой и тяжело поднялся. Звено зарысило следом в Н-18.

* * *

— Всегда, когда мы покидали свой родной порт и задраивали верхний рубочный люк, мы закрывались и от друзей, и от семей, от солнца и звезд, даже от запаха морской свежести. Мы сокращали наши жизненные ценности до двух главных величин, самой важной из которых была цель: стать братским экипажем. — А вторая? — Не стать братской могилой. Эрих Топп, из интервью Н. Черкашину
Вице-адмирал Арнольд Деккер стоял на мостике «Валькирии» — просторном мостике нового образца, оборудованном монитором внешнего обзора вкруговую на все стены. И пусть командный центр располагался в самом сердце авианосца, огромное «фальшивое» окно добавляло ему зрительного пространства. Оно к тому же было оборудовано системой приближений, сюда проецировались показания радаров, и имелась возможность вывести изображение с любой камеры или сканера, установленных на бортах. Офицеры, служившие на мелких судах, получая назначение на АВ, испытывали, как правило, чувство сильного облегчения. Гигантские размеры и множество дублирующих систем гарантировали, что все опасности, связанные в дальнейшем с прохождением службы, последуют скорее от небрежности исполнения обязанностей и нарушения армейской дисциплины, нежели от объективных причин физического характера. Летающая крепость, зависящая от базы только в плане поставок топлива, боеприпасов и запасных частей. Находясь здесь, можно было иной раз забыть, что вокруг пустота. А разве помним мы о космической пустоте, чувствуя под ногами земную твердь? Разницу Деккер находил, пожалуй, только в диаметре. Планета, к тому же, не может сняться с орбиты и отправиться, куда глаза глядят. А «Валькирия» запросто прыгнет, достаточно рассчитать курс.

К слову, Деккер еще ощущал последствия прыжка. Потому и опирался на трость тяжелее обычного, и пытался обмануть организм уговорами, что, дескать, небольшая головная боль в его возрасте вполне еще переносима, а сиропчик — для пассажирствующих дам, кабы были, да вот еще для управляющих скачком, потому что слишком много от них зависит.

Два года после спуска со стапелей орбитальной верфи «Етунхейма» определенный сюда личный состав обживал «Валькирию». Стрельбы, учебные тревоги, маневрирование, как одиночное, так и в совокупности с приданным АВ эскортом. Зато теперь тягостность длительных командировок уравновешивалась уверенностью в полной боевой готовности АВ.

Офицер соответствующей специальности сидел за пультом многоканальной связи, пытаясь соединить командира с коллегой Деккера Гельмутом Эреншельдом. Командующий «Валькирии» обязан был известить Эреншельда о том, что занял оговоренное положение в пространстве системы. А интонации сообщили бы «старому моржу», кто теперь представляет собой главную силу в регионе. Одних пилотов-истребителей — триста пятьдесят человек, и не каких-нибудь пенсионеров-резервистов, которыми давно уже обходится скудный рацион «Прожорливого». Агрессивная молодежь, у которой руки чешутся пострелять, и дюзы разогреты.

Корабли не выходят из гиперпространства скопом во избежание столкновений. Для каждой единицы в составе авианосного соединения рассчитывается своя координата выхода, и уже потом они подтягиваются друг к другу, следуя указаниям с флагмана. Вот и сейчас «Валькирия» зависла в пространстве в блистающем одиночестве, в ореоле невидимых глазу излучений.

— Связь установлена, вице-адмирал, съер! Вице-адмирал Эреншельд.

Адъютант включил командующему конус трансляции, Деккер назвался и сделал паузу, позволяя лучу связи преодолеть расстояние, сравнимое с диаметром системы.

— Привет, Гельмут, это я.

Персонал па мостике застыл в благоговении. Только богам дозволено вот так, попросту обращаться друг к другу по официальному каналу.

— Не представляешь, как я тебе рад, Арни, — вернулось через полторы минуты, искаженное помехами.

— Ну почему же... Не буду лукавить, я счастлив, что я здесь, а не на твоем допотопном корыте. Еще и потрепанном вдобавок. Что такое? Нет, Гельмут, это я не тебе.

Офицер-связист стоял, вытянувшись, едва не умирая от сознания того, что вмешивается в разговор вице-адмиралов. Инструкция на этот случай чрезвычайно строга. «Невзирая на ранг персон» — сказано там.

— Принят сигнал бедствия, вице-адмирал. Съер. Наш сектор.

— Гельмут, минуту, извини. Тут у меня SOS на другом канале. Корабль нашего эскорта?

— Никак нет. Транспортный челнок.

— Наш челнок? Зиглинды?

— Так точно. Опознан без каких-либо сомнений. Десантный транспорт класса ВМ51.

— Ответьте и переведите на меня. И дайте его на экран.

— Слушаюсь, съер.

Нерезкий от многократного увеличения, беспорядочно вращающийся транспорт, известный в армейском сленге как «бегемот», занял центральное положение на стенном мониторе. Секундой позже был пойман и звуковой сигнал.

— Говорит пилот транспорта ВМ51/656 техник-лейтенант Суарец. Следуя рассчитанным курсом, преждевременно покинул гиперпространство, возможно, благодаря вмешательству вражеского тральщика. Зафиксировать и опознать тральщик посредством штатных приборов оказалось невозможным. В результате вынужденного выхода получил повреждения. Прошу оказать экстренную помощь и принять на борт.

— Сканер! — отрывисто приказал Деккер.

— ...разгерметизация, — голос Суареца дрожал от напряжения и необходимости соблюдать уставную интонацию, сухую, как воздух на военном АВ. — В моих отсеках — люди.

— Дайте картинку от сканера.

Стандартная ячеистая внутренность армейского транспорта, и в самом деле — люди, видимые как колеблемые в невесомости тени. Почти прозрачные для сканера, прошивающего броню. Темное пятно холодного реактора, серые метки на местах выключенных пушечных установок. Включенные, они проявили бы себя тревожным красным цветом.

— Действуйте по инструкции. Берите его лучом, и в транспортный шлюз, — решился вице-адмирал. — Десантной бригаде занять места и быть наготове для отражения возможной диверсии. Задраить переборки.

— Захват произведен, — отрапортовал по внутренней связи оператор гравитационного луча. — Объект помещен в шлюз. Наружный створ заперт. Внимание, Уравниваю давление и открываю внутренний створ!

— Оставайся на связи, Гельмут, — сказал Деккер. — Надо было, конечно, выслать к нему патруль, но у него люди...

Могучий удар сотряс под ним палубу и швырнул об нее всех, кто находился на ногах. Деккер упал тяжело и был почти оглушен. Все незакрепленное валилось со своих мест. Погасло освещение, и некоторое время, пока кто-то не дотянулся до автономной системы мостика, стояла кромешная тьма.

— Масштаб... — прохрипел вице-адмирал, даже не пытаясь встать. — Доложить масштаб повреждений...

Он... не помнил, чтобы прежде на этом мостике было так душно, и как был, лежа, сорвал воротничок. Сморгнул, какую-то долю секунды полагая, что зрение обманывает его. Переборка прогнулась вовнутрь, словно уступая налегшему плечу. По ней бежали крупные капли. К ужасу своему Деккер понял: плавится пласталь. Самый прочный материал космического строительства.

— Арии, что у тебя там происходит?

— Системы правого борта выведены из строя. Судя по показаниям... — молодой офицер, читавший приборы, морщился от боли, должно быть, что-то сломал при падении, — у нас вообще... нет правого борта!

— Левый борт?

— Системы левого борта выборочно действуют. Сильнейший электромагнитный импульс, съер вице-адмирал... Множественные замыкания электросети.

Словно в насмешку большой проекционный экран левого борта продолжал показывать опрокинутую глубину. Подняв к нему глаза, Деккер увидел приближающуюся несчетную стаю, перед которой без орудий правого борта он был беспомощен, как распятый на скале Прометей.

— Арни, что случилось?... — кричал в наушниках Эреншельд.

Переборка текла как ледяная. Где-то там, вдоль правого борта люди, тысячи людей, кому не повезло испариться в первое мгновение, заживо вплавлялись в пузырящуюся пласталь.

— Троянский конь с атомной начинкой, — сказал он, осознав, что еще слышен на «Фреки». — Они записали нашего пилота, который просил хоть какой-то помощи у них. Они оставили трупы в упаковке, заменив только реактор ядерным зарядом, сработавшим от перепада давления в шлюзе. Сканер не распознал бомбу, поскольку принципы действия ее и двигательной системы «Викинг» одинаковы. Двадцать тысяч человек, Гельмут...

На мостике «Фреки» вице-адмирал Эреншельд вышел из конуса трансляции и, перегнувшись через пульт, выключил сеанс. Люди молча смотрели на него.

Двадцать тысяч человек. Несколько лет работы орбитальной верфи. Чудо инженерной мысли. Любимая военная игрушка Зиглинды. Всего несколько минут.

— Свяжитесь с «Гери», — сказал он. — Мы уходим на планетарную орбиту. Передайте эскорту соответствующие распоряжения.

— Вице-адмирал... съер... Мы оставляем колонии пяти планет внешнего кольца?

— Не более чем чуть обжитые источники сырья! Мы потеряем оба авианосца, если пробудем здесь еще хотя бы сутки. Мы потеряем Зиглинду, если потеряем хотя бы еще один АВ! Командирам крейсеров в случае потери управления и угрозы неконтролируемого падения на планету приказываю эвакуировать экипаж и активировать самоликвидацию. Мы не можем стать угрозой для своей планеты. Тремонт! Где вы? Скажите пилотам: на время перебазирования «Фреки» устанавливается стандартный режим патрулирования. Ваши парни могут поспать.* * *



Проснулся среди ночи, будто ударенный кулаком снизу. Так, бывало, доставалось Магне, когда его заливистый храп не давал спать всей эскадрилье. Уставился в темноту кубрика воспаленными глазами. Ничего перед собой не видя, или видя — не то.

Она только что была здесь. Он ощущал ее губами, руками, всем пылающим телом. Цепочку острых позвонков под пальцами, влажную, туго натянутую кожу на скулах — признавалась, что «плачет» и от радости тоже, скользящую ласку прохладных пальцев на своих плечах. Два розовых кружка на бледной коже, от одного созерцания которых можно впасть в продолжительный транс. Можно было бы, будь у нас лишнее время и поменьше огня у обоих. Встречный порыв желания, как минимум, равен его собственному. А так — чего на них смотреть, когда можно целовать? Можно... провести губами по всему рельефу подставленной шеи, сжать бедра, ощутить под собой упругий трепетный животик и поймать ртом у рта только еще зарождающийся стон.

А дальше все физиологично, аж до хромосом, и почти жестоко. Да что там — почти. Кажется, он не был тем любовником, о каком грезит женщина. Разве что... разве что она могла понять. От этой мысли стало совсем худо, аж внутренности скрутило. Извольте признать, это был только сон. В медпункт, что ли, обратиться, за понижением... эээ... фона?

Рубен спихнул кота и сел, но Тринадцатый не обиделся. Тишина давила на уши, будто и не спали по соседству одиннадцать Шельм, и его охватило ощущение непреодолимой жути. Словно бы он был один среди всех. Другого рода. Человек среди вещей, а может, шут его знает, наоборот?

Стараясь не шуметь, он нашарил ботинки, обулся и встал, привыкая в темноте к чувству собственного тела. Потом ощупью пробрался на выход, благо — недалеко, и потащился в умывалку так, словно на плечах у него лежало как минимум два «жэ».

Бесова выдумка этот секс.

Вода на затылок из-под крана показалась недостаточно холодной. Глаза, когда он рассмотрел их, наклонившись к зеркалу — все в красных прожилках. За «ночь» проклюнулась черная щетина. Натали нравилось, когда он был выбрит «в шелк», чтоб дыхание соскальзывало.

\"Это все, — внезапно отчетливо понял он, — не имеет значения. Все, что «потом» — не осуществится. Ибо я не вижу, каким образом это может кончиться хорошо.

Я, — осознал он, — не владею собой!\"

Здравствуй, истерика.

— Даже пар пошел, — услышал он. — Командир. Съер?

Он был тут не один, оказывается. И не заметил. Вале, когда молчит, заметить нелегко, а рот тот открывает редко. Вот это подгадал, так подгадал. Скажем прямо — не лучший ракурс для командира.

— Все еще казните себя из-за Улле?

— Это тоже, — буркнул Рубен. — Что, так заметно?

Ведомый кивнул.

— И еще народ полагает, что она, верно, диво как хороша.