Бергер пропустил вперед Леонидова и пошел за ним, отставая на полшага.

Шинели у них принял пожилой швейцар с седыми гренадерскими усами, после чего полковник вновь предложил следовать за собой. Шаги, печатаемые офицерами по наборному паркету, гулко отдавались в огромной зале. Высокие окна под потолок добавляли света и пространства, золотая лепнина добавляла величия, даже помпезности, которую несколько смягчали картины известных мастеров на стенах.

Не часто одевая офицерскую форму, Бергер ощущал себя в присутствии полковника, на котором китель сидел, будто тот родился в нем, довольно неуверенно и завидовал Леонидову, который даже не пытался скрыть, что форму носить не умеет. Китель сидел на нем мешковато, кортик сползал на живот, и даже генеральские погоны, казалось, были пришиты кривовато.

По широкой лестнице, укрытой ковровой дорожкой, они поднялись на второй этаж, повернули направо и оказались перед белой с золотом дверью. Полковник отворил дверь, пропустил офицеров вперед, вошел следом и указал на диван возле окна.

— Прошу, господа, его величество сейчас вас примет. Он прошел к следующей двери, за которой, по-видимому, находился кабинет государя, и исчез за ней.

Как ни странно, Бергер уже успокоился. В самом деле, докладную записку он писал, обдумывая не то что каждое предложение, а каждое слово, после чего ее еще редактировал Леонидов. Даже если государь не согласится с их предложениями, это будет означать только то, что предложения эти плохо обоснованы. Все-таки действия властей могли вызвать недовольство подданных, а этого не случалось уже лет двести.

Дверь распахнулась, полковник вышел и придержал створку.

— Прошу, господа.

Леонидов и Бергер вошли в кабинет и замерли у порога. Дверь без звука закрылась за их спинами. Кабинет был большим, можно сказать — огромным. Всю середину его занимал стол, в полированной поверхности которого отражались высокие окна и книжные шкафы у дальней стены. Справа посередине стены помещался камин, соответствующий размерам кабинета. Перед ним стоял небольшой инкрустированный столик, окруженный пятью венскими стульями с гнутыми спинками и темно-зелеными парчовыми сиденьями, прошитыми золотыми узорами. На спинках стульев золотом был вышит герб царствующей династии, такой же вензель был выложен на инкрустированной поверхности столика.

Бергер покосился на Леонидова. Тот стоял, глядя прямо перед собой, вытянувшись, как на параде, и казалось, военная форма внезапно легла на его фигуру как положено и сидела как влитая. Не смея нарушить молчание, Бергер ожидал, когда государь их заметит. Государь был занят. В накинутой на плечи шинели Изюмского гусарского полка, чьим полковником являлся с рождения, император стоял у распахнутого окна и кормил белок, подсыпая из ладони орешки на широкий подоконник.

Наконец, высыпав последние орехи и потерев друг о дружку ладони, император закрыл окно и обернулся.

— Здравствуйте, господа. Что же вы в дверях застыли. Прошу, прошу. — Его Величество указал на столик возле камина.

Печатая шаг, Леонидов и Бергер подошли к столу и замерли, ожидая, когда государь приблизится. Придерживая на плечах шинель, император подошел к камину, поправил тлевшие поленья и присел на стул, нетерпеливо поведя рукой.

— Присаживайтесь, господа.

Несмотря на возраст, а император был старше Бергера чуть ли не в четыре раза, он держался прямо и сохранил великолепную осанку. Седые пряди густо вплелись в волосы, но если бы не седая бородка и морщины на спокойном лице, ему вряд ли можно было дать его годы.

Пожалуй, еще глаза выдавали, что император уже не молод — они были прозрачны той бесцветностью, которая отличает глаза стариков.

— А я, знаете ли, белочек подкармливаю, — сообщил император, запахивая на груди шинель, — и приходится ждать, пока не поедят. Синички налетают, и если я отойду — все своруют, шельмецы.

Бергер с трудом понимал, о чем говорит его величество, — в докладной он излагал выводы, согласно которым империи, да и всему человечеству грозила смертельная опасность, а тут — белочки! Синички!

— Вы знаете, господа, что я пригласил также Григория Даниловича и Василия Тарасовича, но они подойдут немного позже, а пока мне хотелось бы обсудить кое-что с вами тет-а-тет. Прежде всего: к каким выводам пришло следствие по делу генерала Амбарцумяна?

— Ваше величество интересует официальная версия? — осведомился, вставая, Леонидов.

— Все версии, какие существуют. Присаживайтесь, Анатолий Остапович, мне неудобно, когда приходится задирать голову, чтобы посмотреть в лицо собеседнику.

— Официальная версия такова: неожиданное смещение силового купола, вследствие тектонической активности. Это объясняет гибель охраны…

— Но не объясняет того, что случилось с генералом.

— Совершенно верно, ваше величество, но в официальном сообщении будет сказано, что генерал Амбарцумян во время катаклизма принимал сеанс оздоравливающего облучения, и вышедшая из строя аппаратура дала неуправляемый импульс в мозг генерала.

Император слегка откинул голову и на минуту прикрыл глаза.

— Что ж, пожалуй, это подойдет. Хорошо, а неофициальная версия?

— Мы по-прежнему полагаем, что имеем дело с диверсией, проведенной инопланетным существом.

— На чем основана ваша уверенность?

— Первое: отсутствие следов как вокруг дома, так и внутри него; второе: самоубийство охраны; третье: уничтожение записи как в доме, так и в дублирующей системе, и четвертое: снимок, который удалось получить.

— Вы имеете в виду неясную тень на гардинах в спальне бедняги Лмбарцумяна? Полноте, Анатолий Остапович, что там можно различить? Это могло быть что угодно.

— Ваше величество, — Леонидов заволновался и вскочил со стула, — принимая во внимание информацию, с которой мы вас ознакомили, этому есть только одно объяснение. Мы считаем, что нам оставили своеобразную визитную карточку.

— Прекратите вскакивать, всякий раз, когда говорите, — сказал император, прихлопнув ладонью по колену. — Визитную карточку? Вы шутите, господин контр-адмирал! С какой целью диверсанту потребовалось доводить до нашего сведения, кто он такой? Хотелось бы послушать соображения, после которых вы пришли к такому, мягко говоря, спорному выводу.

— Если вы позволите, то выводы изложит капитан второго ранга Бергер.

— Пожалуйста, Константин Карлович. — Император обратил глаза к Бергеру и кивнул: — Не вставайте, молодой человек, прошу вас.

Бергер положил руки на колени, как отвечающий урок ученик, и начал говорить. Сперва он запинался, но император, очевидно чувствуя, что смущает его пристальным взглядом, прикрыл глаза.

— Прежде всего хочу сказать, что мы ничего не знаем о существе, которое действовало в доме генерала. Мы не имеем представления о его психике, физиологии, особенностях мышления. Нам могли оставить изображение существа, чтобы мы не подумали, будто содеянное есть работа разведок других государств. Затем — могло иметь место некое предупреждение: мол, не вздумайте противодействовать нам — смиритесь с вашей участью. Бравада также возможна, но вряд ли. Мы пришли к единому мнению, что, оставляя явный след, инопланетный разум осуществляет очередную проверку человека. Они будут ждать ответных действий и проанализируют их досконально. Идет подготовка к вторжению, и они изучают нас всесторонне.

— Кошмар какой! — будто про себя пробормотал его величество. — Ну что ж, звучит убедительно, — он побарабанил пальцами по столику, — и здесь мы подходим к теме нашего сегодняшнего совещания: противодействие возможной агрессии.

Его величество не сделал ни одного знака, однако двери растворились и в кабинет вошли Данченко и Лиховцев.

После того как вновь прибывшие устроились возле стола, император кашлянул и обвел всех глазами, поочередно останавливаясь на каждом из присутствующих.

— Итак, господа. Докладную записку капитана второго ранга Бергера вы все читали, мнение разведки флота в ней представлено ясно и четко, прошу высказывать ваши соображения.

— Позвольте мне, государь, — обратился к императору Данченко и, получив разрешение, повел головой, будто воротник ему мешал, что, впрочем, было неудивительно при его комплекции, и начал говорить, багровея с каждым словом. — Это что же вы предлагаете, господа хорошие? С такими великими трудами собирали государи народы под флаг империи российской, а вы что задумали? Лишить отечества самое суть народную, самый столбовой хребет государства, оплот веры и самодержавия — православную общину северных земель наших? Кровью и потом добывал народ…

Бергер уже понял, о чем будет вести речь начальник разведки генштаба, и ему стало досадно. Не мог Данченко, опытный разведчик, не понимать, ЧТО грозит цивилизации и России в частности, и те демагогические перлы, которые он рассыпал сейчас перед императором, были нужны ему лишь для одного — в случае неудачи встать и сказать с гордостью: я предупреждал.

— …но государь наш, плоть от плоти, кровь от крови народной, не позволит изгадить…

Данченко вещал самозабвенно, в то же время не забывая посматривать на императора, оценивая его реакцию, но его величество сидел спокойно, откинув голову на высокий подголовник и глядя в огонь из-под полуприкрытых век.

— … отцы-деды наши, святые Николай и Александр, осеняя рати православные…

— Ты не заходись уж так-то, Василий Тарасович, — негромко сказал император, — не в Думе речь держишь. Давай по делу.

Данченко сбился, недоуменно похлопал глазами, потом достал платок и вытер вспотевший лоб.

— Я к тому, государь, что прежде, чем на такое решиться, нужно все обдумать и не три раза — тридцать три, а лучше триста тридцать три раза обдумать, а потом уже и решать, нужна ли нам буферная зона такой ценой. Не следует забывать, что конфессиональную толерантность на Архангельске, Двине и Канином Носе таким путем мы не обеспечим.

— Речь идет не о религиозной терпимости на отдельно взятых планетах. — Император поднялся и досадливо махнул рукой: — Сидите, господа. А об организации отдельного сообщества на отдаленной территории. Это будет не колония, это будет не резервация, это должно стать сообществом свободных людей, не забывающих в то же время, к какому народу они принадлежат. — Сняв шинель и положив ее на стол в центре кабинета, император встал возле камина, заложил руки за спину и склонил голову, глядя на огонь. — Мы не можем оттолкнуть наших подданных из-за того, что они веруют слишком сильно. Хуже было бы безверие народа. В конце концов, в империи не три планеты, и на абсолютном большинстве мирно уживаются представители большинства исповедуемых в мире религий. Я просил высказываться по существу докладной записки, Василий Тарасович, а не устраивать мне исторические и религиозные экскурсы.

— Так и я о том, ваше величество, — сказал Данченко, едва заметно пожимая плечами, как бы в обиде, что его не так поняли, — не может император всея Руси ни с того ни с сего осерчать на народ свой до такой степени, что придется бедным людям искать себе укрытие на окраинах. Громоотвод нужен, государь. Повод.

Лиховцев кашлянул, привлекая внимание императора. Тот живо повернулся к нему.

— Вы что-то хотите сказать, Григорий Данилович?

— Если позволите, ваше величество. — В присутствии государя вся томность и напускная небрежность слетели с Лиховцева и он выглядел собранным и серьезным. — Надо признать, что Анатолий Остапович и Константин Карлович прекрасно подготовили и обосновали свои суждения в докладной записке. Единственное, чего я там не нашел, и тут Василий Тарасович прав, каким образом можно представить дело, не нанося ущерба чести и достоинству государя императора. У меня есть предложение, которое я готов представить немедленно.

— Прошу вас.

— Если вы вспомните, средства массовой информации Содружества, республики Таир, Лиги и других так называемых демократических государств весьма болезненно реагируют на любые проявления ущемления, как им кажется, прав человека в Российской империи. Обычно мы не реагируем на подобные выпады, но ведь можно сделать и по-другому. Сказано: ищи друзей своих среди врагов своих. Пусть на время наши противники станут нашими помощниками. Мне нужна неделя, чтобы организовать в СМИ демократических государств кампанию в защиту «угнетаемых» представителей религиозных меньшинств на наших северных планетах. Вы, ваше величество, отреагируете…

— Пусть Дума реагирует, — буркнул Данченко, — велика честь — на шавок отвлекаться.

— Согласен, — кивнул Лиховцев, — Дума рекомендует провести проверку, результатом которой будет указ правительства о пресечении деятельности наиболее ортодоксальных религиозных организаций. Стоит подумать, как подтолкнуть наиболее решительно настроенные слои населения северных планет к исходу, но это уже мелочи.

— Я возьму это на себя, — сказал Леонидов, — есть мысль провести агитационную кампанию по набору в «вольные люди» как раз на Архангельске, Двине и Канином Носе. Хорошо бы подключить общественное мнение. Я имею в виду романтизацию образа «вольного человека». Ушкуйника. Думаю, службе Безопасности Государства это под силу.

— Что ж, неплохо, господа, очень неплохо. Только не переусердствуйте. — Его величество погрозил Лиховцеву пальцем: — Если все пойдут в ушкуйники, кто будет служить во флоте? Кстати, о службе. Константин Карлович, ваша докладная записка произвела на меня самое благоприятное впечатление. Мною подписан указ о присвоении вам звания капитана первого ранга.

— Благодарю, ваше величество. — Бергер вскочил и что было сил щелкнул каблуками. — Служу Отечеству и Императору!

— Вот и славно. И еще, господа. Мне известно, что иногда между вашими ведомствами возникает, как бы это выразить… конкуренция, что ли. Случается, что дело от этого страдает. Раз уж мы в одной упряжке — неважно, кто пойдет коренником, а кто пристяжной. Важно тянуть дружно, — император внимательно оглядел присутствующих, — если не хотим закончить, как бедняга Амбарцумян. Больше не смею задерживать вас, господа.

На улице, нахлобучивая папаху, Данченко толкнул Бергера плечом и игриво подмигнул.

— С тебя причитается! Смотри, Анатолий Остапович, подсидит он тебя.

— У них такое не принято, Василий Тарасович, — с ленцой сказал Лиховцев, натягивая перчатки, — а ты не в ту сторону прогнулся. Государь запомнит, помяни мое слово.

— Я человек прямой, — рубанул воздух ладонью Данченко, — что думаю, то и говорю!

— Ну если человек слишком прямой — хвастаться нечем. — Лиховцев пожал всем руки и полез в глидер. — Кстати, иногда полезно не только говорить, что думаешь, но и думать, что говоришь.

— Не понял, — озадаченно протянул Данченко.

Глава 25

Рев баззеров боевой тревоги сбросил Полубоя с койки. Он вскочил с кровати и сделал шаг вперед, руки привычно рванули рычаг пирамиды. Поворот влево. Дзин! Разомкнулись замки, удерживающие в нише боевой скафандр. Клац! Звонко сощелкнулись пряжки кирасы и ножных лат. Пш-пш… прошипели доводчики замков шлема. Касьян шумно втянул носом воздух. А фильтры-то пора менять… Слева у виска моргнул и засветился ровным синеватым светом экранчик внутришлемного монитора, показывая, что боевой скафандр полностью исправен и активирован. Полубой хрустнул перчаткой и протянул руку к лучевику, но в последний момент отчего-то ухватил пальцами ребристую рукоять плазмобоя. К чему бы? Что так, что этак, применять энергетическоое оружие было нельзя, реакторы корабля работали в маршевом режиме, но плазмобой был не в пример тяжелее… Однако Касьян привык доверять своим предчувствиям и потому привычным движением вогнал плазмобой в спинной замок и последними прищелкнул к поясу ножны с саблей. Из-под койки, цокая уже выпущенными когтями, вылезли риталусы и, усевшись на задние лапы, подняли на Касяьнасвои умненькие мордочки. Тот хмыкнул: вот ведь шельмы, уже чуют схватку… и хлопнул ладонью по замку двери.

Коридор встретил его грохотом матросских башмаков, разбегающихся по своим постам, и приглушенным светом ламп. Разгоняющиеся в боевой режим реакторы сейчас остервенело насыщали энергией орудийные накопители…

В отсеке уже все было в порядке. Бойцы уже в боевой броне выстроились у лифтовой шахты, пронизывающей весь корабль сверху донизу. Старгородский четко вскинул руку к обрезу шлема, но Полубой махнул рукой, и готовый сорваться рапорт замерз на губах взводного. Лейтенант окинул командира цепким взглядом и также глазами указал на висящий в спинных зажимах плазмобой. У остальных из-за плеча выглядывала иглы лучевиков. Касьян молча кивнул. Он ВСЕГДА доверял своим предчувствиям.

— Взво-од, сменить стрелковый комплекс! — рявкнул Старгородский, и лифтовой холл огласился дробным грохотом башмаков. Касьян удовлетворенно кивнул и пробурчал лейтенанту:

— Ладно, я в рубку, узнаю в чем дело…

Полубой был уже у дверей рубки, когда эсминец слегка тряхнуло. Касьян притормозил и чуть согнул колени, восстанавливая устойчивость, а затем качнул головой. Эсминец сделал первый залп, да еще главным калибром, во что же они вляпались?..

Рубка была заполнена возгласами операторов:

— Цель на 24–13, одиночная, удаление 25–50, курсом сближения, скорость 67, время контакта 45 секунд.

— Индентификация…

— Цель на 13–22, одиночная, удаление 29–00, курсом сближения, скорость 59, время контакта — минута сорок…

— Индентификация…

— Цель на 68–12, двойная, удаление 28–50, курсом сближения, скорость 55, время контакта — минута тридцать…

— Индентификация…

Конечно, вся информация высвечивалась на экранах и пускалась в обработку еще до того, как последние слова доклада покидали губы оператора, но традиция устного доклада свято соблюдалась почти во всех флотах мира.

— Цель на 24–13 идентифицирована! Класс — корвет, производство Лига, серия 45–70, принадлежность — «свободное владение»…

Касьян, уже успевший добраться до командного уровня и пристроиться за спиной Кирилла, хмыкнул… таким образом обозначались корабли, принадлежавшие частным лицам, а боевой корабль в частных руках практически однозначно являлся пиратским…

— …название «Рыжий гном».

— А Одноглазый Свен что тут делает? — недоуменно пробормотал Небогатов. — Он же всегда пасся в Желтом треугольнике (так называли сектор пространства, освоенный выходцами из Китая, Кореи и Японии).

— Цель на 13–22 идентифицирована! Класс — вооруженный транспорт, тип — «Махкум», производство — султанат Регул, принадлежность…

Кирилл слегка расслабился, сдвинул на затылок шлем-гарнитутру и, осознав, что за спиной кто-то стоит, обернулся к Полубою.

— Касьян…

Полубой молча отдал честь. Губы Небогатова тронула легкая улыбка. Друг, как всегда, был готов прикрыть спину.

— Твои ребята, скорее всего, не понадобятся. С этими четырьмя разделаемся и без прямого контакта. У них всего один корвет пятьдесят лохматого года, а остальные…

Он не успел закончить фразу, как все изменилось. На командном экране вспыхнули еще четыре строчки, и напряженные голоса операторов скороговоркой забормотали:

— Цель на 16–70, одиночная, удаление 33–20, курсом сближения…

— Цель на 57–13, одиночная, удаление…

— Цель на 88–33, двойная…

— Цель на…

Кирилл глухо выругался, надвинул шлем, и его пальцы забегали по капитанской консоли. В следующее мгновения эсминец задрожал от частого огня главным калибром. Касьян ухватился за поручень ограждения командного уровня.

Одна из строк на экране пару раз мигнула, удлинилась на несколько слов, а затем погасла, а на обзорном экране одновременно вспыхнула яркая белая точка, и тут же голос оператора радостно отрапортовал:

— Цель на 13–22 — контакт потерян.

— Нам и остальных хватит, — зло буркнул Небогатов, но в голосе его явно ощущалось удовлетворение, — комендору — благодарность от капитана!

— Служу России! — весело рявкнул лейтенант Зурабишвили, а в следующее мгновение эсминец снова задрожал от частых залпов…

— Касьян, — раздался в наушниках голос Небогатова, у которого не было времени даже повернуть голову к другу, — теперь увернуться не получится. Это «звездочка» (так называемая «звездная атака», когда противники атакуют с нескольких направлений, как по лучам звезды). Так что нас так и так достанут. Бери под свое начало мою абордажную партию.

Касьян тихо буркнул:

— Принял, капитан, — и, с лязгом захлопнув забрало юевого скафандра, движением языка переключил гарнитуру в сеть-3, на которой согласно «Наставлению по организации связи в бою» осуществлялись все взаимодействия абордажных команд.

— Здесь майор Полубой. Абордажному наряду занять контрольные точки противодействия абордажу. Взводу «медведей» — назначаю в резерв. Место дислокации, команда «А» — верхняя батарейная палуба, команда «Б» — второй тамбур реакторного отсека. Сам буду находиться с командой «А». Как приняли?

Его ребята ответили сразу же:

— Старгородский, принял, выдвигаемся.

— Команда «А» приняла, выдвигаемся.

Абордажники эсминца чуть замешкались… но ненадолго. Касьян выслушал доклады, хмыкнул, повернулся к двум ящеркам и, напрягшись, попытался внушить им мысль: «Оставаться здесь! Охранять капитана!». Судя по тому, что, когда он уже выходил из рубки, риталусы все еще оставались на месте, что-то такое они таки поняли…

Следующие пятнадцать минут их нещадно трясло и швыряло. Время от времени где-то звонко взрыкивал баззер, обозначая, что очередной залп нападающих какой-то частью своей мощности пробил силовое поле и корпусу эсминца нанесено повреждение. Но сразу вслед за этим слышался грохот ботинок матросских рабочих скафандров, и спустя некоторое время все стихало. Аварийные партии у Кирилла хорошо знали свое дело. Затем в наушниках раздался голос Небогатова:

— Касьян, боты пошли…

— Принял, — сухо отрапортовал Полубой и вывел на внутришлемный экран схему эсминца. Несмотря на то что обшивка была уже изрядно потрепана, сейсмодатчиков было еще вполне достаточно, чтобы быстро локализовать точки прорыва, вот со второй волной будет сложнее…

Пираты ворвались внутрь эсминца в шести точках, причем на батарейную палубу обрушилось аж три абордажные группы. Впрочем, это было объяснимо. Нападающим позарез необходимо было как можно скорее вывести из строя орудия эсминца, а сделать это проще всего было как раз с батарейных палуб. В крайнем случае из реакторного отсека. Именно поэтому Касьян поставил там своих ребят.

Первую башку он снес еще до того, как ноги ее обладателя успели коснуться палубного настила. Тому не повезло пробить обшивку всего в паре шагов от головы майора. Полубой слегка загрубил внешние микрофоны шлема, чтобы не оглохнуть от взрывов, выхватил саблю и, слегка качнувшись на полусогнутых ногах от срабатывания вышибного заряда, задействовал мышечные усилители. Его сильное тело плавным движением скользнуло вверх, навстречу скользнувшему в пробитую в обшивке дыру телу. Короткое движение клинком… и на палубу рухнул уже обезглавленный труп. Касьян крутанул саблей, отбивая замах следующего абордажника, нырнувшего в ту же дыру, а затем развернул лезвие келимитовым острием к оружию нападающего и провел укол. Клинок с келимитовым напылением снес умело (надо сказать) подставленный клинок пирата и с легким хрустом вошел в пластколевую броню прозрачного забрала. Прямо между двух изумленно выпученных глаз. Ну еще бы, оружие с келимитовым напылением до сих пор больше считалось легендой, чем чем-то реально существующим, уж больно дорого оно было, так что пират совершенно не ожидал, что его клинок будет легко срезан почти у рукояти, то есть там, где у него была наибольшая толщина…

Он успел приземлиться на палубу и окинул взглядом открывшуюся картину. Бой шел по всем трем батарейным палубам, но эсминец продолжал вздрагивать от орудийных залпов. Это означало, что главную задачу нападавшие выполнить не смогли. Но если верхняя палуба, где сосредоточились его ребята, была уже практически очишена от нападающих, то на нижних схватка еще была в самом разгаре. Касьян щелкнул языком (отчего все «медведи» тут же развернулись в сторону старшего, ибо щелчок языком на их боевом коде означал, что старший будет ставить задачу жестами) и, подняв четыре пальца на левой руке, правой указал вниз, на нижнюю палубу. Там оборонялась только аварийная команда отсека под командой боцмана Опанасенко, и ребятам сейчас приходилось туго. В следующее мгновение первые четыре номера группы «А» молчаливыми ястребами ринулись вниз…

Очередная партия вывалилась из шахты второго вентиляционного контура. В принципе Касьян ждал их именно оттуда. Судя по распределению абордажных групп первой волны, абордажем явно руководили из единого центра. И этот самый руководитель явно сделал правильный вывод из того, что сосредоточенная атака трех абордажных групп на батарейные падубы не привела к прекращению огня эсминцем. А значит, надо было изменить тактику.

На этот раз схватка длилась не в пример дольше, ибо нападавшие подкопили силы и навалились большой толпой. В принципе атака имела все шансы на успех, обороняйся здесь обычный абордажный наряд эсминца, вкупе с аварийными командами, но тут были еще «Бешеные медведи»…

Когда все закончилось, Касьян окинул взглядом заваленные трупами палубы, скользкие от крови трапы и хрипло приказал на корабельной волне:

— Батарейный отсек, рассчитаться и доложить о потерях!

И тут же перешел в свою сеть.

— Старгородский, как у тебя?

— Двое ранены, — тут же отозвался лейтенант и после короткой паузы добавил, — а абордажный наряд выбит на две трети.

Полубой покосился на нижние палубы и шумно вздохнул. У него дела были не лучше. Еще одна волна и… в этот момент внезапно умолкли орудия. Это могло означать только одно…

— Держать реактор, лейтенант, — рявкнул Касьян и, взмахнув саблей над головой, созывая своих, сиганул вниз.

Рубка была залита кровью. Большой обзорный экран треснул, будто в него ударили чем-то тяжелым. Трап, ведущий на командный уровень, был завален трупами нападавших. Причем, судя по характерным рваным разрывам на некоторых боевых скафандрах, тут поработали чьи-то маленькие свирепые челюсти. Из всей смены в живых оказалось только двое. Пожилой старшина с напрочь снесенной левой рукой, который сейчас как раз перетягивал культю собственным брючным ремнем, и тяжело со всхлипами дышащий лейтенант Зурабишвили. Его тяжелое дыхание стало понятно сразу же, как Касьян подошел ближе. Живот лейтенанта оказался рассечен надвое, причем, судя по всему, настолько глубоко, что был задет и позвоночник. Вываливающиеся кишки комендор придерживал левой рукой, а правой что-то набирал на своей консоли, упрямо закусив губу и смаргивая скатывающиеся со лба на ресницы капли пота. Похоже, он даже не слышал, что в рубке появился кто-то еще. Касьян повернулся к старшине.

— Где капитан?

Тот вытер правым рукавом пот с усов и хрипло доложил:

— Кирилл Владимирович-то… В реакторный отсек пошли, — он улыбнулся, и его лицо засветилось гордостью. — В русском флоте завет капитана Остен-Сакена помнят!

Полубой изменился в лице и рванулся к выходу из рубки. В этот момент Зурабишвили наконец закончил и, зло оскалившись, заорал что-то по-грузински. Корабль дрогнул, и одна из строчек на большом экране, обозначавшая какай-то из нападавших кораблей, мигнула и погасла. Но Касьян этого уже не видел…

До реакторного отсека он добрались, когда бой там уже затихал. Из всей команды «Б» на ногах остался один Старгородцев, который как раз рубился на трапе у распахнутой двери отсека. Впрочем, судя по количеству пиратов, которые лезли но трапу вверх, шансов продержаться больше минуты у него не было…

Первым, кто встретил их в реакторном отсеке, оказался «дед» Трегубов. Вернее, первым они заметили жерло плазмобоя, высунувшееся из-за пульта управления реактором, а уж следом за ним нарисовалось и сердитое лицо Трегубова.

— Ты чего «дед», — рявкнул Полубой, — с глузду съехал? Реактор-то в рабочем режиме!

— А все одно, — хмыкнул облегченно выдохнувший Трегубов, — сабельками-то махать я не шибко обучен, а так глядишь минуту-другую Кириллу Владимировичу и сберегу…

Касьян недоуменно покосился на него, а затем на его лице нарисовалось понимание, и он добродушно хмыкнул:

— Ну злыдень… капитан-то где?

— А вона, — Тругбов мотнул подбородком в сторону внутренней переборки, — с лейтенантом там маракует, — и виновато пригорюнился, — меня не пустил. Там почти две тысячи рентген и ионизация бешеная, говорит, а мне помощник, а не обуза нужен. Староват, мол, я.

Полубой зло выругался и прямо с мостика сиганул в проем, образованный снятыми панелями внутренней переборки.

Кирилл, с откинутым забралом и снятыми перчатками ковырялся во внутренностях реактора, лейтенант Титов держал плечом крышку, а в руках какие-то инструменты, прислушиваясь к словам капитана.

— …был послан адмиралом принцем Нассау-Зигеном в Кинбург, где находился генерал Александр Васильевич Суворов, для получения указаний о дальнейших действиях. Выполнив поручение, Остен-Сакен возвращался на пристань Глубокую, когда неожиданно появился многочисленный турецкий флот. Несколько турецких кораблей, отделившись от эскадры, начали преследовать Остен-Сакена и нагнали его в устье Буга. Не желая попасть в руки врага, Остен-Сакен взорвал свой корабль и погиб вместе с командой, подорвав вместе с собой еще четыре турецких галеры. И с тех пор турецкие корабли, наводившие ужас на все европейские флоты именно свирепостью своих абордажных команд, НИКОГДА не рисковали брать на абордаж русские корабли. Так геройская смерть одного сохранила жизни многих… — Услышав шум, Кирилл разогнулся и обернулся: — А-а Касьян, а я вот лейтенанту Титову истории рассказываю…

В этот момент из проема вновь донесся остервенелый рев новой волны абордажников. Касьян рявкнул:

— Ты скоро?

— Все уже, — спокойно ответил Небогатов, — осталось перезапустить реактор и…

Касьян было высунулся из проема, но затем замер и, вырвав плазмобой из спинных зажимов, бросил:

— Перезапустить… а ну-ка выруби его.

Кирилл мгновение ошалело смотрел на друга, а затем его лицо расплылось в улыбке, и он рванул контроллер. Полубой тут же заорал в микрофон, не шибко, впрочем, надеясь, что его услышат где-то, кроме реакторного отсека:

— Всем, циркулярно — готовность к огневому бою, — и, почувствовав, как пол реакторного отсека уходит из под ног (с отключением энергии перестали действовать установки искусственной гравитации), включил магниты в башмаках, высунул из проема ствол плазмобоя и нажал на спуск.

Спустя десять секунд все было закончено. «Медведи» не подвели и среагировали мгновенно. Троих оставшиеся в живых после залпа абордажников добили клинками. Касьян жестом подозвал прихрамывающего Старгородцева.

— Как ты?

Тот ухмыльнулся.

— Ну… долго и счастливо жить в таком состоянии не получится, но оторваться по полной еще сумею…

— Ну что ж, друзья, — Небогатов, вместе с лейтенантом так же выбравшийся из-за внутренней переборки, окинул взглядом семерых оставшихся в живых членов экипажа, и поднес руку к пульту управления реактором, — как говорится, с Бо… — и рухнул на пол от удара тяжелой бронированной перчаткой по затылку.

— Господин майор… — ахнул лейтенант Титов.

— Мне ваши флотские заморочки по барабану, — хмуро произнес Полубой, — капитан, мол, погибает вместе с кораблем… Ну и пусть погибает. Только не Кирюха Небогатов, и не на том корабле, где есть я. Ему еще дочку растить. Так что лейтенант — капитана на хребет и вперед к ангару ботов, вслед за лейтенантом Старгородским.

— За мной? — вскинулся лейтенант «медведей».

— Да, — отрезал Полубой, — слушай боевую задачу: капитана вытащить! Возьмешь ребят, прорвешься к ангару и… как хочешь, понял?

Тот кивнул, а потом не удержался и спросил:

— А ты?

— А у меня есть СВОЯ боевая задача, — зло отрезал Полубой, но затем слегка смягчился. — Первое правило спецназа помнишь?

— Никогда не сдаваться, — буркнул Старгородский, — только я и второе помню — своих не броса…

— Цыц, — рявкнул Полубой, — у ТЕБЯ боевая задача, лейтенант! Выполнять! Пошел! — но, увидя, как тот зло набычил голову, пояснил: — Вот дурила! Мне теперь любой из вас не в помощь, а в помеху. Я теперь если и справлюсь, то только один, понял?

Старгородкий пару мгновений буравил его взглядом, но затем нехотя кивнул.

— Ну так чего задерживаешь? Новой волны ждешь?

Лейтенант в последний раз окинул командира сумрачным взглядом и, повернувшись к двум оставшимся в живых «медведям», ткнул в стороны двери растопыренной пятерней. Те молча скользнули в дверной проем.

Касяьн повернулся к Трегубову.

— «Дед»…

— Все понятно, майор, — успокаивающе кивнул тот, — не боись, не подведу.

Касьян молча кивнул в ответ и, отстегнув свой собственный шлем, сдернул таковой с одного из валявшихся трупов абордажников. Для того, что он задумал, собственный шлем был только помехой. Не так сложно снять идентификационные данные и настройки с коммуникатора. А замки и разъемы, подсоединяющие шлем к остальному скафандру, уже давно были стандартизированы.

— Дай мне сорок секунд, — бросил он «деду», — если сможешь, конечно… — и, выскользнув из отсека, выключил магниты и сильным толчком послал свое тело вверх, к одной из дыр, пробитых в обшивке вышибными зарядами абордажников, на ходу торопливо просматривая установки коммуникатора подобранного шлема, принадлежавшего абодажнику с «Рыжего гнома», и срезая с себя все нашивки и шевроны. «Ребятки мои, — позвал он про себя, в сумасшедшей надежде, что дикуши его услышат, — выбирайтесь отсюда. На любой корабль, на любой бот или модуль. Я найду вас». Надо было еще как-то добраться до какого-нибудь пиратского корыта, впрочем, на обшивке должно было находиться неслабое количество абордажных ботов…

Он успел прилепиться к обшивке какой-то посудины, разомкнуть замок и ввалиться в бот. Он даже успел задраить люк, когда капитан-лейтенант Трегубов включил подачу энергии к реактору.

Он уже не видел, как взрыв разметал эсминец, как лопались корабли пиратов, расшвыривая ошметки корпусов и тела экипажей…

Глава 26

В огромной пустоте, окружавшей его, возникла яркая точка. Стремительно вырастая, она заполнила светом пустоту, возвращая ощущение времени и пространства. Возникли знакомые запахи железа, оружейного масла, пота, лавиной обрушились звуки, постепенно дробясь на неясные голоса. Гул и едва заметная дрожь, похожие на те, что окружали его последние недели, пробудили память, но он подавил желание открыть глаза, осмотреться и спросить, какого черта? Я что, заснул на посту? Что-то было не так, неправильно в том положении, в котором он находился.

— Пульс появился, — сказал кто-то незнакомым скрипучим голосом.

— Еще воды!

Говорили на интерлингве.

На голову обрушился водопад. Полубой слабо застонал, перекатил голову слева направо и чуть-чуть приоткрыл глаза. Прямо перед лицом он увидел стоптанные сапоги с пижонски загнутыми носками. Один сапог приподнялся, прицеливаясь, и резко опустился ему на ребра. Полубой охнул, согнулся, помотал головой и открыл глаза.

Кажется, это была шлюзовая камера какого-то корабля — Полубой разглядел помятый абордажный бот и небольшой челнок. Пол, на котором он лежал, был покрыт пятнами масла и разводами топлива и холод здесь стоял собачий — видно, шлюз недавно открывали.

Полубой проверил свои ощущения. Тело было странно чужим, будто он несколько суток пролежал без движения. Кожу словно покалывали иголки и кровь толчками пульсировала в голове.

— Очухался, служивый, — сказал один из них, смуглый тип с редкой козлиной бородкой и вислыми усами, в коротком синем камзоле и черных лосинах, заправленных в уже знакомые Полубою сапоги. На боку у него висела длинная шпага, голову покрывал зеленый платок.

Касьян уже понял, что его подобрал один из пиратских кораблей, атаковавших эсминец, и почувствовал сильное желание отнять шпагу у ее обладателя и устроить в шлюзе продолжение рукопашной. Конечно, добром это не кончится и рано или поздно его достанут, но должен же он отплатить за гибель «Дерзкого». Сейчас, ребята, сейчас… только вот кровообращение восстановится.

— Подъем, падаль! — скомандовал смуглый и вновь занес сапог.

Полубой выбросил сжатый кулак, подставляя под удар набитые костяшки пальцев, и, когда смуглый взвыл, хватаясь за голень, поймал его за ступню, вывернул и сильно толкнул.

Смуглый грохнулся на палубу, зарычал от бешенства, вскочил и, вырвав шпагу, занес ее над головой Касьяна. Полубой уже прикинул, в какую сторону откатиться, но тут на пути шпаги возник широкий клинок ятагана.

— Стоп! — сказал властный голос.

— Дай я ему кишки выпущу!

— Дам, только позже.

Смуглый, задыхаясь от бешенства, бросил шпагу в ножны, мазнув по лицу Полубоя ненавидящим взглядом.

— Ты что, служивый, смерти ищешь?

— Сказился ты? Кто ж ее ищет? — сварливо ответил Полубой на интерлингве.

Сверкнул ятаган и лег Касьяну на шею. Полубой скосил глаза. Кромка лезвия была покрыта келимитом. Стоило чуть надавить на клинок — и он покойник.

— Добавлять — капитан. Или вас в русском флоте дисциплине не учат?

— Да, капитан, наверное в русском флоте дисциплине учат, только мне это неведомо, — сказал Касьян и немного подался назад, — убрал бы ты железку, капитан.

Вокруг заржали. Полубой осторожно поднял глаза. Капитану было лет под пятьдесят. Небритая щетина и красные воспаленные глаза на помятом лице выдавали большого любителя заложить за воротник. Он глядел на пленника надменно, слишком уж явно демонстрируя, что тот находится в его власти.

— Как звать, должность, звание?

Под скафандром комбинезон морпеха без знаков отличия, тельник полосатый, но такой может быть у кого угодно, личный жетон остался в сейфе «Дерзкого»… Эх, была не была!

— Касьян Полубой, абордажник с «Рыжего гнома». Вокруг воцарилось напряженное молчание. Капитан чуть отвел ятаган, быстро обежал взглядом своих людей.

— А ты не врешь? Ну-ка, в глаза смотреть! Почему в русском скафандре? Почему в русском модуле? Ну!

— Потому что некогда свой модуль искать было, — сварливо ответил Полубой, отвел ятаган от шеи и поднялся на ноги. — Одноглазый приказал уходить — порубили нас к капусту, вот и ушел, на чем пришлось. А скафандр… нравятся мне русские скафандры. Вон у тебя двое в Литовских скафандрах, трое от Содружества носят, а у этого, — Полубой ткнул пальцем, — аж от султана. Саблю мою не видали?

Капитан подал знак, и ему подали саблю Полубоя с келимитовым напылением.

— Эта?

— Она, — Полубой протянул руку к сабле, но капитан отвел ее в сторону. — Чего еще? — нарочито грубо спросил Касьян, — выручили, подобрали — спасибо. За мной не пропадет — в первом порту проставлюсь всем, кто модуль ловил. А сейчас мне пора. Одноглазый Свен, поди, рвет и мечет.

Пираты переглянулись. Капитан цыкнул зубом и криво усмехнулся.

— Свен если и мечет чего-нибудь, то на том свете, — сказал он.

— Не понял?

— Нету больше «Рыжего гнома», парень. Когда он подошел к русскому эсминцу абордажников собирать, русские взорвали свой корабль. «Гном», «Лысая русалка», «Абракадабра» и еще три корабля — в пыль.

Полубой замер, будто в изумлении, потом длинно и витиевато выругался.

— И что ж мне теперь? — потерянно спросил он. — Эх, мать честная… что ж, никто не выжил?

— Вот мы тебя подобрали, может другие корабли тоже кого-нибудь на борт подняли.

Полубой исподлобья огляделся. Пираты с интересом его разглядывали. Как же — повезло мужику. Один из всего экипажа уцелел, а это редкая удача. Большинство смотрели на него равнодушно, может с небольшой долей зависти, некоторые — сочувственно, но смуглый в зеленом платке злобно щерился, а за его плечом стояли еще несколько человек, которым Касьян явно пришелся не по вкусу.

— Кто-нибудь знал команду «Рыжего гнома»? — спросил капитан.

После недолгого молчания вперед выступил смуглый.

— Команду с «Гнома» никто не знал — они только вчера прибыли к Лотару. Одноглазый Свен промышлял за сектором Ниппона, а оттуда у гетайров ни одного корабля. Но дело не в этом. Не верю я ему, Росс. Гнилой он. Может, даже с русского эсминца…

— Диего, друг мой, когда мне понадобится твой совет, я его спрошу, — оборвал его капитан.

Смуглый отступил и прищурившись посмотрел на него. Видно было, что у него есть что сказать и те из пиратов, что стояли за его спиной, его бы поддержали. Насколько Полубой знал пиратские обычаи — капитан корабля — выборная должность, и если большинство команды недовольны им, то после рейда могут выбрать и другого. Бунт в походе карался строго, вплоть до смертной казни, но это если у капитана достаточно сил, чтобы поддержать порядок.

Падальщик Росс — вспомнил Полубой. Стало быть, он на «Божьей заступнице». Так, кажется, Кирилл назвал корабль, которым командовал Падальщик, когда идентифицировал вражеские корабли.

— Есть предложение, парень, — сказал капитан, покачивая в руке саблю Полубоя, — хочешь выслушать?

— Смотря какое.

— Как я понял, ты был у Свена в абордажной команде. Русские уполовинили наших абордажников, и теперь у меня большой недобор. А предложение такое: предлагаю поступить на службу ко мне. Контракт заключим, когда вернемся в систему. А пока получишь четверть от обычной доли абордажника. В походе я — царь и бог. Драки между членами экипажа запрещены, схватка с применением оружия карается смертью. Ну как?

— Полный контракт и полную долю с добычи, — сказал Полубой.

— Ну ты наглец! — Росс ухмыльнулся. — Еще неизвестно, на что ты способен. Я в свою команду беру лучших, а ты приблудный.

— А может, я и есть лучший? — Полубой с вызовом огляделся.

Пираты возмущенно заворчали. Еще бы — долю погибших делили на всех, а здесь не поймешь откуда взялся хитрец, который хочет полную долю, даже не проявив себя.

— Ты лучше соглашайся, — вкрадчиво посоветовал Падальщик, — а то ведь мы тебя как подобрали, так можем и за борт наладить.

— Половину, — мрачно сказал Полубой.

— Сделаем так, — Падальщик поднял руку, останавливая возмущенные крики, — получаешь треть, а после того, как покажешь себя в деле, вернемся к этому разговору. Ну идет?

Полубой тяжело вздохнул, всем видом показывая, что подчиняется с великой неохотой, но вложил ладонь в руку капитана.

— Саблю отдай.

— Держи, — Росс протянул ему саблю рукоятью вперед, — а то на нее уже есть охотники.

Полубой взял оружие, придирчиво осмотрел лезвие. Падальщик повернулся к выходу из шлюза, как вдруг Полубой почувствовал движение за спиной, подался в сторону, одновременно разворачиваясь, и едва успел подставить клинок под удар широкой шпаги. Один из пиратов, что стояли за смуглым Диего, — рослый, с длинными сальными волосами и шрамом на виске, тут же ударил снизу дагой. Еще один, светловолосый крепыш, подскочил сбоку и занес тяжелую абордажную саблю. Полубой зарычал диким зверем, демонстрируя, что впал в бешенство, вывернулся из-под удара даги, поднырнул под саблю и рукоятью врезал светловолосому в лоб. Тот запрокинул голову, падая назад, волосы мгновенно окрасились кровью, а Касьян резко присел, пропустив горизонтальный удар шпаги, перекатом ушел на дистанцию и вскочил на ноги. Краем глаза он заметил, что пираты отпрянули в стороны, расчищая место для схватки. Сам Диего не вмешивался — его зеленый платок мелькнул в общей толпе. Падальщик остановился в дверях, но молчал — либо это была обычная проверка новичка, либо он и сам не был уверен, в его ли власти остановить поединок.

Пират пошел на Касьяна, ловко скрещивая вращением шпагу и дагу.

Ну это мы проходили. Зарычав, Полубой показал удар сверху, вывернул кисть и мощным ударом по плоскости сбил шпагу пирата, пируэтом прошел ему за спину и согнутой левой рукой взял в захват горло.

— Стоять! — рявкнул Падальщик.

Полубой резко поднял локтем подбородок пирата, почувствовал, как хрустнули позвонки, отшвырнул тело и, страшно вращая глазами, обернулся к толпе.

— Всех порешу!!! — заорал он, срываясь на визг и поводя саблей из стороны в сторону. — Ну, кто еще?

Пираты отпрянули. На многих лицах можно было прочитать если не страх, то уважение.

— Стоять, сказал! — снова крикнул Падалыпик от двери.

Полубой, вроде как остывая, выпрямился, тяжело дыша, и опустил саблю. Росс подошел к неподвижным телам, присел на корточки, перевернул светловолосого, приложил пальцы к шее и поморщился.

— Что со вторым?

— Готов, — ответил Диего, с ненавистью глядя на Полубоя.

Падальщик поднялся на ноги, исподлобья взглянул на Касьяна.

— Ты что, не слышал приказа? Два трупа, это как ты считаешь, хорошая рекомендация?

— Не хотел я, — пробубнил Полубой, — извини, капитан. Я когда дерусь — себя не помню. А чего они полезли? Ты ж только сказал: в походе драться запрещено.

Росс отыскал взглядом Диего.

— Как видишь, не всем закон писан, — злорадно сказал он.

Пираты, угрюмо переговариваясь, потянулись к выходу.

— Падаль — за борт, — скомандовал Росс, — если еще кто обнажит на борту клинок — лично шкуру спущу. Боцман, проводи этого сумасшедшего в кубрик. Пусть любой выбирает — там теперь много свободных мест.

Чернявый боцман, ростом доходивший Касьяну едва до плеча и заросший бородой почти до маленьких глазок, мотнул головой — двигай, мол, за мной. Касьян дождался, пока все пираты выйдут из шлюза, и только после этого вышел сам. Подставлять спину было не в его привычках.

Неделю спустя Полубой, сидя на койке, полировал клинок сабли. «Божья заступница» уже двое суток лежала в дрейфе, прикрываясь максимально возможным полем отражения, как и два других пиратских корабля. Они находились на одном из караванных путей Лиги Неприсоединившихся Государств на границе Облака Пирея. Эскадра под командованием гетайра Клита в семь вымпелов висела на расстоянии десяти минут хода в форсированном режиме на орбите одинокого спутника Триама — мертвой планеты, обращающейся вокруг тусклого местного светила. Чего, или, вернее, кого пираты тут поджидали, знал только Падальщик Росс, но он хранил молчание, и команда понемногу начинала ворчать. Когда «Божья заступница» выходила в этот рейд, капитан объявил, что целью является богатый караван, однако сперва пиратов бросили на русский эсминец, а теперь вот приходилось болтаться в пустоте, изнывая от безделья, и по кораблю ползли все более упорные слухи, что капитан Росс подписал всех на заведомо бесприбыльное дело.

Полубой делил кубрик с Лэнсом Бродягой и мрачным помощником механика Гансом с Эльбы, по кличке «Шнапс». Механик сутками не отходил от энергетической установки, а бывало, и на ночь не появлялся, поэтому Лэнс был единственным собеседником Полубоя.

Бродяга, дремавший на койке, потянулся, спустил на пол ноги и сел.

— Не надоело тебе? — спросил он, зевая до хруста в челюстях.

— Я ее уважу, она меня выручит, — степенно ответил Полубой, поглаживая оселком плоскость лезвия.

За время полета он уже успел рассказать всем, кто интересовался, «свою историю». Родом он был, как и на самом деле, с Лукового Камня, однако дальше легенда резко отличалась от реальности. Следовало обосновать свое неадекватное поведение в шлюзе — из этого Полубой и исходил. Жил-был простой деревенский парень. У отца была большая ферма, и тот надеялся, что сын пойдет по его стопам и будет всю жизнь осеменять коров да крутить хвосты быкам. Так бы оно и вышло, если бы Касьян не отличался с малолетства буйным нравом. С виду спокойный, он, чуть что, бросался в драку, а в драке себя не помнил. Эту подробность Полубой подчеркивал особенно, и ему верили, благо за примером ходить далеко не стоило. Так и тянул он свою жизнь бесконечной бечевой до тридцати пяти лет, как вдруг надоело ему все хуже горькой редьки. Жениться он не хотел — обузу на шею вешать, так и жил на старой ферме. Работа была тяжелая, грязная, а прибытка, считай, никакого. И ушел он с фермы от отца с матерью, от хозяйства наследственного. Два года болтался по планете, нанимаясь то к рыбакам, то к фермерам, то к рудокопам, да вот нашел на свою дурную башку приключение.

В очередной драке в трактире Касьян убил своего противника и вынужден был податься в бега. Луковый Камень хоть и давно обжитая планета, однако населения не так уж и много. Выловили Касьяна через несколько дней, причем он оказал ожесточенное сопротивление и при задержании свернул шею полицейскому. Тут Полубой покаянно качал головой и говорил со слезой, что после этого случая и покатилась его жизнь по наклонной плоскости. Вот если бы он того полицейского не того, а это… то, может быть и обошлось бы. Ну отсидел бы лет десять, а вышел бы и остепенился, так подвернулся же ему тот легавый. Словом — суд был скорый и справедливый: двадцать пять лет на рудниках Лай-Грызуна, где больше пяти лет еще никто не вытянул. Заковали Касьяна и отправили по этапу, с пересадкой на нейтральной планете Песчаное Дно, в самое гиблое место во всей Российской империи. За три месяца путешествия в обществе убийц, маньяков, растлителей и прочего отребья кто хочешь ожесточится душой, что и произошло с Полубоем. На пересылке уличил он с корешем — грабителем банков, по кличке Костя-Немец, момент, придушил охранника и вырвался за ворота. В суете припортового города потерялся корешок его без следа, а сам Касьян, не дожидаясь, пока объявят награду за его голову, в тот же день нанялся на старую калошу, которая возила лес с Песчаного Дна, а заодно и контрабанду. Капитан не спросил никаких документов — он и так все понял, но и оклад положил такой, что если захочешь отдохнуть после рейса, то хватит на стакан пива и на погладить по заднице шлюху самого последнего разбора. Впрочем, Касьяну это было все равно — лишь бы смотаться подальше от рудников Лай-Грызуна.

Единственный раз повезло Полубою в жизни, когда угробище, на котором он летел, взял на абордаж Одноглазый Свен на своем знаменитом «Рыжем гноме». Касьян вписался в экипаж пирата как в родную семью и после двух лет приключений завоевал немалый авторитет, как вдруг Свену пришло в голову попытать счастья, нанявшись к гетайрам Александра Великого. И вот не успели они подписать общий для команды контракт с гетайром Неархом, как откуда ни возьмись появился этот сумасшедший русский эсминец. Теперь получается, что Полубой опять остался у разбитого корыта — ни контракта нормального, ни доли в добыче, да еще приятели Диего-Утконоса так и ждут, когда можно будет проверить стилетом цвет его печенки.

За неделю, что продолжался полет к Облаку Пирея, инцидентов не случилось, но может быть потому, что Касьян очень внимательно следил, кто находится за спиной. Так как у большинства членов команды имелись, помимо имен, клички, получил прозвище и Полубой. После того как он убил двух пиратов в шлюзе и обнародовал свою легенду, за ним намертво закрепилась кличка Убивец. Когда Падальщик впервые назвал его так, Полубой задумался, размышляя, возмутиться или принять новое имя. Рассудив, что ничего обидного в прозвище нет, он стал откликаться на него, и теперь к нему иначе и не обращались.

— В бою сабля, может, и выручит, а вот от пера в бок не спасет, — рассудительно сказал Лэнс, сладко потягиваясь.

Полубой пожал плечами, сделав вид, что ему все равно. Он создавал себе имидж этакого фаталиста — чему быть, того не миновать. Отставив руку с саблей в сторону, он полюбовался на блеск клинка и спрятал его в ножны.

— Ты мне лучше скажи, бродяга, почему это капитан Утконоса не укоротит? — спросил он. — Ясно же, что слухи распускает именно Диего.

— Может получиться себе дороже. У Диего в дружках половина абордажников да из команды треть. Если Падальщик начнет затягивать гайки, может и бунт случиться. Капитан не дурак, он ждет: будет добыча — Диего может тявкать сколько угодно, но никто его не послушает, а по прибытии на базу Росс со спокойной душей спишет его к чертям собачьим.

— А если караван мимо пройдет?

— Тогда капитану не позавидуешь. От безделья, да подстрекаемые Утконосом, парни на все могут пойти. Кстати, это не в твоих интересах, Убивец. Диего не простит тебе приятелей, которых ты кончил.

— А и хрен с ним!

Дверь в кубрик отворилась, и в проеме показалась бородатая физиономия Дикобраза — боцмана «Божьей заступницы». Ни для кого на корабле не было секретам, что боцман предан Падальщику как собака и в открытую занимается доносительством. Зыркнув маленькими глазками по Лэнсу и Полубою, Дикобраз мотнул головой.

— Убивец, к капитану.

Полубой не спеша надел перевязь с саблей.

— Оружие можешь оставить.

Касьян тяжело посмотрел на боцмана и вызывающе поправил перевязь. Дикобраз скривился и махнул рукой — так и быть, мол, оставь свою железку.

Миновав кубрики команды, в которых храпели, играли в кости, громко ругаясь, спорили, они поднялись на боевую палубу. Дикобраз свернул не к мостику, а вглубь, где располагалась рубка связи и каюта капитана.

Постучав в дверь каюты, Дикобраз просунул голову внутрь.