Заклинание позволяло занимать место других душ лишь своему творцу. Ларикаль ничего не оставалось, как сидеть взаперти в камне. Она будет заперта в нем до тех пор, пока Громф не позволит ей выйти.
Хотя пребывание в другом теле — а в женском особенно — всегда приводит в замешательство, Громф сохранил свои умственные способности, включая способность творить заклинания. К тому же он мог воспользоваться более крепким телосложением Ларикаль. Это его порадовало. Сила наверняка пригодится ему, когда он столкнется лицом к лицу с големом.
Архимаг огляделся, но никого не увидел. Стоящие поблизости сооружения казались пустыми. Без сомнения, большая часть обитателей Дома была занята на стенах.
Его довольная улыбка быстро угасла, когда утратило силу заклинание, позволявшее ему менять облик. Его лишившееся души тело вновь вернулось к своему обычному виду. Глазами Ларикаль Дирр он смотрел на свое собственное лицо, на пустые глаза, похищенные им у одного из сынов Дирр.
Громф выругался. Прат, должно быть, тоже принял свой привычный облик или скоро примет.
Ясраена станет искать его, если уже не ищет. У него мало времени.
Он торопливо отцепил от своего пояса дергарский топор, снял с тела плащ, набитый магическими компонентами, и регенерирующее кольцо. Он надел плащ, кольцо, пристегнул топор и произнес два заклинания над своим, лишенным души, телом. После первого тело уменьшилось и стало величиной с ладонь. Второе сделало его невидимым обычным взглядам, хотя Громф по-прежнему видел его благодаря магически измененному зрению. Он не осмелился тащить тело, по-преж-нему держащее в руке крохотный окуляр с драгоценным камнем, через заколдованный дверной проем из опасения, что защита среагирует на плоть Бэнр. Вместо этого он спрятал тело сбоку от двери, в трещине каменного портика. Оставалось лишь надеяться, что его не найдут.
Он обернулся и…
Его внимание привлек амулет на теле Ларикаль — его теле. Он положил его на ладонь — амулет был из сплава золота и серебра, с расположенными по спирали аметистами. Он знал, что это такое, — телепатический амулет.
Громф потратил немного времени, чтобы подсоединить к нему свое сознание, и понял, что это ему удалось, когда в голове у него прозвучал голос, который он узнал: «Ларикаль! Ларикаль!»
Громф улыбнулся. Ларикаль не стала звать на помощь, потому что сделала это телепатически.
«Ларикаль, ответь!»
Громф знал, что не должен отвечать, но не мог удержаться.
«Твоя дочь в данный момент не вполне здорова, Ясраена», — передал он.
Он ощутил через амулет ее ужас.
«Громф Бэнр?» — спросила Ясраена.
«Судя по голосу, ты не рада моему визиту», — ответил он.
В ментальном голосе Верховной Матери слышалось нечто похожее на панику:
«Послушай, Архимаг. Я знаю, за чем ты пришел. Но я заключила соглашение с Триль. Я должна уничтожить филактерию сама».
Громф решил, что ее слова — жалкая ложь. Но даже будь они правдой, Архимаг никаким соглашением связан не был. Триль ничего ему об этом не говорила.
«Но ты не знаешь, где он, Верховная Мать. А даже если бы знала, боюсь, что соблазн увидеть личдроу перевоплощенным может оказаться слишком велик даже для твоей железной воли. Я буду счастлив уничтожить филактерию от твоего имени».
С этими словами Громф оборвал связь. Он знал, что Ясраена, должно быть, уже спешит сюда, поэтому глубоко вдохнул и шагнул через порог храма. Защита не сработала. Громф так и не узнал, было ли причиной тому что-то, что Ларикаль носила при себе, или же просто текущая в ней кровь, но это его не интересовало. Он был внутри.
Из-под купола на него смотрела Ллос. Центральный проход вел к апсиде, к черному алтарю, за которым угрожающе вырисовывалась фигура паука.
Голем ждал.
Ясраена бежала по залам к комнате прорицаний, не заботясь о том, как унизительна подобная спешка. Она не осмеливалась связываться через телепатический амулет, боясь, что Громф Бэнр может подслушать.
В мозгу у нее зазвучал голос Эсвены: «Верховная Мать! Нас обманули. В кабинете не те, кто казался. Громф Бэнр…»
«В нашем доме, — закончила вместо нее Ясраена. Она мысленно обратилась ко всем своим дочерям и сестрам разом: — Немедленно прекратите пользоваться амулетами. Архимаг в крепости, и у него амулет Ларикаль. Возможно, он и теперь слышит меня».
Связь замолкла, и впервые с начала осады Ясраену охватил настоящий страх. Если Громф отыщет филактерию раньше ее, все пропало.
Она должна добраться до Громфа первой.
Когда она вбежала в комнату прорицаний, никто не осмелился посмотреть на нее. Двое мужчин-магов стояли возле чаши, склонив головы. Эсвена отводила взгляд.
— Где Ларикаль? — спросила Ясраена Эсвену.
Та начала мямлить что-то.
— Твоя сестра! — прорычала Ясраена. — Какое место она обыскивала последним?
Один из магов осмелился ответить:
— В последний раз Геремис сообщил, что они собираются поискать в храме, Верховная Мать.
Храм. Ясраена не могла поверить своим ушам. Неужели личдроу спрятал свою филактерию в храме? Она прокляла этого самонадеянного глупого интригана.
Матрона Дирр сжала кулаки, стиснула зубы. Ее трясло. Ярость и страх переполняли ее.
— Отправляйся на стены и приведи вроков и всех магов, каких найдешь, — велела она Эсвене сквозь зубы. — Ждите нас у храма. Марш!
Эсвена бросилась вон из комнаты. Ясраена взглянула на двоих мужчин, оставшихся с нею:
— Вы двое, пойдете со мной в храм. Архимаг Мензоберранзана ждет нас.
Когда заклинание, изменившее облик Прата, утратило силу, Нозрор громко выругался. Прат посмотрел на свои руки, увидел, как они увеличиваются в размерах, и широко раскрытыми глазами взглянул поверх стола на Нозрора.
С этого мига маги Дирр узнали про обман Громфа.
— Одно мгновение — но всего лишь одно! — Нозрор боролся с собой, решая, что предпринять. Он страстно жаждал занять место Архимага, но страх, что Громф Бэнр потерпит неудачу, пересилил его честолюбие. Нозрор знал, что, если Громф победит и узнает, что он ничего не сделал после того, как магия изменения облика рассеялась, ему несдобровать. Он знал также, что, если Громф потерпит неудачу и погибнет, Триль Бэнр проведет собственное расследование, и ему опять же не поздоровится.
В конце концов Мастер Магика решил, что ему ничего не остается, кроме как играть свою роль как можно лучше и надеяться, что Громф преуспеет.
Прату, все еще сидящему в кресле Архимага, он бросил:
— Пошел вон, мальчишка.
Прат вскочил с кресла, словно оно было охвачено огнем. Нозрор обошел вокруг стола и сел в кресло. С мастерством, порожденным десятилетиями тренировок, он подключился к хризобериллу Громфа и заставил его показать войско Хорларрин, собирающееся под стенами Дома Дирр. Там было множество воинов и магов, но все они простаивали без дела.
Некоторое время Нозрор рассматривал место действия, фиксируя увиденное в мозгу, потом позволил кристаллу погаснуть.
— Что нам теперь делать, Мастер Нозрор? — спросил Прат. Голос ученика выдавал его тревогу.
— Теперь мы будем помогать Архимагу, — ответил Нозрор. — Надо сделать так, чтобы Ясраена вынуждена была одновременно сражаться с врагами внутри и снаружи крепости.
Без дальнейших объяснений он произнес слово силы и телепортировался в самую гущу воинства Хорларрин.
ГЛАВА 15
Едва Фарон шагнул в Ущелье Похитителя Душ, разум его затуманился. Чувство равновесия изменило ему. У него было ощущение, что он движется одновременно назад и вперед, вверх и вниз.
Пошатываясь, он нащупал рукой холодную стену узкого прохода, Он замер, прислонившись к камню, пытаясь прийти в себя.
Маг знал, что не движется, и все же ему казалось, что он ощущает движение и чувствует стремительный бег времени. Он стоял в центре вселенной, вращающейся вокруг него.
Фарон зажмурился, стиснул зубы и мертвой хваткой уцепился за стену.
Время и движение остановились столь резко, что он едва не полетел вперед.
Он открыл глаза и не увидел ни души, ни Квентл — ничего, кроме вздымающихся в бесконечность каменных стен по обе стороны от него. Ущелье было окутано тьмой, но тьмой обычной, сквозь которую Фарон мог видеть. Перед ним змеилась узкая ровная тропа и исчезала вдали. Он оглянулся: та же самая тропа, сколько хватает глаз, простиралась и позади него.
Но он сделал всего один шаг. Или нет?
Фарон в своей жизни достаточно телепортировался, проходил сквозь врата и между измерениями, странствовал с тенями, чтобы понимать, что Ущелье Похитителя Душ — это не физическое место с обычными пространственными свойствами, а скорее метафора, символ того, что соединяло пространство и время разоренной земли, которую он только что покинул, и собственно владений Ллос, лежащих впереди.
На миг, однако, его привела в замешательство мысль: что, если цельность Уровня Ллос не более чем метафора, если он и его спутники в своих мыслях придали форму чему-то вовсе ее лишенному?
Мысль эта пугала его, и он постарался не думать об этом.
— Квентл, — окликнул он, и ему самому не понравилась дрожь, прозвучавшая в его голосе. Звук отразился от камня, и, когда он вернулся, это был уже не его голос.
Вопль ужаса: «Квентл!»
Истерический хохот: «Квентл!»
Безнадежный шепот: «Квентл».
Стон боли: «Квентл».
По коже Фарона поползли мурашки. Лоб его покрылся испариной. Кожа сделалась влажной. Он закрыл рот и пошел вперед по тропе — пошел медленно.
Он ничего не видел и ничего не слышал, кроме искаженного эха собственного голоса, но…
Он был не один.
И то, что он чувствовал, была не Квентл.
Спереди — а может, сзади? — донеслись шепот, шипение, остатки давних криков. Душу его заполнило неразборчивое бормотание. У него зудела кожа, было ощущение, что он измаран в грязи. Дыхание его участилось.
— Кто здесь? — спросил он и непроизвольно сжался, когда его слова вернулись к нему, исполненные ужаса.
Он полез в карман мантии и достал два жезла, по одному в каждую руку: железный, извергающий молнии — в правую, деревянный, стреляющий зарядами магической энергии — в левую.
Он пошел дальше. Стены нашептывали и бормотали ему в уши: «Вор! Вор!..»
Он чувствовал глаза, смотрящие ему в спину, буравящие его насквозь. Он резко обернулся, выставив перед собой оба жезла, уверенный, что там кто-то есть. Никого.
Шепот перешел в шипящий смех. Тяжело дыша, Фарон прижался спиной к камню и попытался собраться с духом. Призрачные руки, холодные, как могила, высунулись из стены и зажали ему рот. От ужаса сердце его молотом забухало. Он вырвался, упал на землю, развернулся и выпустил по стене три магических заряда. Там никого не было. Он с трудом поднялся на ноги. Что происходит? Он сам не свой. На него подействовало заклятие. Наверняка он…
Стены вдруг издали вопль, безнадежный плач, исполненный отчаяния и ярости. Фарон напрягся, стиснув жезлы так, что побелели пальцы.
Впереди него, из стены, по одну сторону прохода, выплыла и вплыла в противоположную стену какая-то громадная призрачная фигура, словно рыба из Донигартена. Она двигалась быстро, но он сумел разглядеть ее, прежде чем она исчезла в камне, — огромное, раздувшееся змеиное тело, серое и полупрозрачное, внутри которого извивались и вопили сотни тысяч светящихся душ дроу. Похититель Душ.
Его черные глаза были как бездонные пропасти, рот — как пещера. Налфешни рядом с ним показался бы карликом, даже десять налфешни.
Это была живая тюрьма для душ-неудачниц. Фарон представил себе, что его собственная душа угодила туда, и под ложечкой у него засосало. Пытаясь не обращать внимания на дрожь в руках, он убрал один из жезлов обратно в карман и достал щепотку толченого иртиоса, прозрачного драгоценного камня. Он рассеял порошок в воздухе и произнес могущественное заклинание.
Он сумел удержать концентрацию, даже когда эхо магических слов, обратившихся в вопли, обрушилось на него.
Когда Фарон закончил, порошок иртиоса закружился вокруг него, образовал шар около пятнадцати шагов в диаметре и трансформировался в невидимую, непроницаемую силовую сферу, способную защитить даже от нематериальных существ.
Фарон молил Ллос, чтобы сфера смогла остановить Похитителя Душ. Однако маг знал, что даже в таком случае это лишь временное решение вопроса. Заклинание будет действовать недолго, и передвигать сферу он не мог. И все же ему нужно было время, чтобы прийти в себя. Он был возбужден и напуган.
Вопль Похитителя Душ прозвучал снова, но теперь глухо, словно глубоко из-под земли.
Фарон, в безопасности внутри своей сферы, попытался успокоить бьющееся сердце и придумать какой-нибудь план.
Земля у него под ногами начала подрагивать. Он глянул вниз и увидел, что дно ущелья начало вспучиваться. Он с ужасом смотрел, как скала под ним становится полупрозрачной и выпуклость ее обретает форму: огромная разверстая пасть, полная зубов.
Похититель Душ поднимался из камня прямо под ним, разинув рот, способный проглотить Фарона вместе со сферой.
Фарон уставился под ноги, вытаращив глаза от ужаса. Он пытался вспомнить слова заклинания, но смог лишь бессвязно пробормотать что-то.
Глубоко внизу, в глотке Похитителя Душ, он видел крохотные очертания корчащихся душ, глаза их были полны ужаса — точного отражения его собственного.
Стены пасти Похитителя Душ воздвиглись вокруг него, и он мог лишь смотреть, как его проглатывают.
Он не успел даже закричать, как челюсти сомкнулись, и он присоединился к проклятым.
Квентл одна стояла в Ущелье Похитителя Душ. Она знала, что отважившийся пройти испытание должен сделать это в одиночку.
Она знала также, что Похититель был единственным уцелевшим существом из мифологии давно ушедшего мира. Ллос позволила ему обитать на Дне Дьявольской Паутины, потому что он забавлял ее, устраивая решающее испытание для некоторых из ее просителей.
Верховная жрица не знала, почему одних испытывают, а других нет. Она относила это к хаотическим капризам Ллос. Когда Квентл погибла от рук мужчины-изменника в Год Теней, ее душа попала в город Ллос без испытания Похитителем.
Она понимала, что во второй раз без этого не обойдется.
Держа плеть в руке, Квентл зашагала по узкому проходу. Между стенами ущелья свистел ветер, взывая к Йор\'таэ Ллос. Змеиные головы ее плетки стреляли язычками, прислушиваясь, пробуя воздух.
Он приближается, госпожа, — сказала Ингот.
Квентл знала. Кожа ее покрылась пупырышками.
Когда она услышала зловещее шипение Похитителя Душ и ощутила его сводящее с ума бормотание какой-то первобытной частью своего мозга, ей пришлось бороться с собой, чтобы продолжать переставлять ноги одну за другой.
Она Избранная Ллос, напомнила себе верховная жрица, и ее ничто не остановит.
Похититель Душ выполз из пола перед нею, проходя сквозь камень как сквозь воздух, — змеящийся, огромный, полупрозрачный. Внутри его длинного туловища копошились души, пойманные, отчаявшиеся, страдающие. Похититель был могилой и камерой пыток для тысяч и тысяч несчастных душ.
Квентл не собиралась добавлять к ним свою.
Будь осторожна, госпожа, — сказала К\'Софра.
Но Квентл не намерена была быть осторожной. Время осторожности прошло. Она была готова встретить то, что уготовил ей Похититель Душ.
Сжав в руке символ Ллос, с молитвой к Паучьей Королеве на устах, она бросилась навстречу призраку. Он разинул рот и зашипел, явив ей искаженные лица бесчисленного множества плененных душ, набившихся в его глотку. Квентл без колебаний проскочила между зубов прямо к нему в пасть.
Халисстру привела в сознание ненависть. Ярость заставила ее открыть глаза. Пересиливая боль, она уставилась в небо Ллос. Была ночь, и она чувствовала на себе тяжелый взгляд восьми звезд Паучьей Королевы.
Над нею проносились души, спешащие к своей темной госпоже, и им не было дела до ее страданий.
Халисстра превозмогла боль и села.
У нее кружилась голова и перед глазами все плыло, но она уперлась рукой в землю, пока это ощущение не прошло.
Окровавленные останки Фелиани лежали неподалеку, поблескивая в тусклом свете. По маленькому телу эльфийки сновали пауки, пожирая ее плоть и кровь. Тело Улуйары лежало рядом с Фелиани. Вещество, сковавшее ее неподвижностью, исчезло. Она лежала на спине, уставившись в небо, зияя перерезанным горлом. В ране кишели пауки.
К своему удивлению, Халисстра не испытывала сострадания к своим павшим сестрам. Она не чувствовала ничего, кроме ярости, жаркое белое пламя гнева сжигало ее изнутри.
На ее глазах тело Фелиани содрогнулось и влажно забулькало. Она была еще жива.
Ярость помогла Халисстре подняться на ноги и подобрать Лунный Клинок. Тело ее сводило от боли. Разбитое лицо покрыла корка запекшейся крови. У нее была раздроблена челюсть, переломано множество ребер, один глаз не видел вовсе. Она хорошо представляла, как должна сейчас выглядеть.
Души равнодушно пролетали мимо нее в Ущелье Похитителя. Семь звезд Ллос и их тусклая восьмая сестра равнодушно смотрели вниз с затянутого тучами неба.
Халисстра вспомнила слова исцеляющей молитвы, но остановилась, прежде чем первые слова сорвались с ее распухших губ.
Она не станет обращаться к Эйлистри, не станет больше никогда. Темная Дева подвела Хаяисстру, предала ее. Эйлистри была ничем не лучше Ллос. Даже хуже, поскольку претендовала на то, чтобы быть другой.
— Ты могла бы предупредить меня, — выдавила она разбитыми, окровавленными губами.
Теперь Халисстра поняла окончательно и бесповоротно, что раскрыла свои объятия жалкой вере Эйлистри из чувства вины. Она поклонялась слабой богине из страха. Халисстра была рада, что хотя бы перед смертью к ней пришла мудрость.
С Эйлистри покончено. Та часть Халисстры, что молилась Темной Деве, умерла. Воскресла прежняя Халисстра.
— Ты слаба, — сказала она Эйлистри.
Скрипя зубами от боли, она достала из заплечного мешка лиру и запела разорванными губами исцеляющую песнь баэ\'квешел. Когда магия возымела действие, ее лицо и голова перестали болеть, раны закрылись.
Она пропела другую песнь, третью, пока тело ее не сделалось снова здоровым.
Но заклинания не способны были излечить пустоту в ее душе. Она знала, как может, как должна заполнить ее, — она чувствовала зов Ллос сильнее, чем когда-либо. С самого начала Молчания Ллос вера Халисстры колебалась, подобно маятнику, между Темной Девой и Паучьей Королевой. Как все маятники, этот должен был когда-нибудь остановиться.
Она посмотрела на черную дыру Ущелья Похитителя Душ. Души влетали в нее и исчезали, проглоченные горой. Халисстра знала, кто ждет ее в конце ущелья: Ллос.
И Данифай.
Она намерена была убить Данифай Йонтирр, убить без жалости. Она изгнала из сознания все, чему научилась у Эйлистри. В ее душе больше не было места симпатии, пониманию, прощению или любви. В ней осталось лишь одно — ненависть. И ненависть даст ей силы.
Этого было достаточно.
Она сознательно позволила прорасти семенам ее былого «я», долго дремавшим в ее душе. С этого момента и впредь она будет поступать так, как подобает дроу. С этого момента она будет беспощадна, как паук.
Халисстра опустила взгляд на свой нагрудный доспех и увидела на металле инкрустацию — символ Эйлистри. С помощью Лунного Клинка она выломала знак. Он упал нa землю, и она раздавила его башмаком, а затем направилась к Фелиани.
Эльфийка валялась на земле растерзанной кровавой грудой. Глаза ее были открыты и неподвижны. Губы шевелились, но из них не доносилось ни звука, кроме тяжелого хрипа угасающего дыхания. Дреглот выел мягкие части ее тела.
Халисстра опустилась на колени возле бывшей подруги. Миндалевидные глаза Фелиани, остекленевшие от боли, сумели обратиться на нее. Рука эльфийки дрогнула, словно пытаясь подняться и коснуться Халисстры.
Халисстра не чувствовала ничего. В душе у нее была пустота.
— Мы все меняемся с каждым мигом, — сказала она вспомнив слова, сказанные ей эльфийкой на вершине одного из холмов Ллос.
Тело Фелиани сотряс вздох, словно в знак согласия.
Не говоря больше ни слова, Халисстра положила руки на горло Фелиани и задушила эльфийку. Это заняло всего несколько мгновений.
Хвала Ллос, едва не произнесла Халисстра, вставая. Едва.
Она направилась к Ущелью Похитителя Душ вслед за потоком мертвых Ллос и вошла в него вместе с другими проклятыми.
По-прежнему пребывая в плотном теле Ларикаль, Громф закрыл двери храма, снял кольчужную рубаху и отложил щит и булаву жрицы. Они могли помешать ему творить заклинания.
Освободившись от ненужных вещей, он направил магическую силу в свои ладони, положил их на два дверных засова и повелел:
— Закройтесь.
Его магия влилась в бронзовые плиты. Теперь двери невозможно было открыть, не рассеяв сначала его двеомер, — непростая задача для любого из домашних магов Ясраены. А пространственный замок личдроу не позволит Ясраене и воинам Дирр пробраться в храм с помощью телепортации или иной сходной магии. Они не смогут войти иначе как через двери, которые Громф только что магически запер лично, или через окна.
Архимаг, обернувшись, осмотрел окна. На каждой стороне нефа было по четыре полуовальных окна, по высоте расположенных примерно посредине каменных стен. Они были достаточно велики, чтобы дроу легко мог пролезть в них. Громф должен был запечатать и их тоже.
Он достал из мантии небольшой кусочек гранита. Держа его в руке, Архимаг произнес заклинание и создал гранитную стену. Повинуясь его мысленной команде, она приняла форму стен храма и слилась с ними, заодно заполнив оконные проемы. То же самое он проделал с окнами на другой стене.
Храм стал похож на склеп.
Однако каменная стена могла задержать опытного мага или исполненного решимости воина лишь ненадолго, поэтому Громф достал из кармана мантии другой компонент, мешочек с алмазной пылью. Сотворив заклинания сначала в одной стороне храма, потом в другой, он усилил каменные стены незримыми силовыми. Ясраене и ее магам, чтобы войти в окна, придется преодолеть обе.
— Теперь мне хватит времени, — пробормотал Архимаг голосом Ларикаль, надеясь, что не ошибся.
Громф пошел по проходу и остановился примерно на полпути. Паучий голем стоял за алтарем, темный и грозный. Пульсирующее главное заклинание протянулось от Громфа к груди голема, точно пуповина. Они были связаны друг с другом, по крайней мере метафорически.
Громф знал големов. За века он создал их несколько штук. Лишенные разума и сотворенные из неорганических материалов, даже наиболее простые из них были устойчивы практически ко всем разновидностям магических атак.
А паучий голем вовсе не был обычным. Сделанный из отполированного гагата, он служил стражем филактерии личдроу. Громф не сомневался, что личдроу еще усилил его невосприимчивость к магии. Он знал, что уничтожить паучий голем можно лишь физически при помощи зачарованного оружия.
К сожалению, Громф не был особо искусным бойцом — его схватка с Нимором продемонстрировала это в полной мере, — но тем не менее он намеревался разрушить голема дергарским топором. У него есть заклинания, которые помогут ему стать более сильным, быстрым, выносливым и метким, но все же…
«По крайней мере, страдать будет тело Ларикаль», — подумал он, но это мало утешило его. Он занимает сейчас это тело, значит, он и почувствует боль.
А он уже устал от боли.
Громф снял с пояса топор и перехватил его поудобнее. Разглядывая голема, он достал из кармана мантии кусочек сушеной шкуры ящера и произнес заклинание, которое окутало его тело щитом силы — по сути дела, одев в магическую броню. Потом он произнес еще одно заклинание, и вокруг возникло восемь его иллюзорных копий. Образы двигались и перемещались — голему будет трудно различить, где настоящий Громф, а где иллюзия. Потом последовало заклинание, создавшее перед ним силовое поле размером со щит, которое будет отражать атаки. Перед всеми двойниками появились иллюзорные щиты.
«Почти готов», — подумал Громф.
Архимаг достал из кармана специально приготовленный корешок, пожевал его — он был кислым на вкус — и произнес заклинание, которое ускорило его реакцию и движения.
Он должен был сотворить еще одно заклинание — из свитка, — но, сделав это, он не сможет больше творить магию, пока его действие не окончится. Большинство магов терпеть не могли им пользоваться. У Громфа выбора не было.
Но сначала ему надо пробудить голема.
Он подготовил свиток и, держа его в руке, вытащил из кармана жезл, нацелил его на паучьего голема и выпустил сверкающий заряд магической энергии. Стрела ударила паука в грудь, под бульбообразной головой. Хотя она не причинила никакого вреда, но пробудила голема.
Гигантское каменное существо шевельнулось. Восемь его глаз вспыхнули. Лапы задвигались.
Громф развернул свиток и прочел одно из самых могущественных заклинаний трансмутации, какие только знал. Когда, он договорил последние слова, магия обрушилась на него, принеся с собой знание того, как использовать дергарский топор, и понимание того, как драться. Громф почувствовал, что кожа его загрубела, что он стал сильнее и намного быстрее прежнего. Свирепая ярость охватила его.
К тому моменту, когда заклинание полностью преобразило его, Громф не чувствовал ничего, кроме навязчивого желания изрубить голема на куски. Он наслаждался своей порожденной магией свирепостью. Новые познания, сообщенные ему заклинанием, вытеснили его знания о магической энергии, но это его не волновало. Он не стал бы творить заклинаний, даже если бы мог. Заклинания — удел слабых.
Топор в его руке казался невесомым. Громф скомкал опустевший вдруг лист пергамента в кулаке и одной рукой раскрутил со свистом топор над головой.
Голем уставился на него бесстрастным взглядом и перескочил через алтарь. Существо двигалось с проворством и ловкостью, неожиданными для такой махины. От его тяжести пол храма содрогался.
Громф взмахнул топором, взревел и устремился вперед по проходу.
Квентл, скрестив ноги, сидела на полу своей комнаты, молясь при свете священной свечи, прося о некоем откровении, которое объяснило бы ей этот абсурд.
В руке она сжимала символ Ллос, водя пальцем по его краям.
Богиня не отвечала. Паучья Королева хранила безмолвие, как до своего пробуждения.
При одной мысли о подобной непристойности Квентл затрясло от ярости. Змеи из ее плетки, лежащей рядом с ней, почуяли ее гнев и обвились вокруг нее, пытаясь успокоить госпожу.
Она не обратила на них внимания и поднялась, захватив с собою плеть и свечу. Квентл пинком распахнула дверь, покинула свои покои и, кипя от злости, зашагала через огромный зал Дома Бэнр. Ее ярость бежала впереди нее, как волна, расчищая ей путь.
Слуги при виде ее склонялись в поклоне и разбегались по соседним залам и дальним комнатам. От стремительных шагов кольчуга ее позвякивала, пламя свечи колыхалось.
Как могла Ллос выбрать другую? Квентл была — была, напомнила она себе с яростью, — настоятельницей Арак-Тинилита. Ллос вернула ее из мертвых.
Но Паучья Королева предпочла ее, эту шлюху, эту выскочку!
Змеи мысленно нашептывали ей слова утешения, но она не обращала внимания на их тихое шипение.
Ты по-прежнему Первая Сестра Дома Бэнр, — сказала К\'Софра.
Квентл признавала, что это так. Но она не была больше настоятельницей Арак-Тинилита. Та об этом позаботилась.
Квентл знала, что плохо думать об Йор\'таэ — богохульство, но не могла остановиться. Она предпочла бы достойную смерть позору быть изгнанной из Арак-Тинилита. Триль после ее возвращения относится к ней по-другому, да и все в Доме тоже.
Почему Ллос так низко оценила ее? После всего того, что она сделала и вынесла?
Никто не подходил больше для того, чтобы стать Йор\'таэ Ллос. Никто. В особенности та.
Внимание Квентл привлекла паутина. Гнев ее затих, и она остановилась посреди коридора. В этой паутине не было ничего необычного, но ей она почему-то казалась имеющей особое значение.
Паутина висела в углу, натянутая между двумя завешенными гобеленами стенами, серебрясь в свете свечи. Она была большая.
Работа каменного паука, решила Квентл. Она видела каменных пауков размером с половину своей ладони.
На нитях, словно крохотные марионетки, висело несколько высосанных пещерных мух.
Она подошла к паутине, склонила голову набок и подняла повыше свечу.
Квентл разглядывала нити, размышляя о том, как они красивы в своих хитросплетениях. Каждая нить была залогом существования всей паутины, каждая нить служила определенной цели.
Каждая.
В этой паутине таился смысл, которого лишены были ее жизнь, смерть и воскресение.
Она внимательнее вгляделась в паутину, поводя свечой вокруг нее, но не увидела паука. Она легонько тронула ее пальцем, надеясь, что колебания выманят хозяина паутины из укрытия.
Никого. Пещерные мухи раскачивались на ниточках.
Без всякой видимой причины Квентл вдруг возненавидела паутину. Повинуясь импульсу, она не смогла сдержаться.
Она подняла свечу и поднесла ее пламя к паутине. Она знала, что это святотатство, но все равно сделала это, не в силах скрыть безумной усмешки.
Нити паутины скручивались и распадались, превращаясь в летучие струйки дыма. Пещерные мухи падали на пол. Разгоряченная, Квентл продолжала это до тех пор, пока не уничтожила все следы паутины. Она нагнулась и сожгла всех мух, одну за другой.
Змеи ее плетки были настолько ошеломлены, что даже не шипели.
— Госпожа? — сумела наконец выдавить К\'Софра.
Квентл проигнорировала ее и зашагала прочь. Ярость ее неожиданно утихла.
ГЛАВА 16
Едва ступив в Ущелье Похитителя Душ, Данифай потеряла Джеггреда. Только что он был здесь, а в следующий миг его не стало.
Она осталась одна.
Перед ней уходил вдаль узкий проход, ограниченный с обеих сторон отвесными каменными стенами. Над землей стелился серый туман. От холода ее тело покрылось гусиной кожей.
Поскольку ничего другого не оставалось, она пошла вперед. У нее было ощущение, будто каждый шаг ее равен нескольким лигам, а между вдохами проходят дни. Она спешила, ожидая, что вот-вот появится Похититель.
Прошло всего несколько мгновений, и в голове у нее зазвучал шепот, потом шипение, вопли боли. Она не могла понять, откуда они доносятся.
Волосы у нее встали дыбом. Она часто задышала.
Он сзади! Она точно знала это.
Она опустила моргенштерн и медленно обернулась.
Всего лишь в пяти шагах от нее призрачное змеиное тело Похитителя заполнило весь проход. В его пустых глазах она была ничтожной. Разинутая пасть существа могла бы проглотить огра целиком. Глубоко в его глотке, во внутренностях, светились бесчисленные души, крохотные, как детские игрушки, отчаявшиеся и страдающие, как жертвы палача.
Данифай отчаянно старалась собраться с духом, не выдать своего страха. Она знала, что это очередное испытание, проверка того, чего она стоит.
Она сжала в руке холодный янтарь священного символа.
Похититель был таким огромным, таким древним, таким ужасным…
Голову ее заполнили вопли душ. Она терпела, хотя ей хотелось проделать в черепе дыру.
Похититель еще шире разинул рот, дразня и искушая ее подойти поближе, проверить себя в поединке с тем, что он ей уготовил.
Она шагнула вперед на налившихся свинцовой тяжестью ногах, но, сделав всего два шага, остановилась.
Данифай поманила существо к себе и обольстительным шепотом позвала:
— Иди ко мне.
Похититель не колебался. Разинув пасть, он с ужасающей быстротой устремился к ней. Она крепилась, даже когда оказалась у него в глотке.
Тысячи бормочущих голосов, испуганных, безнадежных, — голосов плененных душ — зазвенели у нее в ушах, заполнили все ее существо.
Ее вопль присоединился к их крикам.
Аниваль, Первая Дочь Верховной Матери Дома Аграч-Дирр, смотрела с высокой стены, как воины Хорларрин строятся, готовясь к очередной атаке. Разглядеть eй удавалось немного. Размещенные в стратегически важных местах, сферы магической тьмы скрывали большую часть происходящего. Из-за рва доносились выкрики команд и звон металла. Стоящий рядом с ней Урган, покрыты шрамами Мастер Оружия Дома Аграч-Дирр, сказал:
— Не пройдет и часа, как начнется атака, госпожа Аниваль.
Аниваль кивнула. Ладони ее лежали на рукоятях двух легких зачарованных палиц, висящих у нее на поясе. Каждая была увенчана стилизованным изображением паука.
— Время выбрано не случайно, — бросила она, но не стала объяснять свои слова.
Она полагала, что эта атака затеяна для того, чтобы помочь Архимагу. Его союзники наверняка знали, что Верховной Матери стало известно о его обмане.
Аниваль окинула взглядом стены из адамантина и камня. Они стоят уже тысячелетия. Ведь не могут же они пасть теперь?!
Воины Дирр выстроились на стенах, и по их суровым лицам Аниваль видела, что все они чувствуют приближение атаки. По рядам пробегал напряженный шепот.
— Мы выстоим, — сказала Аниваль, скорее себе, чем Ургану.
— Выстоим, — отозвался Мастер Оружия.
Аниваль показалось, что она расслышала в его голосе сомнение, но она не стала обращать на это внимания. Жрица размышляла, должна ли она надеяться на победу или на неудачу своей матери в ее попытке остановить Архимага. Если Верховная Мать будет мертва, а филактерия личдроу уничтожена, Аниваль, возможно — возможно! — удастся положить конец осаде.
Но сначала она должна удержать эти стены, причем удержать без вроков и без магов Дома.
Запели боевые трубы Хорларрин.
— Началось, — сказал Урган.
Каждая из передних лап паучьего голема оканчивалась острым гагатовым когтем длиной с короткий меч. Его мандибулы были утыканы зубами величиной с руку Громфа.
Громфу было на это наплевать. Преображенный силой магии в опытного воина, он кинулся навстречу голему, обеими руками высоко вскинув топор.
Когда он приблизился, голем припал к полу и проворно выбросил вперед два когтя. Предвидев это, Громф увернулся и частично отбил удар топором. Другой коготь вонзился в одно из подобий мага, пронзил его, и иллюзия с хлопком исчезла.
Воспользовавшись энергией вращения, чтобы добавить дополнительную силу замаху, Громф подскочил к голему, ударил дергарским топором и отколол кусок гагата от груди монстра. Благодаря дарованной заклинанием скорости он тут же нанес еще один удар и рассек одну из лап.
Паук отпрыгнул назад, раздавив своей тяжестью скамьи, и выбросил в сторону Громфа коготь, потом другой. Громф нырял и уворачивался, пытаясь снова подобраться поближе. Исчезли еще две иллюзии. Монстр перемещался с потрясающей быстротой, несмотря на свой вес.
Некоторое время они двигались по кругу в нескольких шагах друг от друга. Голем наступал на скамьи, круша камень, гипнотически покачивая педипальпами. При каждом шаге когти его цокали по полу.
Громф следил за ним, проворно поворачиваясь следом.
Мощный удар в двери храма заставил Громфа повернуть голову. Кто-то пытался пробиться через его запирающее заклинание. Ясраена нашла его.
Видя, что он отвлекся, голем прыгнул вперед, на ходу сбивая скамьи. Громф нырнул вбок и откатился. Когти вонзились в камень вокруг него — один, другой, третий, — и три иллюзии исчезли одна за другой. Коготь зацепил его плечо. Показалась кровь. Кольцо Громфа принялось врачевать рану.
Громф прыжком вскочил на ноги и встретил страш ный коготь ударом топора. Лезвие отсекло одну из лап голема, и кусок гагата размером с руку огра врезался в ближайшую скамью.
Снова удар в дверь. Заклинание выдержало, но времени у Громфа оставалось мало.
Уклонившись от одного взмаха когтем, потом от другого, он стремительно подскочил к голему и рубанул топором по голове. Ему удалось отколоть от нее кусок гагата, но существо отпрянуло, опрокидывая скамьи. Громф усилил натиск, но в ответ на это голем выпустил облако черного тумана.
Кислота, понял Громф, но поделать ничего не мог. Личная охранительная магия, которая защитила бы его собственное тело, на Ларикаль не распространялась. Кожу его обожгло мучительной болью. Не защищенные магией одежды растворились — к счастью, это не относилось к мантии, в которой он держал важнейшие компоненты, — и его обнаженное тело горело и покрывалось волдырями, а туман разъедал его плоть. Камни пола и ближайшие скамьи дымились и становились ноздреватыми. Облако рассеялось, наполнив воздух едкой вонью.
Громф скрипнул зубами от боли, перескочил через изъеденную кислотой скамью и отрубил голему лапу. Еще одну.
Существо ответило целым градом ударов когтями, заставив Громфа отступить и уничтожив все его иллюзии до одной.
Кожа Громфа сочилась кровью и гноем. Он дышал часто и неровно. Боль замедляла его движения. Архимаг знал, что если этот голем такой же, как другие, то вскоре он снова сможет выдохнуть кислоту. Ему лишь надо накопить побольше едкой субстанции в своем зачарованном теле, а Громф сомневался, что сумеет пережить второе купание в кислоте. Он должен уничтожить голема до этого.
Он отбил очередной удар когтя, замахнулся боевым топором и…
Удар голема пришелся ему прямо в грудь. Лишь магический силовой щит и чары, наложенные на доспех, не позволили когтю проткнуть его насквозь. И все же сила удара отбросила его назад. Он пошатнулся, взмахнул руками, запнулся об остатки разбитой скамьи и упал навзничь.
Паук метнулся к нему, круша остатки скамьи. Мандибулы его широко раскрылись, педипальпы потянулись к Громфу. Архимаг отчаянно отмахнулся топором откатился и попытался вскочить. Коготь полоснул его по горлу, но силовой щит остановил удар, хотя Громф вновь не смог удержаться на ногах.
Он отполз назад, поднялся и, защищаясь, взмахнул топором. Голем теснил его, подобрался совсем близко и щелкнул зубами. Укус пришелся на плащ Громфа и заставил Архимага потерять равновесие. Удар когтя швырнул Архимага на четвереньки, и он едва не выронил топор.
Громф отступил и нанес скользящий удар по голове существа, как раз повыше глаз. Брызнули осколки гагата, и голем попятился, угрожающе размахивая педипальпами. Громф поднялся на ноги и тоже немного отступил назад.
Громф тяжело дышал. Он понимал, что не может терять времени. Скоро голем снова накопит кислоту и дохнет ею. Ясраена и ее маги найдут способ прорваться в храм.
Прожилка главного заклинания тянулась из живота голема, будто какая-то гротескная кишка. Громф знал, что на конце ее, внутри тела голема, находится филактерия. Надо усилить натиск.
Он попятился к алтарю, держа топор наготове. Паук последовал за ним, перелезая через разломанные и залитые кислотой скамьи.
Громф сделал вид, что оступился, и паук бросился на него. Архимаг нырнул в сторону, в одно мгновение вскочил на ноги и нанес страшный удар, начисто отрубив еще одну лапу голема.
Голем замахнулся на него другой лапой, пытаясь развернуться к нему, — удар этот ранил Архимага в бедро, но Громф проскочил между двумя оставшимися лапами и принялся отчаянно рубить топором. Осколки голема разлетались во все стороны.
На Громфа обрушился очередной удар, от которого у него затрещали ребра и вышибло воздух из легких, но Архимаг не прекращал атаки. Лодыжка Громфа оказалась под тушей голема. Раздался хруст.
Из глаз Громфа посыпались искры. Ногу пронзила боль. Крича, брызжа слюной, он продолжал рубить. Его топор поднимался и падал, поднимался и падал. Куски голема валялись по всему храму, словно обломки кораблекрушения на берегу Темного озера.
Через какое-то время до Громфа стало доходить, что паучий голем больше не шевелится. Охваченный навеянной магией свирепостью, он рубанул его еще несколько раз, прежде чем успокоился.
Когда он пришел в себя, то едва не потерял сознание от боли. Перед ним лежала туша голема, разбитая и растрескавшаяся. Эта туша придавила ему ногу. Обломки голема валялись посреди переломанных скамей.
На двойные двери храма обрушился очередной удар, от которого содрогнулось все здание. Ясраена и ее маги все еще не могли преодолеть запирающее заклинание Громфа. Дальше они будут пробовать окна.
Осторожно, шипя от боли, действуя дергарским топором как рычагом, Громф приподнял тело голема и вьтащил из-под него ногу. Кость заскрежетала о кость, и от боли Архимаг извергнул из желудка остатки грибов, съеденных им еще в своем кабинете. Он не стал осматривать перелом. Его кольцо залечивало раны, но слишком медленно. Громф полез в карман мантии — ее магия защитила его от ядовитого дыхания голема — и достал два пузырька с исцеляющими снадобьями, обычно служившими ему в качестве материальных компонентов заклинаний. Он сорвал зубами пробки и осушил пузырьки с теплой жидкостью один за другим.
Его лодыжка срослась, раны на бедре и плече затянулись. Исчезла даже большая часть кислотных ожогов.
Архимаг вздохнул, попробовал ногу, решил, что с ней все в порядке, и забрался на тушу голема. Там он встал поустойчивее над тем местом, где в тело голема уходила линия главного заклинания, высоко поднял топор и начал рубить.
С каждым взмахом топора Громф испытывал все большее и большее нетерпение, а свет двеомера филактерии сиял у него перед глазами все ярче и ярче.
После десятка ударов топором в груди голема открылась полость. Громф остановился, обливаясь потом, и заглянул внутрь.