- Ботинком. Ботинком со своей правой ноги. Прежде чем упасть, он успел наставить его на Панцакки.
- Анна? Это Монтальбано. Я слышал, что сказали в новостях.
- Не может быть, чтобы это был он, Сальво! Я уверена! Это трагическая ошибка! Ты должен что-то сделать!
- Послушай, я тебе не затем звоню. Ты знакома с синьорой Ди Блази?
- Да. Мы несколько раз разговаривали.
- Поезжай к ней, немедленно. Я очень беспокоюсь. Не хочу, чтобы она оставалась одна, когда муж в тюрьме и сын только что убит.
- Я поеду немедленно.
- Доктор, можно одну вещь сказать? Снова позвонил тот мой друг из оперотдела Монтелузы.
- И сказал, что насчет ботинка он пошутил, хотел тебя разыграть.
- Точно. Значит, все правда?
- Слушай, сейчас я поеду домой. Думаю, что сегодня после обеда буду в Маринелле. Если возникнет необходимость, звоните мне туда.
- Доктор, вы должны что-то предпринять.
- Да пошли вы все на фиг!
По мосту он ехал быстро, не останавливаясь: не было никакого желания выслушивать еще и от Анны, что он обязан вмешаться. С какой стати? Нашли себе рыцаря без страха и упрека! Сальво Монтальбано - Робин Гуд, Зорро и Бэтман в одном лице!
Разыгравшийся было аппетит бесследно исчез. Монтальбано наполнил блюдце маслинами, отрезал ломоть хлеба и набрал номер Дзито.
- Николо? Монтальбано. Можешь мне сказать, собирает ли начальник полиции пресс-конференцию?
- Она назначена сегодня на пять.
- Ты идешь?
- Естественно.
- Сделай мне одолжение. Спроси у Панцакки, каким именно оружием угрожал ему Маурицио Ди Блази. И когда он ответит, поинтересуйся, можно ли увидеть это оружие.
- Что ты скрываешь?
- Узнаешь, когда время придет.
- Сальво, можно тебе кое-что сказать? Мы все тут уверены, что, если бы расследование вел ты, Маурицио Ди Блази был бы жив.
Теперь еще и Николо туда же, заодно с Мими.
- Да идите вы знаете куда?!
- Как не знать, мне как раз туда и нужно. Со вчерашнего дня животом маюсь. Не забудь, конференцию будут передавать в прямом эфире.
Он расположился на веранде с книгой Деневи. Но не прочитал ни строчки. Одна мысль не давала ему покоя, та же, что и накануне ночью: что такого странного он видел или слышал, когда осматривал дом вместе с доктором?
Пресс-конференция началась ровно в пять, Бонетти-Альдериги был маньяком пунктуальности («это вежливость королей», повторял он при всяком удобном случае: не иначе как аристократическая четвертушка крови ударяла ему в голову, и он уже воображал себя увенчанным короной).
Втроем они сидели за накрытым зеленым сукном столиком: начальник полиции посередине, по правую руку от него - Панцакки, по левую - доктор Латтес. За спиной стояли шестеро полицейских, которые участвовали в операции. У подчиненных лица были серьезные и натянутые, зато физиономии трех начальников выражали умеренное удовольствие - умеренное, поскольку без трупа все же не обошлось.
Начальник полиции взял слово первым, ограничившись похвальной речью в честь Эрнесто Панцакки, назвав его «человеком, которого ждет блестящее будущее», и кратким гимном самому себе за решение поручить расследование начальнику опергруппы, который «сумел раскрыть преступление в двадцать четыре часа, в то время как кое-кто другой со своими давно устаревшими методами потратил бы бог знает сколько времени».
Монтальбано бестрепетно проглотил пилюлю, даже внутри ничего не дрогнуло.
Затем слово взял Эрнесто Панцакки, который повторил в точности то же самое, что комиссар уже слышал из уст репортера «Телевигаты». Правда, без особых подробностей, словно ему не терпелось уйти.
- У кого-нибудь есть вопросы? - спросил доктор Латтес.
Поднялся один палец.
- Это точно, что юноша крикнул «Покарайте меня!»?
- Абсолютно. Два раза. Все слышали.
И повернувшись, посмотрел на шестерых полицейских, которые тотчас согласно закивали головами, как куклы на веревочке.
- И каким голосом! - добавил Панцакки. - Полным отчаяния.
- В чем обвиняется его отец? - спросил второй журналист.
- В пособничестве, - ответил начальник полиции.
- И не только, - добавил Панцакки, напустив на себя таинственность.
- Соучастие в убийстве? - предположил третий.
- Я этого не говорил, - сухо ответил Панцакки.
Наконец, Николо Дзито сделал знак, что хочет задать вопрос.
- Каким оружием угрожал вам Маурицио Ди Блази?
Конечно, журналисты, которые не знали подробностей, ничего не заметили, но комиссар ясно увидел, как напряглись шестеро полицейских, а с лица начальника оперотдела сползла легкая улыбка. Только начальник полиции и заведующий канцелярией никак не отреагировали.
- Гранатой, - ответил Панцакки.
- И где же он взял эту гранату? - настаивал Дзито.
- Видите ли, это граната времен войны, но действующая. У нас есть некоторые соображения, где он мог ее найти, но мы должны еще кое-что проверить.
- Можете нам ее показать?
- Она находится у криминалистов.
На этом пресс-конференция завершилась.
В половине седьмого он позвонил Ливии. Долго слушал длинные звонки. Монтальбано уже начал волноваться. А вдруг ей стало плохо? Позвонил Джованне, подруге и коллеге Ливии, - у него был ее номер. Джованна ему сообщила, что Ливия приходила на работу как обычно, но была, как ей показалось, очень бледной и нервной. И предупредила, что вечером отключит телефон, не хочет, чтобы ее беспокоили.
- У вас с ней все хорошо? - спросила его Джованна.
- Не особенно, - дипломатично ответил Монтальбано.
Чем бы он ни занимался, пытался читать или, покуривая, смотрел на море, постоянно его мучил четкий и неотвязный вопрос: что такое он видел или слышал на вилле, что не укладывалось в общую картину?
- Алло, Сальво? Это Анна. Я только что от синьоры Ди Блази. Ты хорошо сделал, что послал меня к ней. Родственники и друзья, как и следовало ожидать, держатся на расстоянии, подальше от семьи, в которой отец арестован, а сын - убийца. Сволочи.
- Как себя чувствует синьора?
- Да как она себя может чувствовать? У нее был приступ, мне пришлось вызвать врача. Сейчас ей немного лучше, еще и потому, что адвокат, к которому обратился ее муж, позвонил ей и заверил, что инженер скоро будет освобожден.
- А как же обвинение в сообщничестве?
- Сама не знаю. Кажется, обвинение ему предъявят в любом случае, но из-под ареста отпустят. Заедешь?
- Не знаю, посмотрим.
- Сальво, ты должен что-то сделать. Маурицио был невиновен. Я уверена, его убили.
- Анна, ты только глупостей не выдумывай.
- Алё, синьор дохтур? Это вы пирсонально собственной пирсоной будете? Катарелла это. Звонил муж жертвенницы, спрашивал, не можете ли вы пирсонально ему позвонить в «Чолли» вечером сиводни, к примеру, часов в десять.
- Спасибо. Как прошел первый день на курсах?
- Да хорошо, синьор дохтур, хорошо. Я все-все понял. Инструктёр хвалил. Катарелла, говорит, таких людей, как вы, трудно найти.
Озарение наступило незадолго до восьми, и он не стал терять времени. Сел в машину, поехал в сторону Монтелузы.
- Николо на передаче, - сказала ему секретарша, - но скоро будет.
Не прошло и пяти минут, как явился запыхавшийся Дзито.
- Я все сделал, как обещал. Ты видел пресс-конференцию?
- Да, Николо, и похоже, мы попали в точку.
- Ты можешь объяснить, почему эта граната так важна?
- А по-твоему, граната - это дерьмо собачье?
- Да ладно тебе, объясни лучше, в чем тут дело.
- Пока не могу. Да ты и сам, может, скоро поймешь, но я тут ни при чем, ничего тебе не говорил.
- Ну хорошо, тогда выкладывай, что я должен делать или говорить в новостях. Ты ведь за этим сюда приехал? Теперь ты - мой тайный режиссер.
- Только сделай, получишь подарок.
Он вытащил из кармана фотографию Микелы из тех, что ему дал доктор Ликальци, протянул Николо.
- Теперь ты единственный журналист, который знает, как выглядела синьора при жизни. В управлении полиции Монтелузы фотографий нет: удостоверение личности, водительские права, паспорт если и были, то их забрал преступник вместе с рюкзаком. Можешь показать ее телезрителям, если хочешь.
Николо Дзито явно пригорюнился.
- О каком же тогда одолжении ты хочешь меня попросить?
Монтальбано поднялся, пошел к двери и закрыл ее на ключ.
- Нет, - сказал Николо.
- Что «нет»?
- Нет, о чем бы ты ни попросил. Если ты запер дверь, я вмешиваться не хочу.
- Если ты мне поможешь, потом я дам тебе все, что нужно для скандала на государственном уровне.
Дзито не ответил, очевидно, борясь с собой: в его душе то пересиливала отвага, то брали верх опасения.
- Что я должен делать? - спросил он наконец вполголоса.
- Сказать, что тебе позвонили два свидетеля.
- Они существуют?
- Один - да, другой - нет.
- Скажи мне только то, что говорил реальный свидетель.
- Нет, оба. Или всё, или ничего.
- Ты хоть понимаешь - если откроется, что одного свидетеля я выдумал, меня могут выгнать из ассоциации тележурналистов?
- Еще бы. В этом случае можешь сказать, что это я тебя заставил. Тогда нас вместе прогонят взашей, и пойдем мы с тобой выращивать бобы.
- Сделаем так. Сначала расскажи мне про выдуманного свидетеля. Если в него можно поверить, расскажешь про настоящего.
- Согласен. Сегодня после пресс-конференции позвонил тебе один человек, который охотился вблизи от того места, где застрелили Маурицио Ди Блази. И сказал, что все было не так, как заявил Панцакки. Потом повесил трубку, не назвав ни своего имени, ни фамилии. Явно был испуган. Преподнеси это как проходной эпизод, скажи, что не считаешь его важным, так как речь идет об анонимном звонке, а профессиональная этика журналиста не позволяет тебе придавать значения всяким анонимным инсинуациям.
- А между тем я уже все выложил.
- Извини, Николо, а разве это не ваша обычная тактика? Бросить камень и убрать руку за пазуху.
- На этот счет я тебе после скажу кое-что. Давай дальше, теперь о настоящем свидетеле.
- Зовут его Джилло Яконо, но ты назовешь только инициалы, Дж. Я., и все. Этот синьор в среду сразу после полуночи видел у коттеджа «твинго», из которого вышла Микела с неизвестным мужчиной, и они преспокойно направились в дом. У мужчины был чемодан. Чемодан, не портфель. Так что возникает вопрос: почему Маурицио Ди Блази отправился насиловать синьору Ликальци с чемоданом? Держал в нем сменное белье на случай, если запачкает постель? И еще: оперативники где-нибудь нашли чемодан? В коттедже его точно не было.
- Это все?
- Все.
Николо теперь держался холодно: скорее всего, его вывело из себя замечание Монтальбано об обычной тактике журналистов.
- Кстати, о моей профессиональной этике. Сегодня после обеда мне позвонил один охотник и заявил, что все было не так, как сообщалось на пресс-конференции. Но так как он не захотел назвать себя, я в выпуске новостей ничего об этом не сказал.
- Ты что, смеешься надо мной?
- Сейчас я позову секретаршу и дам тебе послушать запись этого телефонного разговора, - сказал журналист, вставая.
- Извини, Николо. В этом нет необходимости.
Глава 11
Всю ночь он проворочался в постели, но так и не смог уснуть. Перед глазами стояла картина убийства Маурицио, который успел бросить ботинок в своих преследователей: комический и в то же время отчаянный жест несчастного человека, загнанного в угол. «Покарайте меня», - крикнул бедняга, и все поняли его мольбу так, как было удобно им: покарайте, мол, меня, потому что я ее изнасиловал и убил, накажите меня за мой грех. А что, если он-то имел в виду совсем другое? О чем он думал на самом деле? Накажите меня, потому что я другой, покарайте за то, что любил слишком сильно, за то, что родился на белый свет, можно продолжать до бесконечности; и тут комиссар остановился, потому что не терпел пустого философствования и потому что вдруг понял - он мог избавиться от этого мучительного видения, от этого вопля отчаяния одним-единственным способом: не задаваться общими вопросами, а противопоставить им факты.
И только после этого ему удалось на два часа забыться сном.
- Всех ко мне, - сказал он Мими Ауджелло, входя в комиссариат.
Через пять минут все собрались у него в кабинете.
- Присаживайтесь, - сказал Монтальбано. - Это не официальное собрание, а дружеский разговор.
Мими и еще двое-трое сели, остальные остались стоять. Грассо, который заменял Катареллу, прислонился к косяку двери, одним ухом прислушиваясь к телефону.
- Вчера после телевизионного сообщения об убийстве Ди Блази доктор Ауджелло сделал заявление, глубоко меня задевшее. Доктор Ауджелло сказал мне примерно следующее: если бы расследование вел ты, бедняга остался бы в живых. Я бы мог ответить, что был отстранен от расследования начальником полиции, а значит, не несу никакой ответственности за случившееся. Формально все правильно. Но доктор Ауджелло прав. Когда начальник полиции вызвал меня, чтобы отстранить от расследования убийства Ликальци, во мне взыграла гордость. Я не возражал, не спорил, я дал ему понять, что мне плевать. И таким образом решил судьбу человека. Потому что я уверен: никто из вас не стал бы стрелять в несчастного, у которого с головой не все в порядке.
Они сроду не слышали, чтобы комиссар говорил так, как сейчас, и теперь уставились на него в полной растерянности, затаив дыхание.
- Всю ночь я размышлял над этим и принял решение. Я верну себе дело.
Кто первым начал аплодировать? Монтальбано удалось скрыть свое волнение под маской иронии.
- Я уже говорил вам, что вы засранцы, не вынуждайте меня повторяться.
- Расследование, - продолжал он, - считай, закрыто. Поэтому, если все согласны, мы должны залечь на дно и продолжать вести его тайно, подняв лишь один перископ. Я должен вас предупредить: если в Монтелузе что-то пронюхают, нас всех ждут большие неприятности.
- Комиссар Монтальбано? Это Эмануэле Ликальци.
Монтальбано вспомнил, что Катарелла накануне вечером говорил ему о звонке доктора. А он и забыл.
- Извините, но вчера вечером я был…
- Не стоит извинений. Кроме того, со вчерашнего дня все изменилось.
- В каком смысле?
- В том смысле, что вчера вечером меня заверяли, что утром в среду я смогу вернуться в Болонью с бедной Микелой. А сегодня утром мне позвонили из управления полиции и сказали, что придется отложить отъезд, похороны могут состояться не ранее пятницы. Таким образом, я решил уехать и вернуться в четверг вечером.
- Доктор, вы, конечно, знаете, что расследование…
- Да, конечно, но я не имел в виду расследование. Помните, машина, «твинго»? Я могу уже с кем-то поговорить о ее продаже?
- Доктор, давайте сделаем так. Я прикажу отогнать машину к нашему механику. Мы ее повредили, мы и должны оплатить ремонт. Если хотите, могу попросить механика найти покупателя.
- Вы замечательный человек, комиссар.
- А разрешите полюбопытствовать: как вы намерены поступить с виллой?
- Выставлю и ее на продажу.
- Это Николо. Что и требовалось доказать.
- Ты о чем?
- Меня вызвал к себе судья Томмазео, сегодня в четыре я должен быть у него.
- И чего ему от тебя надо?
- Ну ты вообще обнаглел! Впутал меня в грязную историю, а потом у тебя фантазии не хватает, чтобы догадаться, чего ему надо? Обвинит меня в утаивании ценных сведений от полиции. А если пронюхает, что один из свидетелей мне неизвестен, тут-то мне и крышка, он способен засадить меня в каталажку.
- Сообщишь тогда.
- А как же! Будешь навещать меня раз в неделю, апельсины и сигареты приносить.
- Слушай, Галлуццо, мне нужно встретиться с твоим шурином, репортером «Телевигаты».
- Я его немедленно предупрежу, комиссар.
Он уже было вышел из кабинета, да любопытство взяло верх:
- А все-таки можно мне что-нибудь узнать заранее…
- Галлу, не только можно, но и должно. Мне нужно, чтобы твой шурин пособил нам в деле Ликальци. Поскольку мы не можем вести расследование при свете дня, придется прибегнуть к помощи, которую могут нам оказать частные телекомпании, делая, однако, вид, что действуют по собственной инициативе. Я понятно объясняю?
- Куда понятнее.
- Ты думаешь, твой шурин согласится нам помочь?
Галлуццо засмеялся.
- Доктор, да он, если вы ему прикажете сказать по телевизору, будто луна сделана из творога, и то скажет. Вы хоть знаете, что его зависть гложет?
- К кому?
- Так к Николо Дзито, доктор. Он говорит, у вас к Дзито особое отношение.
- И то верно. Вчера вот Дзито мне одолжение сделал и попал в переделку по моей милости.
- И теперь вы хотите так же обойтись с моим шурином?
- Если он не против.
- Скажите, что вам нужно, он только обрадуется.
- Тогда передай ему, чего мне от него нужно. Вот возьми. Это фотография Микелы Ликальци.
- Матерь Божья, ну и красотка!
- В редакции у твоего шурина должно быть фото Маурицио Ди Блази, кажется, я видел, когда они сообщали о его гибели. В выпуске новостей в час дня, а может, еще и в вечернем твой шурин должен показать обе фотографии вместе, в одном кадре. И сказать, что так как есть пробел во времени в пять часов между половиной восьмого, когда жертва рассталась со своей подругой, и двенадцатью часами ночи, когда ее видели в компании какого-то мужчины возле виллы, твой шурин хотел бы знать, не может ли кто-нибудь сообщить новые сведения о местонахождении Микелы Ликальци в указанные часы. А еще лучше так: видел ли кто ее в эти часы в компании Маурицио и где именно. Понятно?
- Еще бы.
- Ты с этого момента откомандирован в «Телевигату».
- В каком смысле?
- А в том, что сиди там безвылазно, будто редактор какой-нибудь. И если кто объявится с новой информацией, говорить с ним будешь ты. А потом звони мне.
- Сальво? Это Николо Дзито. Я вынужден опять тебя побеспокоить.
- Есть новости? За тобой послали карабинеров?
Очевидно, Николо было не до шуток:
- Можешь сейчас же приехать в редакцию?
Монтальбано страшно удивился, увидев в кабинете Николо адвоката Горация Гуттадауро, специалиста по уголовному праву с весьма подмоченной репутацией, защитника всех мафиози в провинции, а также за ее пределами.
- Комиссар Монтальбано собственной персоной! - воскликнул адвокат, едва завидев Монтальбано. Николо выглядел слегка смущенным.
Комиссар вопросительно посмотрел на журналиста: что все это значит? Дзито объяснил:
- Адвокат - именно тот человек, который звонил вчера. Тот самый охотник.
- Ага! - отозвался комиссар.
С Гуттадауро лучше не иметь дел, не тот он человек, с которым стоит знаться.
- Слова, которые глубокоуважаемый синьор журналист, здесь присутствующий, использовал в телевизионной передаче для определения моей персоны, - начал адвокат голосом, каким произносят речи в суде, - заставили меня почувствовать себя подонком!
- О Господи! Да что я такого сказал? - встревожился Николо.
- Вы употребили буквально следующие выражения: неизвестный охотник и анонимный собеседник.
- Ну да. И что тут обидного? Ведь был же Неизвестный солдат…
- И «львиные пасти» для анонимных доносов в Венеции, - добавил Монтальбано, порядком развеселившись.
- Как же так?! - продолжал адвокат, как будто не слыша их. - Гораций Гуттадауро открыто обвинен в трусости? Я не стерпел, и вот я здесь.
- А почему вы к нам-то пришли? Ваш долг был обратиться в Монтелузу к доктору Панцакки и сказать ему…
- Вы что, друзья, шутите? Панцакки, стоя от меня в двадцати метрах, рассказывал совсем другую историю! Если будут выбирать между мной и им, поверят ему! Вы же знаете, сколько моих подопечных, людей ничем не запятнанных, пострадали от ложных показаний полицейских или карабинеров? Сотни!
- Слушайте, адвокат, а чем отличается ваша версия от версии доктора Панцакки? - спросил Дзито, который места себе не находил от любопытства.
- Одной лишь весьма примечательной деталью.
- Какой?
- А такой, что парнишка Ди Блази не был вооружен.
- Э-э, нет! Я вам не верю. Вы утверждаете, что сотрудники оперотдела хладнокровно открыли огонь только ради удовольствия убить человека?
- Я всего лишь сказал, что Ди Блази не был вооружен, однако они-то подумали, что он вооружен, у него в руках что-то было. Произошло ужасное недоразумение.
- А что такое он держал в руках?
Голос Николо Дзито дрожал от нетерпения.
- Свой ботинок, друг мой.
Репортер беспомощно опустился на стул, а адвокат продолжал:
- Я посчитал себя обязанным довести этот факт до сведения общественности. Думаю, что мой высокий гражданский долг…
И тут Монтальбано понял, что за игру затеял Гуттадауро. Это убийство не связано с мафией, так что своим свидетельством он не причинит вреда никому из своих клиентов, зато приобретет репутацию примерного гражданина и к тому же разоблачит злоупотребления полиции.
- Накануне я его тоже видел, - продолжал адвокат.
- Кого? - спросили озадаченные Дзито и Монтальбано в один голос.
- Парнишку Ди Блази, кого же еще? В тех местах отличная охота. Я его еще издалека заметил, хотя бинокля у меня не было. Он прихрамывал. Потом подошел к пещере, уселся у входа на солнышке и принялся за еду.
- Одну минуту, - перебил его Дзито. - Если я правильно понял, вы утверждаете, что молодой человек прятался там, а не в доме? Он же был от него в двух шагах!
- Что мне вам сказать, дорогой Дзито? За два дня до событий я тоже проходил мимо дома семьи Ди Блази и видел, что дверь была забрана здоровенной цепью. Я уверен, что в дом он вовсе не входил, возможно, чтобы не компрометировать семью.
Как убедился Монтальбано, адвокат был готов опровергнуть начальника оперотдела также и в том, что касалось укрытия Маурицио Ди Блази, а значит, обвинения против его отца, инженера, будут сняты с самыми неприятными для Панцакки последствиями. Он также убедился кое в чем другом, но это еще следовало доказать.
- Удовлетворите мое любопытство, адвокат?
- Слушаю вас, комиссар.
- Вы постоянно охотитесь, в суд, верно, и заглянуть некогда?
Гуттадауро улыбнулся, Монтальбано ответил ему тем же. Они друг друга поняли. Очень может быть, что адвокат в жизни не бывал на охоте. Те, кто действительно все видел и теперь прибег к его помощи, по всей видимости, были друзьями тех, кого Гуттадауро называл своими подопечными, а цель их заключалась в том, чтобы раздуть скандал в управлении полиции Монтелузы. Тут надо вести тонкую игру: ни к чему ему такие союзнички.
- Это адвокат сказал, чтобы ты позвонил мне? - спросил комиссар у Николо.
- Да.
Значит, им все известно. Они знали, что его обидели, думали, что он горит желанием отомстить, и были готовы его использовать.
- Адвокат, вы, конечно, знаете, что я больше не занимаюсь расследованием, которое к тому же можно считать закрытым.
- Да, но…
- Никаких «но», адвокат. Если вы действительно хотите выполнить свой гражданский долг, идите к судье Томмазео и изложите ему вашу версию событий. До свидания.
Он повернулся и вышел. Николо бросился за ним следом, схватил за руку.
- Ты знал! Ты знал всю эту историю с ботинком! Вот почему ты велел мне спросить у Панцакки про оружие!
- Да, Николо, знал. Но я не советую тебе использовать эти сведения в выпуске новостей. Нет никаких доказательств, что все произошло так, как рассказывает Гуттадауро, хотя, вероятно, так все и было. Будь осторожен.
- Но ты же сам говоришь, что это правда!
- Постарайся понять, Николо. Я готов поспорить, что адвокат понятия не имеет, даже где находится пещера, в которой прятался Маурицио. Он - кукла, которую мафия дергает за веревочки. Его друзья что-то прознали и решили, что им выгодно разыграть эту карту. Бросают в море сеть и надеются, что в нее попадутся Панцакки, начальник полиции и судья Томмазео. Потрясающий улов. Однако сеть из воды должен вытягивать кто-то сильный, то есть я, ослепленный, как им кажется, жаждой мести. Ну что, теперь до тебя дошло?
- Да. Как мне вести себя с адвокатом?
- Повтори ему мои же слова. Посоветуй идти к судье. Увидишь, он откажется. Но то, что сказал Гуттадауро, передай слово в слово Томмазео. Если он не дурак - а он не дурак, - то поймет, что и он под ударом.
- Но он-то не виновен в убийстве Ди Блази.
- Зато он подписал обвинение против его отца-инженера. А те готовы засвидетельствовать, что Маурицио не прятался в загородном доме. Томмазео, если хочет спасти свою шкуру, должен обезвредить Гуттадауро и его дружков.
- А как?
- Откуда мне знать, как?
Раз уж он все равно оказался в Монтелузе, то решил зайти в управление полиции, искренне надеясь, что не встретится с Панцакки. Бегом спустился в подвальное помещение, где находился экспертно-криминалистический отдел, прошел прямо в кабинет начальника.
- Добрый день, Аркуа.
- Добрый день, - ответил тот ледяным голосом. - Чем могу служить?
- Я тут мимо проходил, и меня любопытство взяло.
- Я очень занят.
- Понимаю, но я займу у вас одну минуту. Я желал бы получить кое-какую информацию по поводу той гранаты, которую Ди Блази пытался бросить в полицейских.
Аркуа и бровью не повел.
- Я не обязан вам ее предоставлять.
Просто невероятно, как он умел себя контролировать!
- Да ладно, коллега, будьте так любезны. Меня интересуют только ее цвет, размер и модель.
Аркуа не притворялся, он действительно был сбит с толку. В его глазах появился откровенный вопрос: а не рехнулся ли Монтальбано?
- Что за ерунду вы несете?
- Я вам помогу. Черная? Коричневая? Сорок третьего? Сорок четвертого? «Мокассино»? «Суперга»? «Варезе»?
- Успокойтесь, - сказал Аркуа, потому что так принято обращаться с сумасшедшими. - Ступайте за мной.
Монтальбано последовал за ним, они вошли в комнату с большим белым столом посредине, вокруг которого суетились трое мужчин в белых халатах.
- Каруана, - обратился Аркуа к одному из них, - покажи коллеге Монтальбано гранату.
И пока тот открывал железный шкаф, Аркуа продолжал:
- Вы увидите ее в разобранном виде, но когда нам ее принесли, она была в боевом состоянии.
Аркуа взял целлофановый пакет, который ему протягивал Каруана, показал комиссару.
- Старая «ОТО», бывшая на вооружении нашей армии в сороковом.
Монтальбано потерял дар речи, только пялился на разобранную гранату, как мог бы смотреть на разбитую вдребезги вазу эпохи Мин ее несчастный владелец.
- На ней нашли отпечатки пальцев?
- Много неясных, но два отпечатка молодого Ди Блази - большой и указательный пальцы правой руки - вполне четкие.
Аркуа, оставив пакет на столе и положив руку на плечо комиссара, попытался подтолкнуть его к выходу.
- Вы должны меня простить, все произошло по моей вине. Я ведь не думал, что начальник полиции отстранит вас от дела.
Очевидно, временное помутнение рассудка Монтальбано он приписал шоку от перенесенной обиды. В конечном счете доктор Аркуа не так уж и плох.
Начальник криминалистического отдела, несомненно, говорил искренне, думал Монтальбано по дороге в Вигату. Если, конечно, он не великий актер. Но как можно бросить гранату, держа ее большим и указательным пальцами? В лучшем случае лишишься своего мужского достоинства. Аркуа должен был обнаружить отпечаток большей части ладони правой руки. Судя по всему, оперативники получили отпечатки, с силой прижав к гранате пальцы уже мертвого Маурицио. Но где это произошло? Едва сформулировав вопрос, он развернул машину и поехал обратно в Монтелузу.
Глава 12
- Чего вы хотите? - спросил Паскуано, завидев Монтальбано, входящего в его кабинет.
- Хочу воззвать к нашей дружбе, - начал Монтальбано.
- Дружбе? А мы что, друзья? Ужинаем вместе? Делимся тайнами?
Так уж устроен доктор Паскуано, и комиссара его слова ничуть не смутили. Нужно только найти к нему правильный подход.
- Ну, если не к дружбе, то к взаимному уважению.