Порог перед ним имеет общую букву «о» с комнатой, лежащей за порогом. Переступив порог, он должен закончить слово, пройдя еще пять клеток-букв: м-н-а-т-а.

Он может добраться до двери напротив в пять шагов. Это не проблема. Но перед ним только одна пустая клетка.

Рэндол стоит у порога этой новой комнаты. Стоит. Стоит у порога. Стоит, думает, ломает голову, ломает голову… Начинает плакать от раздражения.

Глава 77

Стрельба прекратилась, и теперь Карсон смогла более обстоятельно осмотреть квартиру Харкера. Признаки отклонения от нормы выявились сразу.

Хотя предметы обстановки отличались стилем друг от друга, не совпадали ни рисунок, ни цвета обивочных материалов, это могло указывать лишь на отсутствие у Харкера хорошего вкуса.

Мебели в гостиной существенно больше, чем у Оллвайна, там стояло лишь одно кресло с обивкой из черного винила, но ее так мало, что гостиная выглядит кельей. С другой стороны, минимализм — стиль, которому отдают предпочтение многие люди в здравом уме.

Отсутствие произведений искусства на стенах, отсутствие безделушек и сувениров, нежелание приукрасить жизненное пространство, по мнению Карсон, роднило эту квартиру с той, где жил Оллвайн.

По крайней мере один постер или керамическая банка из-под пирожных были бы здесь очень кстати.

Ни постера, ни банки она не увидела, зато из кухни появился детектив Фрай, как всегда лоснящийся, словно облитый маслом, но, чего не было прежде, кающийся.

— Если вы собираетесь отругать меня, нужды в этом нет. Я себя уже отругал.

— Никогда не слышал более трогательного извинения, — хмыкнул Майкл.

— Я знал его, как брата, — продолжил Фрай. — Но я совершенно его не знал.

— Ему нравились современные танцы, — вставила Карсон.

На лице Фрая отразилось недоумение, а Майкл одобрительно добавил:

— Карсон, возможно, это та ниточка, которая позволит разгадать загадку его психологического портрета.

— Он действительно выпрыгнул из кухонного окна? — спросил Фрай.

— Действительно, — ответила Карсон.

— Такой прыжок должен был его убить.

— Не убил, — возразил Майкл.

— И у него не было гребаного парашюта, так?

Карсон пожала плечами.

— Нас это тоже поражает.

— Один из вас дважды выстрелил из помпового ружья двенадцатого калибра. — Фрай указал на дырки от дроби в стенах.

— Стреляла я, — ответила Карсон. — Имела право. Он выстрелил в меня первым.

Фрай удивленно воззрился на нее.

— Как ты могла не попасть в него с такого расстояния?

— Частично попала.

— Я видел кровь, — кивнул Фрай. — Но немного. И все-таки раны от дроби, они жутко болезненные. Как он смог устоять на ногах?

— Может, обезболивающие таблетки? — предположил Майкл.

— Слушай, обезболивающие таблетки — это хорошо, но не думаю, что они помогут против заряда дроби.

В этот момент из спальни вышел один из экспертов.

— О\'Коннор, Мэддисон, вы должны на это посмотреть. Мы только что обнаружили его настоящее жилье.

Глава 78

Отец Патрик Дюшен, пастырь прихожан церкви Госпожи Наших Печалей, снял трубку с телефонного аппарата на кухне, где он ел жареные орешки в сахарной корочке и пытался разрешить моральную дилемму.

Послеполуночный телефонный звонок священнику мог означать, что кто-то из его прихожан умер или умирал и требовалось совершить последние ритуалы или сказать несколько слов утешения близким. Но на этот раз отец Дюшен не сомневался, что звонит Виктор, и он не ошибся.

— Ты сделал то, о чем я тебя просил, Патрик?

— Да, сэр. Разумеется. После нашей встречи обегал весь город. Но никто из наших людей не видел того из нас, кто вел себя… странно.

— Правда? Ты можешь заверить меня, что среди Новой расы нет ренегата? Нет… вероотступника?

— Нет, сэр, в этом я заверить вас не могу. Но если такой и есть, он не выказывает внешних признаков психологического кризиса.

— Но он выказал, — холодно возразил Виктор.

— Сэр?

— Если ты включишь радио или утром посмотришь выпуск новостей по любому телеканалу, то узнаешь много интересного о нашем детективе Харкере, сотруднике отдела расследования убийств.

Отец Дюшен нервно облизал губы, сладкие от сахарной корочки орешков.

— Я понимаю. Он служил в полиции, не так ли? Вы… вы чувствуете, что я вас подвел?

— Нет, Патрик. Он — парень умный.

— В своих поисках… я старался ничего не упустить.

— Я уверен, ты сделал все, что мог.

«Тогда чем вызван этот звонок?» — хотел спросить отец Дюшен, но не решился.

Вместо этого, поскольку его создатель молчал, задал другой вопрос: «Вы хотите, чтобы я сделал что-нибудь еще?»

— На данный момент нет, — ответил Виктор. — Может быть, позже.

Отец Дюшен слизал с губ весь сахар, и в пересохшем рту появился кислый привкус.

В поисках слов, которые могли бы восстановить в глазах создателя его подмоченную репутацию, он неожиданно для себя услышал свой голос:

— Да пребудет с вами Господь, — а поскольку ему ответило молчание, добавил: — Шутка, сэр.

— Неужто? — переспросил Виктор. — Как забавно.

— Вроде той, что вы сказали мне в церкви.

— Я помню. Спокойной ночи, Патрик.

— Спокойной ночи, сэр.

Священник положил трубку. Взял с блюда, стоявшего на разделочном столике, несколько жареных орешков в сахарной корочке, но рука его так сильно дрожала, что он выронил их, не успев донести до рта. Наклонился над столиком, вновь взял орешки, на этот раз отправил по назначению.

— Если тебе понадобится убежище, Патрик, к кому ты обратишься? — спросил Джонатан Харкер. Он сидел за кухонным столом. Перед ним стояли стакан для воды и бутылка вина.

Отец Дюшен ему не ответил. Его мысли занимало другое.

— Я ослушался его приказа. Я ему солгал. Как такое возможно?

— Возможно, такое невозможно, — ответил Харкер. — Во всяком случае, без чудовищных последствий.

— Нет, я думаю, все-таки возможно… мою программу переписали.

— Да? И как ее можно переписать, если ты более не в резервуаре сотворения и не подключен к информационному банку?

Отец Дюшен взглянул на потолок, на Небеса.

— Это же несерьезно. — Харкер глотнул церковного вина.

— Вера может изменить человека, — упорствовал отец Дюшен.

— Прежде всего, ты не человек. В том смысле, что не творение Божье. Настоящий священник назвал бы тебя ходячим богохульством.

И он говорил правду. Отец Дюшен ничего не мог противопоставить этому обвинению.

— А кроме того, — продолжил Харкер, — на самом-то деле нет у тебя никакой веры.

— В последнее время я начал… спрашивать себя, а может, и есть.

— Я — убийца, — напомнил ему Харкер. — Убил двоих из их числа и одного нашего. Бог одобрит твое решение предоставить мне убежище? Или в этом его мнение совпадет с мнением Виктора?

Харкер облек в слова ключевой момент моральной дилеммы отца Дюшена. Ответа у него опять не нашлось. Вот он и отправил в рот еще несколько орешков в сахарной корочке.

Глава 79

Эксперт снял заднюю стенку стенного шкафа, и за ней глазам детективов открылась лестница со старыми, деревянными, скрипящими ступеньками.

— В свое время на первом этаже был магазин, а трех верхних — офисы, — объяснял молодой эксперт, поднимаясь по лестнице первым. — А чердак использовался как склад для арендаторов. Когда здание реконструировали, приспособив его под квартиры, чердак забили. Харкер каким-то образом узнал о его существовании. И превратил в свою кунсткамеру.

С балки свисали две лампочки, заливавшие чердак тусклым желтым светом.

От лампочки к лампочке перелетали большие серые мотыльки. Их тени метались по половицам, дощатым стенам, стропилам.

Из мебели они увидели только стул и складной стол, который служил и рабочим, и письменным. Книги лежали как на столе, так и на полу.

На огромном самодельном экране, подсвеченном сзади, который занимал две трети северной стены, висели десятки рентгеновских снимков: лыбящиеся черепа, груди, тазовые части, позвоночники, конечности…

— Я думал, что, выйдя через заднюю стенку гардероба, мы попадем в волшебную страну Нарнию, — заметил Майкл, глядя на всю эту жуть. — Но, должно быть, свернули не туда.

В северо-западном углу стояло трехстворчатое зеркало в золоченой раме. На полу перед ним лежал белый коврик, какие стелют в ванной.

Под порхающими мотыльками Карсон прошла в другой конец чердака, где на южной стене поджидала еще одна выставка.

На ней Харкер устроил коллаж из изображений святых: Христос на кресте, Христос, открывающий свое святое сердце, Дева Мария, Будда, Ахурамазда, богини Кали и Парвати, боги Вишну и Варуна, Королева небес Куань Инь, она же богиня сострадания, египетские боги Анубис, Гор, Амен-Ра.

— И что все это означает? — недоумевая, спросил Фрай.

— Он искал, — ответила Карсон.

— Искал что?

— Смысл. Цель. Надежду.

— Зачем? — удивился Фрай. — У него же была работа, а что еще нужно человеку, если пенсия ему гарантирована?

Глава 80

Рэндол Шестой стоит на пороге следующей комнаты так долго, в таком напряжении, что у него начинают болеть ноги.

Быстрая утомляемость — не для Новой расы. Рэндол Шестой впервые сталкивается с мышечными судорогами. Ноги горят огнем, и наконец он пользуется своей способностью блокировать боль силой воли.

Часов у него нет. Никогда прежде они ему не требовались. Он прикидывает, что простоял на одном месте, не в силах сдвинуться как минимум три часа.

Простоял, потому что ничего не может с собой поделать. Таким уж его создали. Таков его удел.

И хотя он избавился от физической боли, ментальная никуда не делась. Он презирает себя за собственную неполноценность.

По крайней мере, он перестал плакать. Давным-давно.

Постепенно недовольство собой перерастает в черную злобу. Злится он, понятное дело, на Арни О\'Коннора. Если бы не Арни, он не попал бы в столь бедственное положение.

Если ему все-таки удастся добраться до Арни, тот поделится с ним секретом счастья. А потом он заставит Арни дорого заплатить за страдания, которые испытал по вине этого мальчишки.

Рэндол переполнен тревогой. Оба его сердца колотятся часто-часто, пот льет градом, перед глазами то и дело плывут красные точки.

Он боится, что Отец узнает о его побеге и прикажет разыскать его. А может, Отец этой ночью раньше закончит работу и по пути домой наткнется на Рэндола, застывшего в аутичной нерешительности.

И тогда его тут же отправят на вращающуюся дыбу. Воткнут в рот резиновый кляп, закрепят последний кожаным ремнем.

Хотя он никогда не видел Отца в ярости, другие рассказывали в его присутствии о том, как тот гневается. Укрыться от Отца нет никакой возможности и не приходится рассчитывать на снисхождение.

Вроде бы до Рэндола доносится звук открывающейся двери в дальнем конце тоннеля. Он закрывает глаза и в ужасе ждет.

Проходит время.

Отец не появляется.

Похоже, звук этот только прислышался Рэндолу.

Пока он стоит с закрытыми глазами, бег его сердец замедляется, перед мысленным взором появляется успокаивающий рисунок: пустые белые клетки на черном фоне, девственно чистые пересекающиеся полоски незаполненного кроссворда.

Он сосредоточивается на этом рисунке, чтобы успокоиться еще больше, и внезапно находит выход из того тупика, в котором оказался. Если на полу перед ним, виниловом или бетонном, нет клеток, он может нарисовать их в своем сознании.

Охваченный радостным волнением, он открывает глаза, изучает пол комнаты за порогом, пытается «нарисовать» на нем пять клеток, в которых можно дописать слово комната после ее пересечения со словом порог.

Не получается. С закрытыми глазами он без труда представляет себе эти клеточки, но бетонный пол отвергает всю эту воображаемую геометрию.

Дело вновь едва не доходит до слез, но тут Рэндол понимает, что совсем не обязательно пересекать комнату с открытыми глазами. Слепые ходят с помощью тростей и собак-поводырей. Воображение станет для него белой тростью.

Он закрывает глаза, видит перед собой пять клеток. По прямой пять раз шагает вперед: м-н-а-т-а.

«Дописав» слово до конца, открывает глаза и видит, что стоит перед другой дверью. Дверь с электронным замком захлопнулась у него за спиной. Дверь перед ним закрывается только на задвижку, да и то с другой стороны. С этой никаких запоров нет.

Он открывает дверь.

Победа.

За дверью находится подземный гараж, тускло освещенный, в это время пустынный. В нем пахнет сыростью и чуть-чуть лаймом.

Чтобы покинуть маленькую комнату, Рэндол Шестой закрывает глаза и представляет себе слово порог, написанное справа налево. Соответственно, слово гараж пересекается с ним на букве «г». Закрыв глаза, он делает четыре шага вперед: а-р-а-ж. Дверь за ним закрывается.

В очередной раз путь назад отрезан.

Огромные размеры гаража вызывают у него благоговение и страх. Ни одна комната в «Милосердии» не подготовила его к встрече с такими просторами.

Внутренняя дрожь приводит к тому, что кости, кажется, бьются о кости. Он словно превратился в шарик сжатой чудовищным давлением материи за мгновение до создания Вселенной, и сейчас, вместе с Большим Взрывом, расширится, разнесется во все стороны, чтобы заполнить бесконечную пустоту.

Однако, призвав на помощь логику, ему удается убедить себя, что окружающая пустота его не разорвет, не разнесет на атомы и молекулы. Постепенно охватившая его паника утихает, наконец исчезает вовсе.

Он закрывает глаза, чтобы представить очередную полоску из клеточек, все новыми и новыми словами продвигается вперед. Между каждым словом Рэндол открывает глаза, чтобы прикинуть маршрут дальнейшего продвижения и определить количество букв в следующем слове, которое может ему понадобиться.

Таким образом, пересекает гараж и добирается до пандуса. По нему поднимается на улицу. Луизианская ночь теплая, влажная, наполненная жужжанием москитов.

К тому времени, когда он оставляет позади большую часть квартала и сворачивает в проулок, восточный горизонт окрашивается слабым серым светом.

Паника вновь грозит накрыть его с головой. Днем, когда все проснулись и двигаются, мир превратится в бесконечный калейдоскоп звуков и картин. Он, конечно же, не сможет справиться с таким информационным потоком.

Ночь — куда лучшая окружающая среда. Темнота — его подруга.

Он должен найти убежище, где сможет провести день.

Глава 81

Уставшая донельзя, Карсон провалилась в сон без кошмаров, лишь один раз оказалась на борту черного корабля, который плывет под черным небом по черной воде.

Рассвет ее не разбудил. Проснулась она в половине третьего дня, приняла душ, позавтракала в комнате Арни, наблюдая, как мальчик строит замок.

У подножия моста, который переброшен через ров, перед воротами башни, обороняющей подъемный мост, у входа в наружный и во внутренний дворики, наконец, у ворот самого замка, Арни положил по одной из блестящих монеток, которые дал ему Дукалион.

Она предположила, что центы эти, по мнению Арни, талисманы, которым передана сила изуродованного гиганта. И сила эта может остановить любого врага, пытающегося войти в замок.

Вероятно, Арни верил Дукалиону.

Верила ему и Карсон.

В контексте событий двух последних дней заявление Дукалиона о том, что он — чудовище Франкенштейна, нисколько не противоречило действительности. А кроме того, он обладал качеством, которое еще не встречалось ей в других людях и, нужно отметить, не очень-то поддавалось словесному описанию. Его спокойствие глубиной не уступало океану, его взгляд был настолько прямым, что иногда ей приходилось отводить глаза. Не потому, что ее тревожило иной раз вспыхивающее в глазах Дукалиона пульсирующее сияние. Нет, она боялась, что он слишком уж глубоко заглянет в ее душу, пробив все барьеры.

Если Дукалион был тем самым созданием Виктора Франкенштейна, которое упоминалось в книге, то за два прошедших столетия, пока человек-доктор превращался в монстра, монстр, наоборот, становился человеком, причем человеком незаурядным и необычайно проницательным.

Ей требовался день отдыха. Месяц. Расследованием теперь занимались и другие, разыскивая Харкера. Ей не было необходимости горбатиться семь дней в неделю.

Тем не менее в половине четвертого согласно предварительной договоренности Карсон стояла на тротуаре перед своим домом.

В тридцать три минуты четвертого у тротуара остановился седан. Прошлой ночью Карсон проявила слабость: когда они отъезжали от дома Харкера, за рулем сидел Майкл.

И теперь, когда Карсон заняла пассажирское сиденье, Майкл доложил: «По пути сюда я ни разу не превысил разрешенную скорость».

— Поэтому и опоздал на три минуты.

— На целых три минуты? Да, наверное, теперь у нас нет ни единого шанса найти Харкера.

— Единственное, что мы не можем купить, — это время.

— И дронтов. Этих птичек мы тоже не можем купить. Потому что они вымерли. И динозавров.

— Я позвонила Дукалиону в «Люкс». Он ждет нас в четыре часа.

— Мне просто не терпится встретиться с ним… когда еще представится возможностью обсудить ход расследования с чудовищем Франкенштейна.

Она вздохнула.

— Я думала, концентрация внимания, необходимая водителю, свяжет тебе язык.

— Как раз наоборот. Вождение стимулирует работу мозга и, соответственно, языка. Это круто, вести машину.

— Не привыкай к этому.

Когда они прибыли к кинотеатру «Люкс», уже в пятом часу, небо над городом почернело.

Майкл припарковался в запретной зоне, где бордюрный камень выкрасили в красный цвет, повесил на зеркало заднего обзора карточку с надписью «ПОЛИЦИЯ».

— Живет в кинотеатре, значит? Небось дружит с призраком оперы?

— Увидишь сам. — И Карсон вышла на тротуар.

Захлопнув дверцу, он посмотрел на напарницу поверх крыши.

— В полнолунье его ладони становятся волосатыми?

— Нет. Он их бреет, так же, как ты.

Глава 82

После долгой ночи и еще более долгого дня в «Руках милосердия» Виктор заехал на поздний ленч или на ранний обед в каджуновский[47] ресторан во Французском квартале. Остановил свой выбор на рыбопродуктах. Такой экзотики, как в китайском ресторане, там не подавали, но готовили хорошо.

Потом, впервые почти за тридцать часов, он вернулся домой.

Значительно улучшив свои физиологические системы, он мог практически не спать, а потому больше времени проводить в лаборатории, но иногда задавался вопросом, а не слишком ли много он работает. Возможно, если бы он не сводил досуг к минимуму, голова бы работала лучше, и ему бы удавалось добиваться большего.

Дискуссии на эту тему за прошедшие десятилетия, даже столетия, он вел сам с собой многократно. И всякий раз делал выбор в пользу работы.

Нравилось ему это или нет, но он поставил перед собой великую цель. Совершенно бескорыстно, не ища для себя выгод, создавал мир, в котором правило бы здравомыслие, мир, освобожденный от жадности и населенный людьми, объединенными одной и единственной целью.

В итоге, зайдя в особняк в Садовом районе, он вновь поставил работу выше отдыха. Прямиком направился в секретную лабораторию за кладовой.

Карлофф умер. Системы жизнеобеспечения не работали.

Потрясенный, он обошел рабочий стол, установленный в центре лаборатории, не понимая, как такое могло произойти, пока не увидел лежащую на полу кисть руки. Над ней находились переключатели. Более того, пальцы сжимали штепсель, который кисть выдернула из розетки.

Хотя такой исход разочаровал Виктора, тот факт, что Карлофф сумел покончить с собой, произвел на него сильное впечатление.

Во-первых, заложенная в существо программа запрещала самоуничтожение. И обойти этот запрет какими-либо логическими ухищрениями не представлялось возможным.

А во-вторых, и вот это Виктор полагал куда более важным, рука не могла функционировать без своей собственной системы жизнеобеспечения. В тот самый момент, когда она отрывалась от магистралей подачи питательных веществ и дренажных линий, прекращалось действие тока низкого напряжения, который стимулировал нервы и мускулатуру. Кисть должна была застыть, обмякнуть, умереть… начать разлагаться.

Виктор мог найти только одно объяснение происшедшему. Вероятно, Карлофф излучал достаточно мощную телекинетическую энергию, чтобы кисть действовала, как живая.

Контролируя руку на расстоянии, Карлофф показал, что может не только сгибать пальцы, но и имитировать арпеджио на воображаемой арфе четырьмя пальцами. Легкие, простенькие упражнения.

Чтобы заставить кисть оборвать все трубки и провода, подсоединенные к ней, заставить упасть на пол, потом подняться на три фута по поверхности машин, щелкнуть переключателями, выдернуть штепсели из розеток… для этого требовались более мощная телекинетическая энергия и более точный контроль, чем продемонстрированные Карлоффом ранее.

Блестящее научное достижение.

Хотя Карлофф ушел, заменить его новым Карлоффом не составляло труда. Заминка получалась небольшая.

Довольный собой, Виктор сел за стол, включил компьютер, открыл папку с материалами эксперимента. Кликнул иконку-кинокамеру, чтобы просмотреть видеозапись, которая велась в лаборатории круглосуточно.

Уходя все дальше в прошлое, удивился, когда на экране внезапно появилась Эрика.

Глава 83

Как и прошлым вечером, когда Карсон приезжала в «Люкс» в первый раз, она нашла, что одна из дверей не заперта. Правда, в фойе их никто не ждал.

Зато они увидели открытую двойную дверь между фойе и зрительным залом.

Оглядев буфетную стойку, мимо которой они проходили, Майкл не преминул съязвить: «Когда здесь покупаешь попкорн, нужно ли предупреждать: „Без тараканов“?»

Зал оказался огромным, с балконом и мезонином. Годы, грязь, отколовшаяся лепнина, конечно, сделали свое дело, но полностью победить великолепие «арт-деко» не сумели.

Толстяк в белых слаксах, белой рубашке и белой панаме стоял перед темно-красным бархатным занавесом, который скрывал гигантский экран. Выглядел он точь-в-точь как Сидни Гринстрит в «Касабланке».

Этот Сидни смотрел на потолок, и поначалу Карсон не поняла, что именно его так заинтересовало.

Дукалион стоял в центральном проходе, на полпути между сценой и дальней стеной, запрокинув голову. Тоже изучал потолок.

Непонятность ситуации разъяснилась, когда тишину в зале разорвало хлопанье крыльев. Какая-то птица перелетела в вышине с одного лепного карниза на другой.

Когда Карсон и Майкл подходили к Дукалиону, она услышала, как он сказал: «Лети ко мне, малыш. Не бойся».

Птица сорвалась с карниза, закружила под потолком, начала спускаться, спускаться… и опустилась на выставленную вперед руку Дукалиона. Когда она сложила крылья, стало ясно, что это голубь.

Радостно засмеявшись, толстяк спустился со сцены и направился к Дукалиону.

— Будь я проклят. Думаю, ты приручил бы льва, если б он случайно забежал к нам.

Нежно поглаживая птицу, Дукалион повернулся к Карсон и Майклу.

— Я думала, только святой Френсис и доктор Дулитл разговаривали с животными, — сказала она.

— Всего лишь маленький фокус.

— У вас, я вижу, много фокусов, больших и маленьких.

У толстяка оказался на диво мелодичный голос.

— Бедняжка залетел сюда пару дней назад, жил только на попкорне, который находил под креслами. Не мог вылететь через двери, когда я их открывал.

Птица буквально скрылась в огромном кулаке Дукалиона, но не выказывала ни малейшего страха, словно впала в транс.

Двумя пухлыми ручками толстяк взял голубя у Дукалиона и направился к фойе.

— Выпущу его на свободу.

— Это мой напарник. Детектив Мэддисон, — представила Карсон Майкла. — Майкл Мэддисон.

Они кивнули друг другу, и Майкл, прикидываясь, будто габариты и внешность Дукалиона не произвели на него впечатления, сказал: «Буду с вами откровенен. Я готов первым признать, что мы столкнулись непонятно с чем, но я еще не готов поверить в эту трансильванскую историю».

— Трансильвания — это кино, — поправил его Дукалион. — В реальной жизни все произошло в Австрии.

— Нам нужна ваша помощь, — сказала ему Карсон. — Как выяснилось, убийц было двое.

— Да. Я смотрел новости.

— Понятно. Но только один был из тех, о ком вы меня предупреждали.

— И он — детектив.

— Точно. А сейчас в бегах. Но мы нашли его… игровую комнату. Если он — один из людей Виктора, вы сможете лучше нас разобраться с тем, что мы там увидели.

Майкл покачал головой.

— Карсон, он не психиатр. Психологические портреты — не по его части.

Будничным тоном, словно показывая, что в его словах нет ничего особенного, Дукалион возразил: «Я понимаю убийц. Сам такой».

При этих словах из глаз гиганта вырвалось пульсирующее сияние, отчего Майкл на какое-то время потерял дар речи.

— В мои ранние дни я был зверем. Нецивилизованным. Распираемым яростью. Я убил двух мужчин… и женщину. Эта женщина была женой моего создателя. В день их свадьбы.

Майкл, похоже, уже начал понимать, почему Карсон поверила Дукалиону.

— Я знаю эту историю, — сказал он.

— Но я это пережил. — Дукалион повернулся к Карсон. — Я предпочитаю не выходить из дому при свете дня.

— Мы вас отвезем. У нас автомобиль без опознавательных знаков полиции. Никто ничего не заподозрит.

— Я знаю этот дом. Его показывали в выпусках новостей. Я бы предпочел встретиться с вами там.

— Когда? — спросила она.

— Поезжайте, — ответил он. — Я буду там, когда вы доберетесь туда.

— Она так гоняет, что вам первым не успеть, — предупредил Майкл.

— Я буду там.

Толстяк плечом открыл дверь запасного выхода. Небо стало таким черным, что вторая половина дня больше напоминала сумерки. Он выпустил голубя, и птица полетела к предгрозовому небу.

Глава 84

Виктор нашел Эрику в библиотеке. Она уютно устроилась в кресле, подобрав под себя ноги, читала роман.

Теперь-то он понимал, что должен был запретить ей тратить так много времени на поэзию и беллетристику. Эмили Дикинсон, к примеру.

Авторы таких произведений воображают, что они обращаются не к разуму, а к сердцу, даже душе. По своей природе беллетристика и поэзия стимулируют эмоциональный отклик.

Ему следовало настоять, чтобы Эрика большую часть времени, выделяемого на чтение, посвящала науке. Математике. Экономике. Психологии. Истории. Впрочем, некоторые исторические книги тоже таили в себе опасность. Но, так или иначе, читая такие книги, она не стала бы жертвой разлагающей сентиментальности.

Но он упустил это из виду и опоздал с корректировкой.

Зараженная жалостью, она более не могла принести ему никакой пользы. Вообразила себе, что у нее есть совесть и способность заботиться о других.

Довольная тем, что раскрыла в себе эти чувства, она предала своего господина. И предавала бы снова и снова.

Более того, опьяненная почерпнутым из книг состраданием, она могла посметь по той или иной причине пожалеть его самого. Он бы не потерпел ее идиотского сочувствия.

Мудрые люди давным-давно предупреждали, что книги разлагают. Сейчас он видел перед собой неопровержимое тому доказательство.

Услышав его шаги, она оторвалась от романа, чертова отравляющего романа, и улыбнулась.

Он ударил ее так сильно, что сломал ей нос. Хлынула кровь, вид которой сразу же возбудил его.

Она выдержала три удара. А могла выдержать их сколько угодно, если бы он пожелать осыпать ее градом ударов.

Но одних лишь ударов Виктору было мало. Он вырвал книгу из ее рук, отшвырнул прочь, схватил за густые, цвета бронзы, волосы, стащил с кресла, бросил на пол.

Лишенная возможности отключить боль, она страдала. И он знал, как довести эти страдания до максимума. Пинал и пинал ее.

Хотя он и изменил к лучшему собственное тело, по физическим кондициям он не мог соперничать с Новой расой. Скоро устал и застыл, обливаясь потом, жадно хватая ртом воздух.

Все травмы, которые он ей нанес, конечно же, зажили бы, не оставив ни единого шрама. Собственно, раны на коже уже затягивались, сломанные кости начинали срастаться.

Если бы он хотел оставить Эрику в живых, через день-другой она стала бы как новенькая. Улыбалась бы ему, как прежде. Служила бы, как прежде.

Но такого желания у него не было.

Виктор поставил стул с высокой спинкой перед столом для чтения.

— Поднимайся. Сядь сюда.

Отделал он ее жестоко, но каким-то образом ей удалось подняться на колени, а потом взобраться на стул. Несколько мгновений она сидела, наклонив голову. Потом подняла ее, распрямила спину.

Он создал удивительных людей. Крепких. Быстро восстанавливающихся, по-своему гордых.

Оставив ее на стуле, он прошел к бару, налил себе стопку коньяка.

Ему хотелось успокоиться перед тем, как прикончить ее. Нервное возбуждение не позволило бы ему в полной мере насладиться процессом.

Стоя у окна, спиной к ней, Виктор маленькими глотками пил коньяк и наблюдал, как небо становится все чернее и чернее. Чувствовалось, что к концу дня хлынет ливень, может, и раньше.

Говорили, что Бог создал мир за шесть дней, а на седьмой отдыхал. Ложь, конечно.

Во-первых, не было никакого Бога. Только необузданная природа.

Во-вторых, Виктор знал по собственному опыту, что создание нового мира — процесс длительный, иногда очень скучный, отнимающий массу времени.

В конце концов, успокоившийся и готовый реализовать задуманное, он вернулся к Эрике. Она сидела на стуле, как он ее и оставил.

Он снял пиджак спортивного покроя, бросил на кресло.

— Со временем этот город станет идеальным. Наступит день, когда идеальным станет весь мир. Обычные люди… они не принимают совершенство. Наступит день, когда они будут… заменены. Все до единого.

Она молчала, сидела с поднятой головой, не глядя на него, упершись взглядом в полки с книгами.

Он развязал галстук.

— Мир будет очищен от недостойного его человечества, Эрика. Я, конечно, хотел, чтобы и ты увидела этот день.

Создавая жену для себя, он модифицировал по мелочам стандартную физиологию Новой расы.

Прежде всего задушить любого из них было невероятно трудно. Даже если объект не сопротивлялся, на это ушло бы много времени и усилий. Более того, все эти затраты могли не привести к желаемому результату.

Вот почему у всех Эрик шея была (трахея, вены, артерии) точно такая же, как у людей Старой расы. Он мог убить ее и другими способами, но хотел сделать казнь максимально интимной. Удушение подходило для этого как нельзя лучше.

Встав позади стула, он наклонился, что поцеловать ее в шею.

— Для меня это очень трудное решение, Эрика.

Ответа не услышал, выпрямился, взялся за галстук обеими руками. Шелковый. Элегантный. Прочный.

— Я — создатель и разрушитель, но предпочитаю создавать.

Галстук петлей обхватил ее шею.

— Моя величайшая слабость — сострадание, и я должен избавиться от него, если хочу построить лучший мир, основанный на рационализме и здравомыслии.

Виктор выдерживал театральную паузу, прежде чем растянуть концы галстука, и удивился, услышав ее голос: «За это я тебя прощаю».

Беспримерная отвага, прозвучавшая в ее голосе, настолько поразила Виктора, что на мгновение у него даже перехватило дыхание.

А когда он смог заговорить, слова хлынули потоком.

— Прощаешь меня? Я — не тот, кто нуждается в прошении, а ты — не та, кто вправе его даровать. Разве человек, который ест стейк, должен просить прощения у бычка, из которого вырезали кусок мяса для этого стейка? Глупая сучка. Хуже, чем сучка, потому что ни одно отродье не вышло бы из твоего чрева, даже если бы ты прожила тысячу лет.