На второй день, забежав ещё дальше в тугаи, Тэке услышал громкий лай.
Фарон знал, что жрицы тоже прошли через чистилище. И он. И Джеггред — на свой манер.
Он подлетел к ним, удивляясь, что они не перебили друг друга.
Он насторожился. Лай был злобный, запугивающий. Тэке спрятался было за куст, но лай внезапно смолк, и он осторожно пошел узнать, в чем дело. Тэке увидел, как свора собак, облизываясь после съеденного зайца, побежала дальше, высматривая новую добычу.
Фарон предположил, что зов Ллос был сильнее их взаимной ненависти. Голос Паучьей Королевы сдерживал их конфликт, так же как вера в нее гасила конфликты, свойственные обществу дроу.
Тэке осторожно последовал за ними, прячась между кустами. Вдали мелькнул заяц.
Перед глазами у него все плыло, но он старался удержать сознание. Он слабел. Маг хотел обратиться к Квентл, но не мог говорить. Он подлетел к тропе.
Свора сейчас же разбилась на группы и заняла все проходы вокруг куста. Вожак, желтая сука из породы гончих, сейчас же залаял возле куста, и все находившиеся с ним собаки, кроме лежавших в засаде, на тропинках между кустами, залаяли изо всех сил. Маленькая собачонка осторожно пролезла под иглами между стволами кустарника и тоже угрожающе завыла.
Жрицы заметили его приближение. Халисстра подобрала с земли меч, но ни одна и не подумала помочь ему. Он опустился рядом с Квентл.
Позади и снизу он услышал, как Джеггред вприпрыжку поднимается по тропе.
Заяц испуганно подпрыгнул и быстро зашевелил ушами, поворачивая их во все стороны. Лай слышался только с одной стороны. Когда же под ногой маленькой собачки хрустнула ветка, заяц не выдержал и бросился наутек.
— Твой мужчина вернулся, — с ухмылкой сказала Данифай, хотя Фарон с удовлетворением отметил, как она поморщилась от боли.
Напуганный и оглушенный, он помчался по тропинке, но не успел обогнуть соседний куст, как серый большой пес метнулся к нему. Заяц бросился в кусты, но острые зубы вцепились в него, и он пронзительно закричал.
На этот визг примчались остальные собаки. И в то же мгновение Тэке налетел и, отбросив сильным ударом груди удачливого охотника, грозно рыча, застыл над разорванным зайцем. Собаки обиженно залаяли, протестуя против такого наглого грабежа. Сука бросилась на Тэке, но он, не обращая на неё внимания, отгрыз у зайца ногу и, давясь, почти сразу проглотил. Тогда все собаки кинулись к зайцу, и каждая старалась съесть побольше, но Тэке успел сожрать львиную долю.
— И твой возвращается, — бросила Квентл через плечо, имея в виду Джеггреда.
Собаки стали вокруг него и, грозно лая простуженными голосами, предлагали убраться.
Жрица Бэнр некоторое время разглядывала Фарона. На лице ее застыло странное выражение, и Мастер Магика видел, что его жизнь висит на волоске.
В это время из куста, возле которого лаяли собаки, выскочил напуганный заяц. Все собаки, включая Тэке, дружно помчались за ним, поймали и съели. И едва собаки принимались сердито лаять на Тэке, как снова выскакивал заяц, и собаки, увлеченные охотой, бросались за ним.
— Ты способен летать благодаря кольцу, но в остальном неподвижен? — спросила Квентл.
За зайцами никто, кроме собак, не охотился. Местное население их не ело.
Фарон не мог ответить.
Собаки охотились до вечера, а когда солнце коснулось горизонта, сытые и довольные, они побежали к городу вместе с Тэке. Собаки уже не огрызались на него.
— Надо применить контрзаклинание, — решила верховная жрица.
Фарон вздохнул бы с облегчением, если бы мог.
III
Квентл произнесла заклинание, и, когда она окончила его, Фарон по-прежнему не мог пошевелиться.
Чем ближе к городу, тем неохотнее бежал Тэке и наконец остановился. Однако он заметил, что стая направилась не в жилые кварталы, а к древнему, разрушенному много веков назад городу, где вместо домов были бугры глины и кучи мусора. Тэке опять побежал за стаей.
Мрачная усмешка промелькнула по лицу настоятельницы Арак-Тинилита.
С высоты холмов, замыкавших мусорище, он узнал эти развалины. Оттуда неслись сотни собачьих воплей — лай, крики и радостное рычание молодежи. И, как уже однажды было, не доходя до «собачьих холмов», Тэке насторожился и остановился. Удивленная его поведением, вся свора тоже остановилась; собаки оглянулись на него.
— Больше никаких полетов, — сказала она.
Тэке нюхал доносимые ветром запахи, стараясь угадать, какие там собаки, но запахов было так много, что он толком ничего не понял. Выросший в одиночестве, он побоялся идти к «собачьим холмам». Тэке сел и угрюмо оглянулся.
Он проверил ее слова, мысленно приказав кольцу поднять себя в воздух. Ничего не вышло. Эта дрянь уничтожила магию в его кольце!
К нему подошла сука и, вильнув хвостом, побежала вперед. Приближаясь к «собачьим холмам», Тэке все беспокойнее поглядывал по сторонам. Лай слышался все громче и громче. Много серых, пятнистых, черных, белых собак сидело и бегало у холмов. Свора побежала между холмами. Тэке заметил в них много нор. Когда же из одной высунулась собачья голова, он даже остановился, удивленный. Собака, голову которой Тэке заметил в норе, вдруг подняла неистовый лай. По этому сигналу несколько собак выскочили из нор этого холма и залаяли на Тэке, прогоняя прочь. Собаки же из нор соседнего холма не залаяли и не обращали на него внимания: это было частным делом собак, живущих в холме, около которого остановился Тэке.
— Богиня зовет меня, Мастер Миззрим, — заявила жрица Бэнр. — Ты исполнил свое предназначение, как положено мужчине. Но теперь твоя душа принадлежит ей.
Поздно ночью Тэке достиг крайнего холма и сунулся в одну из пор, но тотчас же отскочил: одна из собак, взвизгнув, лизнула его в нос.
Джеггред выскочил на тропу, отдуваясь, весь в крови, с неровным обрубком вместо руки.
Из норы вылез рыжий пес и радостно бросился к Тэке. Тэке обнюхал его и тоже обрадовался, узнав собаку, по кличке Рубленый Хвост, с которой он подружился, сопровождая караван несколько месяцев назад.
— Госпожа, — обратился дреглот к Данифай и с неприкрытой ненавистью взглянул на Квентл и Фарона.
Рубленый Хвост весело носился вокруг Тэке, лаял, игриво толкал его, припадая грудью к земле.
Данифай посмотрела на Джеггреда, на Фарона, на Равнины Пылающих Душ.
Вскоре Тэке познакомился с косматым вожаком. Косматый был самым свирепым из собак.
— Богиня зовет нас, Квентл Бэнр, — сказала она Квентл. И, обращаясь к Джеггреду, добавила: — Отнеси Мастера Миззрима вниз, на равнину, и оставь его там. Как сказала госпожа Квентл, его душа принадлежит Паучьей Королеве.
Черные глаза его сверкали из под белой шерсти, свисавшей прядями со лба. По малейшему поводу, невзирая на опасность, он бросался на людей, на животных, на рассердивших его собак и грыз с остервенением, не замечая ничего, кроме врага. Поголодав несколько дней, Тэке побежал в кишлак, на базар. Базарные собаки несколько раз наскакивали на него, но, злой и сильный, он быстро расправлялся с ними поодиночке, избегая драться со стаей.
Фарону хотелось проклясть их, хотелось сотворить заклинание, хотелось выругаться, но он ничего не мог сделать. Сердце отчаянно колотилось в груди.
Через несколько дней базарные собаки перестали преследовать Тэке. Это случилось после того, как он искалечил и прогнал с базара вожака одной из уличных стай кишлака, где Тэке однажды чуть не загрызли.
Джеггред ни о чем не спрашивал. Он злобно глянул Фарону в лицо и потянулся к нему боевыми ручищами.
С каждым днем Тэке все больше и больше осваивался на базаре. Он не вымаливал подачку жалобным визгом и не провожал людей, несущих пищу, до самого дома. Тэке быстро понял: если на базаре рычать, то люди дают пищу. Теперь он смело ходил по базару и, обходя по очереди торговцев, рычал на них. Скоро вошло в обычай бросать подачки Тэке и сопровождавшим его собакам. Даже собаки мясника, огромные пестрые псы, злые и кровожадные, однажды неудачно подравшись с Тэке, тихо ворчали про себя, боясь разъярить Тэке лаем, хотя он ходил в их владениях и иногда получал оставленные для них куски.
Мага захлестнула волна надежды. Ультролот не уничтожил его заклинание непредвиденных обстоятельств. В тот миг, как дреглот коснется его, появится магический кулак. Им Фарон мог управлять мысленно. Он напрягся, готовясь.
Число собак вокруг Тэке все росло. Приходилось увеличивать и подачки. Тогда торговцы сговорились покупать для стаи Тэке за бесценок павших лошадей. Трупы лошадей уже не вывозили, как обычно, на окраину, к «собачьим холмам», а бросали у базара, где их пожирали собаки…
Джеггред поднял голову и попятился.
Стая Тэке наглела с каждым днем. Это были уже не сторожа и охотники — это были завоеватели, требовавшие ежедневной дани. С каждым днем стая увеличивалась за счет собак с прибазарных улиц и обитателей холмов, и Тэке не гнал их.
— Он говорил, что произнесет заклинание на всякий случай и что если я дотронусь до него… — Джеггред умолк, глядя на Фарона.
Эта большая стая поселилась возле Тэке, на «собачьих холмах», и выгнала из соседних нор всех других собак, не входивших в стаю. В «собачьих холмах» Тэке был уже вожаком трех холмов, а на базаре он был вожаком стаи, куда входило множество собак с других холмов.
Сердце Фарона оборвалось. Почему именно теперь дреглот решил продемонстрировать некое подобие ума? Данифай фыркнула.
Остальные вожаки, лишенные падали, которую больше не вывозили, каждый день лаяли, вызывая Тэке на поединок. Когда же большая часть собак «собачьих холмов» перешла к нему в базарную стаю, враждебные Тэке вожаки окружили однажды вечером нору Тэке и, подняв лай, вызывали его на поединок. Тэке не выходил. Злой, он рычал из своей ямы и укусил за нос сунувшегося к нему пса.
— Вы всегда были слишком очевидны, Мастер Миззрим, — сказала она и произнесла контрзаклинание. Когда она закончила, магия Фарона на случай непредвиденных обстоятельств исчезла. — Давай, Джеггред, — велела она.
Под утро вожаки разошлись.
— Прощай, мужчина, — добавила Квентл, и в голосе ее не было и следа каких-либо эмоций.
Тэке ждал. И час битвы настал.
IV
Джеггред сгреб его боевыми руками и поскакал вниз по тропе. Добравшись до равнины, он перевернул Фарона так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу.
В кишлак издалека прибыли купцы и начали быстро распродавать пригнанный скот. В один день они продали свыше трехсот голов. В полдень к старшине базара прибежали несколько дехкан и сообщили, что у них подохли купленные коровы. Даже сам Кипчакбай пострадал и приказал разыскать купцов, но их и след давно простыл. Всего подохло около ста голов. Их решили зарыть в одном месте, чтобы собаки не растащили кусков и не разнесли заразу. Перед этим дней десять собаки голодали.
— Я предпочел бы убить тебя сам, — сказал дреглот. — Как? Никакого оскорбления в ответ?
Теперь на «собачьих холмах» царило всеобщее возбуждение. Собаки не спали. Они бегали от норы к норе, лаяли и выли. Тэке со своей стаей даже не возвратился вечером на «собачьи холмы»: всю ночь они дежурили у огромной кучи трупов, охраняемой стражей.
Дреглот рассмеялся, и его зловонное дыхание пахнуло Фарону в лицо.
Ранним утром, когда девушки с кувшинами шли за водой к реке, на базар пригнали верблюжий караван. Трупы привязали к верблюдам, и те потащили их по пыльной дороге. Огромная собачья стая во главе с Тэке пошла по пятам, отгоняя чужих псов.
Мастер Магика и представить не мог, что одним из последних ощущений в его жизни будет смрадное дыхание Джеггреда.
Погонщики не отцепили трупы коров на пустыре, около базара, где обычно в последнее время бросали падаль, а повезли за кишлак. Собаки заволновались. Тэке забежал спереди и начал бросаться на верблюдов, преграждая им путь. Верблюды обиженно ревели и не хотели идти дальше. Погонщики с нагайками в руках хотели разогнать собак, но были вынуждены оттащить в сторону и оставить одну корову.
Джеггред прошагал немного дальше и бросил Фарона на каменистую землю. Маг упал на бок, лицом к Вечной Паутине, к городу Ллос, к полчищам пауков, скопившихся на Равнинах Пылающих Душ.
Собаки плотным кольцом окружили её и начали пожирать. Тем временем караван прошел и остановился у ямы, около которой копошились люди.
Откуда-то сверху и сзади он услышал голос Данифай:
Пока собаки из стаи Тэке, съев брошенную им корову, прибежали к буграм разрушенного города, сторожа уже окружили верблюдов. Собаки с «собачьих холмов» во главе с вожаком тигровой окраски были уже здесь.
— Спасайся, если сумеешь, Джеггред Бэнр. Меня призывают в обитель.
Кетменщики, с рассвета копавшие большими цапками-кетменями — яму, прокопали десять локтей в глубину, как вдруг один из них, ударив кетменем, не удержал его в руках: кетмень вырвался из рук и провалился. Кетменщики испугались: под ними открылась черная яма. Бросили камень. Яма оказалась глубокой. Они решили сбросить туда всех коров, а потом закопать их.
После этого до Фарона донеслись слова заклинания. Несколько мгновений спустя все три жрицы проплыли над ним в виде облачков серого тумана. Быстрые, как стрела, словно состязаясь друг с другом в скорости, они спешили предстать наконец перед Ллос.
Как только уехали погонщики, собаки бросились разрывать яму. Сторожа выстрелили по ним, убив нескольких собак; остальные отбежали в сторону и легли. Наряд в пять сторожей остался лицом к лицу с огромной стаей голодных собак.
Пауки внезапно ринулись вперед. Фарон смотрел, как они приближаются — стена глаз, когтей, лап и клыков. Они накатывались с шелестом, словно волна. На ходу они пожирали трупы павших, в считаные минуты начисто обгрызая мясо с костей. Фарон надеялся, что истечет кровью прежде, чем они доберутся до него.
— А что, если они бросятся на нас? — сказал один. — Ведь нам не справиться…
Он слышал позади себя проклятия Джеггреда, сопровождаемые затихающим топотом, — это дреглот убегал по тропе обратно к Ущелью Похитителя Душ.
— Ну ничего! — оборвал его старший.
Но брошенная мысль заставляла сторожей с опаской посматривать на ожидавших псов.
«Осел обзавелся наконец крупицами здравого смысла», — подумал маг.
— А ведь ни одна собака не ушла! Они ждут, — сказал тот же сторож.
Фарон не мог даже зажмуриться. Он мог лишь смотреть на приближающуюся волну и ждать, когда его съедят заживо. Кровотечение убивало его недостаточно быстро.
На этот раз все промолчали.
Он видел, как орда обгладывает один труп за другим. И знал, что последним его ощущением будет не вонь Джеггреда. Это будет боль.
Две огромные стаи лежали по обе стороны бугра. Собаки повизгивали, ссорились, рычали.
Наступила ночь.
Сторожа пугливо жались к костру. Страшно было ночью находиться вблизи кладбища, да ещё в окружении голодных собак. Наконец сторожам пришла смена.
Пришедшие тоже боялись. Они требовали подмоги. Но отдежурившие сторожа не согласились оставаться и ушли. Одна из собак, голодная и тоскующая, подняла голову и завыла. И тотчас же Рубленый Хвост и почти все собаки завыли. Хриплые, простуженные и звучные голоса слились в один протяжный вой, который, казалось, длился беспрерывно.
Сторожа испугались. Из темноты ночи на них смотрели сотни светящихся глаз. Они не выдержали и, отойдя подальше, побежали. Двумя армиями собаки столпились около могилы. Тигровый зарычал и важно вышел вперед.
ГЛАВА 22
К нему, напрягши хвост, как струну, высоко подняв голову и прижав уши, медленно вышел Тэке.
Втроем, но не вместе, Данифай, Халисстра и Квентл мчались на крыльях ветра над Равнинами Пылающих Душ, над воинством Ллос, над Вечной Паутиной, прямо к вершине города Паучьей Королевы. Жрицы опустились на каменную дорожку, что шла вокруг обители, и снова вернулись в свою телесную форму.
На обеих собаках дрожала шерсть, и гневные складки пробегали волнами по коже.
Квентл метнула на Данифай ненавидящий взгляд.
Тигровый, оскалив белые клыки, вызывающе рычал на Тэке, последний отвечал ему тем же.
При виде гигантской пирамиды у Халисстры возникло ощущение, что все это с нею уже было. Она заглянула в двери храма и поняла, что там все выглядит точно так, как в ее видении. Наклонные стены были затянуты паутиной. Процессия из помеси дроу с гигантскими «вдовами» выстроилась вдоль прохода, ведущего к помосту. По обе стороны от него стояли йоклол, их бесформенные скользкие тела были на удивление изящны, по бокам свисали восемь похожих на щупальца рук. У йоклол не было лиц, лишь по одному горящему красному глазу, которым они уставились на жриц с высоты своих бесформенных, похожих на колонны тел.
Оба ступали медленно и важно, делая вид, что смотрят в сторону и не замечают друг друга.
Ллос сидела на помосте в облике восьми пауков, восьми гигантских «черных вдов». Она излучала такую силу, что Халисстра едва не рухнула на колени. От тел богини во все стороны расходилась паутина, она тянулась к стенам, проникала сквозь них и исчезала во вселенной.
Тигровый вдруг обернулся к Тэке и угрожающе зарычал. Собаки видели, как у Тигрового брызжет слюна из пасти и как в ответ ему беззвучно оскаливается Тэке; только изредка из его пасти раздавалось рычание.
Весь мир — ее сети, вспомнила Халисстра.
Тигровый метнулся к Тэке, но тот отскочил в сторону и бросился на Тигрового, сбил и прижал его к земле. Поднявшись на задние лапы, они обхватили один другого передними. Каждый старался добраться до шеи врага, но зубы наталкивались на зубы противника. Враги то приседали, то вытягивались во весь рост, но не могли свалить один другого. Наконец Тигровый опрокинул Тэке на землю, но тот сейчас же вскочил. Тигровому удалось прыгнуть Тэке на спину и, сжав передними лапами его туловище, вцепиться в шею. Тэке внезапно перевернулся через голову и в этот миг сильным рывком когтей разорвал врагу живот.
Вопрос старшинства был решен.
Рядом с нею Данифай и Квентл благоговейно взирали на богиню. Все три униженно распростерлись ниц перед дверью.
Всю ночь, сменяя друг друга, рыли собаки твердую глину. К утру прорыли длинный ход. Рывший последним рыжий пес так увлекся работой, что вместе с землей провалился в образовавшуюся дыру. Он испуганно завизжал внизу. Тэке тоже полез в образовавшийся ход. Этот ход вел в громадное подземелье. Тотчас же за Тзке бросились другие собаки. Тэке вбежал в подземный ход и наконец добрался до места, где лежали дохлые коровы.
На четвертый день сторож, посланный проверить целость коров, обнаружил, что собаки проникли внутрь с другой стороны холма. Он не решался подъехать к входу, у которого толпились собаки. Объезжая холм, чтобы узнать, как добрались собаки до коров, он пересек тропинку, протоптанную собаками к реке, и вдруг увидел на тропинке золотую монету. Сторож соскочил и схватил её. Сомнений не могло быть: это была старинная золотая монета. Сторож быстро осмотрелся вокруг и нашел на вновь протоптанной собачьей тропинке ещё несколько таких же монет. Он отошел в сторону.
Голоса Ллос зазвучали в голове Халисстры, — несомненно, в головах всех трех жриц.
Собаки бежали с бугра. Они отряхивались, и иногда блестящий золотой кружочек падал на землю.
Входи, Йор\'таэ.
Сторож вскочил на коня и, так как он был мусульманином, помчался сообщить о своей находке раису Кипчакбаю.
Как одна, жрицы поднялись и ступили через порог. Халисстра не заметила, кто из них сделал первый шаг.
В СЕРДЦЕ КАЖДОГО ЧЕЛОВЕКА СИДИТ НАСТОРОЖЕ ЛЕВ
Бок о бок они зашагали по проходу. Вдовы Абисса зашевелились, когда они проходили мимо. Восемь пар глаз Ллос следили за их приближением. Халисстра не могла отвести взгляда от этих глаз. Самый крупный из восьми пауков сидел в центре. Как и в видении Халисстры, он казался странно неподвижным, будто выжидал.
Она осознала, что беззвучно шепчет слова молитвы при каждом шаге. Данифай и Квентл делали то же самое. Все три сжимали в руках священные символы Ллос — разные священные символы.
Они приблизились к помосту и остановились, маленькие и ничтожные, перед восьмью телами своей богини. Каждый из пауков был размером с Джеггреда, а восьмой — в полтора раза больше его. Халисстра не могла оторваться от пустых глаз этого восьмого паука.
Восемь тел Ллос взирали на них с высоты — воплощение хищников. На их блестящих черных телах не было ни пятнышка. Каждая длинная грациозная лапа оканчивалась острым когтем длиной в руку Халисстры. В черных фасетчатых бесстрастных глазах отражался окружающий мир. Семь мандибул медленно шевелились в семи зубастых пастях. Восьмой паук стоял неподвижно и ждал.
I
Взгляд Ллос обратился сначала на Данифай, потом на Халисстру, на Квентл.
Каждая из жриц по очереди опустилась на колени. Каждая склонила голову и уставилась в пол. Никто не осмеливался заговорить.
Страшен был вид Джуры, когда его опускали в яму. Шапка, разодранная ударами нагайки, присохла к волосам, склеенным запекшейся кровью. Правый глаз опух. Верхняя губа была рассечена. На лице, шее и груди засохла кровь.
Халисстра обливалась потом. Ей было трудно дышать. Голова кружилась.
Сверху крикнули:
Неужели Ллос выбрала ее? Эта мысль была и волнующей, и отталкивающей одновременно.
— Эй, Саид, развяжи этой собаке руки! Пусть подохнет красный памирский волк!
Лишь одна из вас покинет мою обитель живой, — мысленно произнесла Ллос, и ее семь голосов вонзились в виски Халисстры, будто шипы.
Саид развязал Джуре руки и спросил, нет ли у него куска лепешки. Новый узник с презрением посмотрел на Саида. Так вот с какими людьми ему придется страдать в заточении! У настоящих людей в неволе все помыслы только и были бы что о воле, а этот прежде всего думает о еде. Джура мрачным взглядом окинул яму и спросил, как выбраться отсюда.
Каждая из жриц искоса взглянула на остальных.
Худой оборванец с шумом втянул воздух сквозь стиснутые зубы и спросил его:
С жуткой внезапностью восьмое тело Ллос пришло в движение, метнулось вперед и схватило Данифай в пасть.
— Может, у тебя есть кусок лепешки? Сюда только раз в сутки спускают на веревке немного жидкой болтушки из отрубей.
Бывшая пленница лишь вскрикнула.
— Ничего нет, — мрачно ответил Джура. — А как выбраться отсюда?
Паучья Королева оторвала Данифай от пола, вонзила в ее тело клыки и высосала его досуха. Кровь струилась по брюху богини, растекаясь лужей вокруг Квентл и Халисстры. Ноги умирающей Данифай судорожно подергивались. Высосав из нее все соки, Ллос поглотила ее мясо и кости и выплюнула одежду и оружие, со стуком упавшие на пол.
— Знал бы, не сидел бы здесь! А ты издалека?
Остальные пауки наблюдали, неподвижные, как ранее восьмой.
— Из кишлака Мин Архар на Памире, — буркнул Джура.
Халисстра подумала, что сейчас потеряет сознание, так часто она дышала. Она почувствовала, что Квентл смотрит на нее, и повернула к ней голову. Жрица Бэнр исступленно улыбалась, продолжая молиться.
— Как? Из Мин Архара? Значит, ты был на Биллянд Киике?
Лишь одна из вас покинет эту обитель живой.
— Был! — ответил Джура удивленно.
Восьмой паук скользнул к Халисстре и навис над нею. Она могла бы пересчитать волоски на лапах Ллос. Она крепко зажмурила глаза и продолжала молиться. До нее дошло, что она все еще держит в руке меч Сейилл. Остальные семь пауков решительно шагнули вперед.
— И ты знаешь Кучака?
Халисстра стиснула меч с такой силой, что заныли пальцы.
— Кучак — мой дядя. Ты слышал о нем что нибудь?
Она ожидала удара клыков. Тянулись долгие мгновения.
— Хо хо, нельзя все сказки рассказывать за один присест! Успеешь, — насмешливо ответил оборванец, и косые глаза его заблестели.
Хруст. Влажный звук чего-то рвущегося. Ллос вскрикнула у нее в мозгу, и этого звука оказалось достаточно, чтобы Халисстра и Квентл распластались ничком на залитом кровью полу. Халисстра с трудом поднялась на четвереньки, открыла глаза и посмотрела наверх. Она должна была видеть.
«Это Кипчакбай подослал мне своего человека», — заподозрил Саид и принялся расспрашивать Джуру, стараясь поймать его на слове.
Перед нею семь тел Ллос рвали на части восьмое, пожирая собственную сестру. Они впивались мандибулами в конечности своей восьмой сестры. Та билась на помосте, сотрясая паутину, заставляя содрогаться всю вселенную. Ее наружная оболочка полопалась во многих местах.
Джура отвечал нехотя, отмалчивался и ожесточенно растирал онемевшие кисти рук. Настойчивые вопросы Саида воскресили в памяти Джуры всю боль пережитого. Он ненавидящим взором посмотрел вверх, на решетку, закрывавшую дорогу к свободе, и даже застонал от ярости. Раненая голова болела и мешала думать. Вне себя Джура заметался по яме, как пойманный дикий зверь. Он несколько раз подпрыгнул, чтобы добраться до решетки, но это не удавалось. Джура подпрыгивал, цеплялся ногтями за стены. Глина была сухая, крепкая, и даже ногти в неё не вонзались.
Поняв всю бесплодность этих попыток, Джура крикнул Саиду и другому, испуганно сидевшим на корточках:
Вдовы Абисса позади Халисстры тревожно засуетились. Семь пауков попятились, из пастей у них еще свешивались куски плоти восьмого. Две йоклол поспешили к разорванному телу восьмого паука. Они скользнули на помост и обхватили своими щупальцами лапы восьмого паука, грудь и живот. Они начали разрывать его оболочку, методично переходя от одной лапы к другой, потом к туловищу и к голове.
— Поднимите меня к решетке!
— Это не поможет, — сказал Саид.
Ллос завопила снова — восьмью женскими голосами. Из растерзанного тела восьмого паука потекла темная жидкость, ихор, который стекал на пол рядом с Халисстрой и смешивался с кровью Данифай. Оболочка Ллос была изодрана в клочья.
Но Джура прыгнул к нему и, обхватив пальцами его худую шею, сдавил, приговаривая:
— Поднимешь? Поднимешь?…
Халисстра в ужасе вскочила на ноги, пошатываясь. Что происходит? Она отступила на шаг, глядя на свою богиню широко раскрытыми глазами. Квентл тоже поднялась и отшатнулась, в глазах ее застыла неуверенность.
У Саида глаза налились кровью, и он не мог выговорить ни слова. А Джура, не сознавая своей страшной силы, обезумевшими глазами смотрел в потускневшие, мутные глаза Саида.
— Брось! Ты его удавишь, и это не принесет тебе пользы, — тихо сказал другой, имя которого было Чжао.
По рядам вдов Абисса пробежал шепот. Йоклол вернулись на свои места возле помоста.
Джура выпустил задыхавшегося Саида и обернулся к Чжао:
Оболочка Ллос лопнула с влажным хрустом и затихла. Из тела паука вытекал ихор, заливая ноги Халисстры.
— Поднимай!
В обители воцарилась тишина.
Саид, как рыба, вытащенная из воды, глотал воздух. Чжао наклонился. Джура, упершись руками в стену, влез на его спину, подскочил и схватился руками за деревянную решетку, закрывавшую яму. Прерывисто дыша, он повис на ней и, упершись ногами в стену, рванул решетку в сторону. Она слегка сдвинулась. Заметив это, сторож, охранявший яму, испуганно закричал и, просунув приклад ружья в отверстие решетки, сильно ударил Джуру по голове.
Халисстра не знала, что говорить, что делать. Квентл стояла с ошеломленным видом.
Пальцы Джуры разжались, и он рухнул в яму.
Халисстра открыла было рот, собираясь заговорить, и…
— Вот бешеный! — закричал оправившийся Саид. — Его надо обязательно зарезать, а то он задушит нас обоих.
На помосте что-то задвигалось, закопошилось среди волос, оболочки и крови.
— Не надо. Пусть живет, — тихо сказал Чжао, усевшись на корточках у стены.
Одним рывком обновленное тело Паучьей Королевы выбралось из старого, отделившись от прежней оболочки с еще более громким, влажным, чавкающим звуком. Богиня окончила свою божественную линьку и предстала, мокрая и сверкающая, перед Халисстрой и Квентл.
Придя в себя, Джура спросил Саида, что он знает о Кучаке. Саид пересказал Джуре все их совместные приключения. Он рассказывал очень долго, со множеством отвлечений и подробностей, стремясь представить Кучака злым и расчетливым. Он не мог простить, что такой простодушный с виду человек перехитрил его, утаив от него золото.
Ее сияющее черное тело по-прежнему было телом гигантской «черной вдовы», но вместо паучьей головы из ее груди вырастало тело дроу, прекрасное лицо, полногрудая фигура…
Наступил вечер, и Саид заканчивал свой рассказ:
Данифай Йонтирр.
…Я подговорил Кучака сказать, что памирское золото он нашел в пустыне Такла Макан, в одном из старинных городов, засыпанных песком. В пустыне много таких городов, и все дома в них сделаны из тополя. От домов остались только сотни столбов. Кругом сухой песок на много дней пути. Часть стен из камыша обмазана глиной, а на них нарисованы полуголые женщины с волосами, закрученными в пучок, мужчины, похожие на киргизов. От сопровождавших нас басмачей я освободился по дороге. Но уже вскоре об этом узнал Кипчакбай. И где мы только не прятались с Кучаком! Нас схватили в Чижгане. Больше я ничего не знаю о Кучаке. Наверно, он погиб от пыток… Меня тоже пытали, но я выжил…
Йор\'таэ.
Джура, утомленный длинным рассказом, впал в тяжелое забытье. Во сне он бредил, и из его несвязных слов Чжао и Саид многое о нем узнали.
Восьмое Лицо Королевы Паутины Демонов.
Джура очнулся только на другой день. Он чувствовал смертельную усталость во всех членах и страшную боль в затылке. Лежа у стены, он смотрел вверх сквозь решетку на темно голубое небо. Потом, сдерживая стон, он внимательно осмотрел яму, широкую внизу и сужавшуюся кверху.
Ллос трансформировалась.
Весь огромный мир, дыхание которого он ощутил в крепости, мир Максимова и Козубая, Ивашко и Уразалиева, мир, в котором ему открывалась широкая дорога, вдруг исчез, как сон, и он потерял свободу и друзей, очутился здесь, в тесной яме.
Халисстра не могла пошевельнуться, не могла думать.
— Где я? — спросил Джура.
«Лишь одна из вас уйдет отсюда живой», — посулила Ллос.
— Там, откуда выход только один, — в могилу.
Халисстра упала на колени и стала ждать смерти.
— И вы оба уже покорились этой участи? — спросил Джура. — Неужели ваши друзья оставили вас?
— Потерпи… — сказал Чжао, стараясь успокоить бедного юношу.
Громфа привело в чувство похлопывание по щекам.
— Я не буду терпеть! — перебил его Джура. — Я из рода большевиков. Это самый большой род — он везде. Мне помогут, как только узнают, что я здесь.
— Архимаг, — произнес голос, голос Прата. — Архимаг, откройте глаза.
Саид хрипло смеялся, а Чжао тихо сказал:
Громф, щурясь, приоткрыл глаза и увидел, что смотрит прямо в озабоченное лицо Прата Бэнра. Громф лежал на полу своего кабинета.
Юное лицо Прата прорезала улыбка, и он заявил:
— Вы появились из ниоткуда, весь обгоревший, и повалились на пол. И пролежали так больше часа. Я боялся двигать вас и оставить тоже боялся. Я рад видеть вас живым, Архимаг.
— Молчи, здесь хозяин Кипчакбай! Это тюрьма исмаилитов…
Громф улыбнулся, и его обожженные губы растрескались.
Джура опять потерял сознание. Чжао обломком бритвы сбрил все волосы с головы Джуры. Он собрал со стен паутину, смочил её слюной и заклеил Джуре страшную рану на голове.
— Не верю я этому молодчику! — сказал Саид. — Может быть, его нам подбросил Кипчакбай, чтобы выведать у нас секреты?
— Разделяю твою радость, ученик, — сказал Громф. — Но?..
— Вряд ли. Неужели ты думаешь, что он притворяется? Он слишком молод для этого и прямодушен. Я чувствую — ему здесь будет очень трудно. Ты сам слышал, что он говорил в бреду. Не раздражай его. Мне кажется, он хороший человек и не способен лгать, как другие.
Прат, продолжая улыбаться, лишь помотал головой.
Тень ненависти вспыхнула в глазах Саида.
— Ты говоришь про меня? Что я сделал тебе? Или моя ложь Кипчакбаю тебя тревожит? Пусть каждый идет своим путем. Тут и святой чертом станет.
Последнее, что помнил Громф, — он пытается произнести заклинание телепортации, чтобы уйти от взрыва главного защитного заклинания. Он не успел закончить его вовремя, так же как…
Через несколько дней Джура мог уже сидеть и говорить. Но он молчал. Порывистый, страстный, но замкнутый, Джура не рассказывал Саиду и Чжао о своих чувствах. Он часто вскакивал и начинал ходить, а потом бегать по яме. Лишенный возможности действовать, он приходил в ярость. Головокружение и боль снова заставляли его опускаться на землю. Ненависть, которую Джура и раньше питал к Тагаю и другим басмачам, росла с каждым часом его пребывания в яме. Он не хотел ни есть, ни пить, ни говорить. Желание отомстить стало единственным устремлением его воинственной натуры. Мстить Тагаю, Кзицкому и Шарафу, мстить всем басмачам! Мстить тем, кто покрыл его позором в глазах Козубая и Максимова! Он уже не мечтал, что отомстит сам. Он видел себя вместе с другими в отряде среди ста, тысячи всадников. Он думал о том, какими путями они направились бы, чтобы обрушиться внезапно на головы врагов, думал о том, где добыть еду и корм для коней. Мысленно он обращался с речью к народу, народу, который он хотел навсегда освободить от басмачей, баев и их хозяев. Когда Джура поскачет с джигитами, земля так загудит под ударами великого множества копыт, что этот шум услышит Козубай, услышит Зейнеб, услышит Максимов, услышат комсомольцы, красные джигиты. Джура закрывал глаза, и грозные картины вставали перед ним: он видел горы вражеских трупов, слышал ржанье коней, гром выстрелов. Увлеченный мечтами о мести, он метался по яме, не замечая ни Чжао, ни Саида, и что то бормотал, натыкаясь на них, как слепой. Но, подняв голову, он видел решетку и над ней ясное голубое небо.
И тут его осенило: его заклинание на случай непредвиденных обстоятельств. В потоке событий он забыл о нем, но, когда главное защитное заклинание вобрало в себя пространственный замок, оно позволило ему бежать.
На восьмой день Чжао удержал его за руку.
Однако лишь после того, как тело его было «физически поглощено магической энергией». И у него не было исцеляющего кольца. Он оставил его на теле Ларикаль.
— Джура, — говорил ему тихо Чжао, — твой язык пересох и губы запеклись. Смотри, ты ударяешься о стены, сам того не замечая. Выскажи нам свое горе, все обиды. Ведь даже по ночам ты не спишь!
— Теперь, когда вы очнулись, Архимаг, — сказал Прат, — я пошлю за жрицей.
— А кто ты такой, почему сам сидишь здесь? — спросил Джура недоверчиво.
Громф качнул головой, и это движение отозвалось стреляющей болью в шее.
Он хорошо помнил слова Козубая: «Будь осторожен в обращении с незнакомыми людьми, но скрывай это. Если тигр показывает тебе свои клыки, не воображай, что он тебе улыбается».
— Мы, все трое, сидим в тюрьме для нарушителей мусульманского закона, — сказал Чжао, — и властям нет дела до того, что делается в одной из ям, расположенных в горах Китайского Сарыкола. Здесь самое главное лицо — военный судья басмачей Кипчакбай. О нем ты знаешь из рассказа Саида. Ты чем нарушил шариат?
— Нет. — Он не стал утруждать себя объяснением причин. — Нет, ученик.
— Я? Шариат? Я не знаю, что это.
У Громфа было странное ощущение, что события повторяются. Он уже был в подобном состоянии не так давно, после схватки с личдроу, но тогда над его обгоревшим телом склонялся Нозрор.
— Я объясню тебе: это закон. Наша яма — тайная исмаилитская тюрьма, — продолжал Чжао. — Сюда помещают людей, чья деятельность причинила зло исмаилитам. Не станешь же ты утверждать, что никогда не сталкивался с исмаилитами?
Все шло по кругу.
— Они хотели завлечь меня, но я не поддался, — гордо сказал Джура. — Все интересовались, и наши и исмаилиты, куда делся фирман Ага хана, который был в кожаной сумке убитого мной Артабека. Так и не нашли.
Прат склонился над ним и окинул взглядом обожженное тело Громфа.
— Ты очень наивен, юноша, — сказал Чжао, — я это вижу. Как ты попал к нам и как тебя зовут?
— У вас сильные ожоги, Архимаг, — предупредил он.
— Я Джура, из рода Хадырша. Не слышал? Раньше я думал, что на всем свете существует только род Хадырша и ещё род купцов Тагая, а когда меня приняли членом в отряд…
Громф прекрасно знал это. Кожа его по ощущениям была жесткой, как подошва. На свои руки ему не хотелось даже смотреть. Не хотелось шевелиться, и долго еще не захочется.
Саид насторожился. Чжао перебил Джуру вопросом о том, перестала ли болеть его голова.
— Прат, — сказал он, — на первой пространственной полке в третьем ящике с левой стороны стола стоят исцеляющие мази в металлических банках. Принеси их.
Чжао тихо шепнул Джуре, выбрав время, когда Саид уснул:
Прат поднялся, но Громф едва не схватил его за руку:
— Я тоже красный, хоть и никогда не был на советской земле, но молчи об этом.
— Подожди! — воскликнул он. — Что с Домом Аграч-Дирр?
Саид открыл глаза.
Легкое движение воздуха возвестило о сработавшем заклинании телепортации.
— Ага, секреты? — сказал он. — Собираетесь вести подкоп? Знайте же, я тоже убегу с вами, а не возьмете с собой — выдам вас немедленно!.. Я пошутил, не бойтесь меня. Видно, все мы в чем то провинились у исмаилитов. Ссориться нам нечего, надо думать, как убежать отсюда.
Громфу нужно будет снова восстановить защиту. Никто не должен быть в силах телепортироваться в его кабинет.
— Неужели ты, Саид, не имеешь друзей и родственников среди сторожей? — спросил Джура.
— Архимаг! — воскликнул голос.
— Ты в своем уме? Кто сидит в яме, для того один путь — в бочку, утыканную гвоздями, на виселицу. У меня есть дядя, мулла. Но теперь муллы продались и делают грязное дело, прикрываясь словами корана.
Нозрор.
Саид любил поговорить. Джура слушал его невнимательно. Он смотрел вверх и пропускал мимо ушей рассказы Саида о лисах — оборотнях, злых духах, о святых гробницах, об опиекурильнях. Ничто не могло отвлечь его от горестных дум. Он тосковал по горным просторам, наполненным прохладным воздухом, тосковал по утраченной свободе. При мысли о басмачах он злобно стонал, не в силах скрыть свои чувства, вскакивал и снова начинал метаться. Тогда Чжао повышал голос, чтобы привлечь внимание Джуры.
Шаги, потом над Архимагом возник пухлый Мастер Магика. Громф видел, как посуровело его лицо при виде ожогов своего господина.
Чжао видел, что с каждым днем Джура становится все мрачнее. Однажды он обратился к нему с вопросом:
— Вы живы, — сказал Нозрор. — Я рад. — И приказал через плечо: — Ученик! Пошли за жрицей!
— Знаешь ли, Джура, где ты сейчас находишься?
Громф покачал головой:
— Знаю, — буркнул Джура, недовольный тем, что прервали бег его мыслей, — в яме.
— Он достает из моего стола исцеляющие мази, Мастер Нозрор. В ближайшее время я намерен обходиться без внимания очередной жрицы Ллос.
— Нет, я не об этом говорю, — продолжал Чжао. — Знаешь ли ты, что мы сейчас с тобою живем в китайской провинции Синьцзян? Южная половина называется Кашгария, а северная, за горами Тянь Шань Пе Лу, — Джунгария. Если бы ты поднялся на виднеющуюся отсюда гору Муз Таг Ата — Отец Снежных Гор, ты увидел бы, что вся Кашгария похожа на чашу. На севере горы Тянь Шань, на юге Куэнь Лунь и Алтын Таг, на западе Сарыкол, а на востоке огромная, как высохшее море, пустыня Такла Макан, а за ней снова горы. По краям этой огромной чаши лепятся кишлаки. А какие здесь реки, ты знаешь?
Он попытался рассмеяться, но вместо смеха получился болезненный кашель.
Нозрор понимающе улыбнулся.
— Я полагаю, филактерия уничтожена? — спросил он.
— А какое мне дело! — рассердился Джура.
Архимаг ухитрился кивнуть.
— Тебе надо знать, куда направить бег коня, если удастся выбраться из этой ямы.
— Уничтожена, — ответил он. — Я как раз спрашивал Прата насчет Дома Аграч-Дирр.
Джура с интересом посмотрел на Чжао и подсел к нему. Чжао взял в руки кусочек белой кости и на ровном, утрамбованном полу вырыл горы, реки, пустыню. Саид сел рядом, и они спорили о величине оазисов, расположенных между пустыней Такла Макан и горами. Чжао рассказывал о самых значительных из них, таких, как Кашгарский, Яркендский, Хотанский на западе, Керийский на южной окраине пустыни и Аксуйский, Кучинский и Маральбашский на севере. Саид то и дело вырывал из рук Чжао косточку и исправлял направление дорог между оазисами и повороты реки Тарим, текущей две с половиной тысячи километров на восток до вхождения в озеро Лоб Нор.
— Храм был полностью разрушен взрывом, Архимаг, — сообщил Нозрор. — Вместе с ним погибли многие воины Дома. После этого Дом Хорларрин пробил наконец брешь в стене. Казалось, что Дом Аграч-Дирр падет и будет истреблен Хорларрин. Но…
Они спорили, можно ли спрятаться в тростниках реки Таушкандарьи или лучше бежать к лесным людям на берега реки Кериидарьи.
Вдруг Джура хлопнул Чжао по плечу.
— Но?.. — переспросил Громф.
— К чему эти споры? — сказал он. — Максимов выручит меня, я знаю!
— Но прибыла Верховная Мать Бэнр с отрядом воинов и остановила штурм. Она встретилась с Аниваль Дирр, теперь, по-видимому, Верховной Матерью Дома Аграч-Дирр, и они, похоже, пришли к взаимопониманию. Дом Аграч-Дирр будет вассалом Дома Бэнр.
— А откуда он знает, где ты находишься? — спросил Саид.
Громф улыбнулся сквозь боль. Аниваль и Дом Аграч-Дирр на века будут признательны Триль, став, по сути, продолжением Дома Бэнр. Его сестра снова удивила его. Он напомнил себе никогда больше не недооценивать ее.