Войдя в лабораторию с этой маской слуги на лице, Коттер возвестил:
– К вам лорд Ашертон, мистер Сент-Джеймс.
– Вообще-то я хотел повидать Деб, если она нынче дома, – вставил Линли.
– Дома, – ответствовал Коттер.
Дебора пожалела, что не заперлась в темной комнате и не включила табло, запрещающее вторгаться к ней. Она не может сейчас поддерживать дружескую беседу, притворяться, будто жизнь идет как прежде, а предстать перед Линли, подвергнуться, пусть даже на несколько мгновений, его изощренной способности читать в чужой душе – нет, этого она просто не вынесет. Но куда деваться? Отец уже указал Линли рукой на дверь в ее мастерскую, Линли уже вошел в лабораторию, а оттуда ему была видна смежная дверь, соединявшая лабораторию с мастерской Деборы, – он видел, что эта дверь не заперта. В дальнем конце лаборатории Саймон возился с отпечатками пальцев.
– Рано ты сегодня, – приветствовал он приятеля.
Линли быстро обежал взглядом помещение, посмотрел на настенные часы.
– Хейверс еще не приехала? – спросил он. – Обычно она не опаздывает.
– Куда вы спешите, Томми?
– Новое дело. Мне нужно поговорить с Деборой насчет вчерашнего. И с тобой тоже, если ты видел тело.
Дебора понимала, что от этого разговора ей не уклониться. Она вышла из мастерской. Выглядит она, должно быть, ужасно: волосы кое-как скреплены на затылке, лицо нездорово бледное, глаза тусклые. И все же она не ожидала, что Линли так быстро оценит ситуацию. Ему достаточно было глянуть на нее, на Саймона, и вновь на нее – и вот он уже раскрыл рот, чтобы что-то сказать. Дебора успела остановить его, быстро пройдя через комнату и, как обычно, приветствовав его коротким поцелуем в щеку.
– Привет, Томми! – улыбнулась она. – Ты только посмотри, как я выгляжу! Наткнулась на мертвое тело и сразу же на куски развалилась. Я бы и дня не могла заниматься твоей работой.
Линли принял эту ложь, хотя по глазам его Дебора видела, что он ей не верит. Знал он и о том, что перед отъездом Дебора в очередной раз побывала в больнице.
– Мне поручили возглавить расследование, – пояснил он. – Ты можешь рассказать, как ты нашла вчера тело?
Все трое присели на высокие стулья у рабочего стола, осторожно пристроив локти между микроскопов, склянок и слайдов. Дебора повторила тот же рассказ, что уже слышали представители полицейского отделения Слоу: она фотографировала, зашла в церковь, потом увидела дравшихся друг с другом белочек, а потом и мертвого ребенка.
– Больше ты ничего необычного на кладбище не заметила? – уточнил Линли. – Не важно, что именно, пусть даже тебе кажется, что это не имеет никакого отношения к делу.
Птица. Конечно, была еще изувеченная птаха Но как глупо– рассказывать об этом Томми и вновь столкнуться с теми эмоциями, которые захлестнули ее накануне.
Линли прочел все по ее лицу. Природный дар, так пригодившийся ему в работе детектива.
– Расскажи мне, – подбодрил он ее. Дебора оглянулась на мужа. Саймон печально глядел на нее.
– Это такой пустяк, Томми. – Она старалась говорить небрежно, но это усилие давалось ей с трудом. – Просто мертвая птица.
– Какая именно птица?
– Какая?.. Понятия не имею. Голова… понимаешь, у нее не было головы, лапки тоже были оторваны. Перья и пух повсюду. Мне было так жаль бедняжку. Я хотела похоронить ее. – И вновь то же чувство захлестнуло ее, как она ни пыталась держать себя в руках. Проклятая, ненавистная слабость! – Все ребра проступали, окровавленные, сломанные. Хуже всего– это выглядело так, будто хищник убил ее не ради еды, а ради забавы. Ты можешь себе это представить – ради забавы?! И… о, это просто смешно. Наверное, на самом деле ничего особенного не произошло. Просто кошка поиграла с ней, как они обычно делают со своей добычей. Это было сразу за вторыми воротами, и когда я вошла туда…– Дебора вдруг запнулась. Только сейчас она припомнила нечто, на что прежде не обратила внимания.
– Ты что-то еще там увидела? Дебора кивнула:
– Полицейские из Слоу, конечно, сообщили тебе об этом. Они не могли не заметить этого. С внутренней стороны вторых ворот висит прожектор. Так вот, он был разбит. Думаю, это случилось совсем недавно– осколки еще лежали на земле, одной кучей.
– Вполне вероятно, это сделал убийца, чтобы доставить тело на кладбище, – отметил Линли.
– Подъехал к парковке, разбил прожектор, донес тело до стены и перебросил его прямо к подножию дерева, – согласился Сент-Джеймс.
– Но к чему он все это затеял? – недоумевала Дебора. – Зачем ему понадобилось тащить тело на кладбище?
– Он мог случайно попасть туда.
– Каким образом? Церковь совсем на отшибе. Она замыкает узкую дорожку, ответвляющуюся от местного шоссе. Случайно туда не забредешь.
– Если ребенок был из этих мест, убийца тоже, вполне возможно, местный житель, и эта церковь ему хорошо знакома, – рассуждал Сент-Джеймс.
Линли покачал головой:
– Мальчик из Хэммерсмита. Он учился в Бредгар Чэмберс, в Западном Сассексе.
– Сбежал из школы?
– Возможно. Так или иначе, тело, вероятно, перемещали после смерти.
– Да, это я заметил.
– А все прочее? – уточнил Линли. – Ты внимательно осмотрел тело, Сент-Джеймс?
– Нет, только глянул.
– Но ты видел…– Тут Линли запнулся, бросив украдкой взгляд на Дебору. – Вчера вечером я говорил по телефону с Канероном.
– Он рассказал тебе насчет ожогов. Да, их я видел.
Линли нахмурился, принялся беспокойно вертеть в руках пустую пробирку.
– В Слоу полно другой работы, и Канерон не надеется до завтра получить результаты вскрытия, однако предварительный осмотр выявил большое количество ожогов.
– Полагаю, причиненных горящей сигаретой. По-моему, они как раз такого диаметра.
– На внутренней стороне рук и бедер, на яичках и даже внутри носа.
– Господи! – пробормотала Дебора, чувствуя, как подгибаются коленки.
– Несомненно, дело рук какого-то извращенца, – продолжал Линли. – Тем более если учесть, как хорош собой был Мэттью Уотли. – Одним движением Линли оттолкнул от себя поднос с пробирками и поднялся на ноги. – Знаешь, я так и не научился смиряться со смертью детей. Миллионы людей мечтают о ребенке, а тут… – Он резко остановился, краска отхлынула от его щек. – Боже, что я несу. Простите. Вот же ерунда…
Дебора оборвала его извинения, пробормотав свою реплику поспешно, бездумно, не рассчитывая на ответ:
– С чего ты начнешь расследование, Томми? Линли явно испытывал благодарность за то, что Дебора помогла им всем преодолеть неловкость.
– Поеду в Бредгар Чэмберс. Вот только дождусь Хейверс.
И словно в ответ на его слова дверной звонок зазвонил вновь.
Для учащихся, желающих полностью посвятить свое время занятиям, школа Бредгар Чэмберс, занимающая две сотни акров в Сент-Лионард-Форест (Западный Сассекс), расположена просто идеально– здесь ничто не отвлекает их от работы. Три четверти мили отделяет школу от ближайшей деревни, Киссбери, да и там найдешь разве что пару десятков домов, почту и паб. Шоссе проходит в пяти милях от кампуса<Кампус – территория, на которой расположены учебные и жилые здания университета или колледжа, включающая обычно и парк.>, а деревенские дороги, отходящие от шоссе, практически не используются. Хотя поблизости имеется несколько коттеджей, но живут в них пенсионеры, нисколько не интересующиеся школьниками. А вокруг школы– просторные поля, монотонно вздымающиеся и опускающиеся склоны холмов, фермерские хозяйства и огромный лес. Свежий воздух и ясное небо благотворно влияют на мозги учащихся, ничто не мешает им в учебе– да, руководство школы с полным правом обещало честолюбивым родителям, что их дети будут вести монашеское существование, приобретая при этом не только образование, но и приличные манеры, социальные навыки, а также религиозное воспитание.
И все же Бредгар Чэмберс мало подходит для человека, избравшего аскетический образ жизни, – сама красота местности препятствует отказу от земных радостей. Подъездная дорожка к школе вилась серпантином мимо уютного домика привратника, ныряла под ветвями старых берез и дубов, уже начавших по весне покрываться густой зеленью. По обеим сторонам дорожки вплоть до сложенных из кремня стен, служивших границей кампуса, простирались ухоженные лужайки, сменявшиеся подчас еловыми и сосновыми рощами. Школьные здания казались нетипичными для местности, где при строительстве, как правило, использовался тесаный кремень: стены были сложены из хэмекого камня, названного по имени сомерсетской деревушки, возле которой его добывали, крышу покрывала черепица. Стены, не затененные вьющимся виноградом, под утренним солнцем, казалось, излучали ощутимое даже на ощупь тепло.
Линли почувствовал, как в сержанте Хейверс нарастает недовольство, а они еще только-только проехали домик привратника. Барбара не пожелала долго сдерживать раздражение.
– Великолепно, – проворчала она, выплевывая окурок. Черт ее подери, она курит без передышки с самого Лондона. «Бентли» насквозь пропитался табачным дымом. – Всегда хотела полюбоваться на такое местечко, куда богатенькие посылают свое отродье, чтобы их научили вместо «папа» говорить «раtег» и прочей муре.
– Полагаю, внутри школа имеет более спартанский вид, – возразил Линли. – Так обычно бывает.
– Ну разумеется!
Линли припарковал машину перед главным зданием. Дверь была распахнута, открывая вид на поросший травой внутренний дворик и главный предмет гордости администрации– стоящую во дворе статую. Даже издали Линли узнал царственный профиль Генри Тюдора, графа Ричмонда, впоследствии короля Генриха VII, якобы основателя Бредгар Чэмберс.
Скоро девять часов, но вокруг никого не видно. Странно, ведь в школе числится шестьсот учеников. Выйдя из машины, полицейские услышали вздымающиеся ввысь звуки органа и первые слова гимна «Господь моя крепость». Голоса отлично поставлены, хору, несомненно, уделяли тут немалое внимание.
– Они в часовне, – пояснил Линли.
– Даже не в воскресенье! – проворчала Хейверс.
– Надеюсь, их молитва не заденет наших атеистических чувств, сержант. Пошли. Попытайтесь хотя бы напустить на себя торжественный вид. Сможете?
– Конечно, инспектор. Уж это-то я умею.
Они двинулись на звуки органа и пения. Пройдя через главный вход, они оказались в мощенном камнем вестибюле, куда выходили двери часовни, занимавшей большую часть восточной стороны двора. Детективы тихонько пробрались в церковь. Пение не прекращалось.
Линли сразу увидел, что часовня Бредгар Чэмберс, как и другие подобные сооружения в английских частных школах, старательно копирует знаменитую капеллу Кингс-колледжа в Кембридже<Один из старейших британских университетов, Кембридж (основанный в XIIIв.) состоит из 32 колледжей, самые известные из которых – Кингс–колледж, Тринити-колледж и колледж Эммануэль. Кингс-колледж, основанный ГенрихомVIIв 1441 г., известен (кроме всего прочего) архитектурными памятниками – романской церковью Гроба Господня и позднеготической капеллой.>. Точно так же, как там, ряды скамей были обращены к центральному проходу. Они с Хейверс остановились в южном приделе храма, между двумя маленькими часовенками, не предназначенными для богослужения. Слева они разглядели часовню Героев войны. Там на панелях орехового дерева был вырезан скорбный перечень всех воспитанников Вредгар Чэмберс, павших в двух жестоких войнах. Над именами мальчиков, погибших в сражении, вилась латинская эпитафия: «Регmortes eorum vivitus». Линли прочел эти слова и тут же отверг жалкое утешение, столь упрощенный ответ на скорбь и утрату. Как можно смириться со смертью и признать, что в ней, сколь бы ужасна она ни была, скрыто некое благо, поскольку кому-то она пошла на пользу? На это Линли никогда не был способен, как не мог он и постичь столь свойственное многим его соотечественникам воспевание благородного самопожертвования. Он отвернулся.
Но и вторая часовня развивала ту же тему. Эта маленькая комната справа от них тоже увековечивала память умерших учеников Линли заметил, что в их безвременной смерти война не была повинна: мемориальная надпись запечатлела краткий срок их жизни, и все они казались слишком молодыми, чтобы успеть сделаться солдатами.
Линли вошел в часовню. На покрытом тканью алтаре мерцали свечи, окружавшие каменного ангела с тонким и неясным лицом. При виде этого ангела на Линли внезапно нахлынул мощный поток воспоминаний, годами уже не возвращавшихся к нему: он снова – шестнадцатилетний мальчик, преклоняющий колени в маленькой католической часовне Итона, слева от главного алтаря, он снова молится за своего отца, а над ним, успокаивая, суля утешение, нависают из каждого угла четыре каменных, позолоченных архангела. Хотя Линли и не был католиком, в присутствии этих величественных ангелов, при свечах, у алтаря, он словно становился ближе к Богу, который должен услышать его. Он молился там каждый день, и его молитва была услышана– но как! Воспоминание разбередило так и не зажившую рану. Пытаясь отвлечься, Линли оглядел комнату, всмотрелся в самую большую мемориальную доску, со странной сосредоточенностью принялся изучать ее.
«Эдвард Хсу, любимый ученик. 1957—1975». На этой доске, в отличие от других, перечислявших имена мальчиков и двух девочек, имелась и фотография умершего, красивого молодого китайца. Слова «любимый ученик» Линли отметил особо – неужели кто-то из наставников мальчика заказал в его память эту доску? Он подумал было о Джоне Корнтеле, но тут же отбросил эту мысль– в 1975 году Корнтел еще не преподавал здесь.
– Вы из Скотленд-Ярда? – раздался негромкий голос.
Линли обернулся. У двери в меньшую часовню стоял человек в черной мантии.
– Алан Локвуд, – представился он, – директор Бредгара. – Подойдя ближе, он протянул Линли руку.
Линли всегда обращал внимание на то, как человек пожимает руку. Пожатие Локвуда было решительным и крепким. Затем его взгляд скользнул к сержанту Хейверс, но если он и удивился, что напарником Линли оказалась женщина, то ничем этого не показал. Линли назвал себя и сержанта.
Хейверс тут же пристроилась на узкой скамье в дальней части часовни. В ожидании дальнейших указаний она, не скрываясь, пристально изучала директора Бредгар Чэмберс.
Линли догадывался, какие подробности в наружности этого человека отметит, а затем и прокомментирует его сержант. Локвуду не так давно миновало сорок, он был среднего роста, но умел придать своему телу такой наклон, что казалось, будто он не просто стоит, а возвышается над собеседником, накреняясь к нему. Он и одевался столь же обдуманно, чтобы нарядом внушить окружающим мысль о своем превосходстве: профессорскую мантию отсрочивала алая кайма, под мышкой зажата академическая шапочка, костюм безупречного покроя, рубашка девственно бела, узел галстука – само совершенство. Все в его облике свидетельствовало: когда этот человек отдает распоряжение, он рассчитывает на безусловное послушание подчиненных. И в то же время все в его облике, включая рукопожатие, казалось искусственным, словно Локвуд тщательно изучил пособие для директоров школ и постарался хорошенько войти в образ, не вполне совпадавший с его сущностью.
Хейверс, пристроившаяся в глубине часовни, извлекла из кармана зеленой шерстяной куртки блокнот и предупредительно раскрыла его, улыбаясь неискренней и не скрывавшей своей неискренности улыбкой.
Локвуд предпочел обращаться к Линли.
– Такая скверная история, – печально проговорил он. – Не могу передать, какое для меня облегчение, что за дело взялся Скотленд-Ярд. Разумеется, вам понадобится поговорить с наставниками мальчика, и еще раз с Джоном Корнтелом, с Коуфри Питтом, тренером третьего класса по футболу, вероятно, также с больничной медсестрой Джудит Лафленд, с учениками – в первую очередь, полагаю, с Гарри Морантом. Это он приглашал к себе Маттью на выходные. Думаю, Морант был наиболее близок с ним. Насколько мне известно, они дружили.
– Я бы хотел начать с осмотра дортуара, – ответил Линли.
Локвуд поправил высокий воротник, подпиравший шею и отчасти скрывавший сыпь, проступившую на коже после бритья.
– Посмотреть его комнату? Что ж, это разумно.
– Алан? – неуверенным голосом позвала его какая-то женщина, не переступая порога часовни. – Служба заканчивается. Ты не…
Локвуд коротко извинился и поспешил в основную часть храма. Минуту спустя полицейские услышали его голос – он звучал механически, хотя директор не прибегал к помощи микрофона. Локвуд велел ученикам расходиться по классам. Мальчики и девочки разбрелись, довольно громко шурша и шаркая, но почти не разговаривая.
Локвуд вернулся в сопровождении женщины, одетой в скромный деловой костюм– блузка, жакет. Чистенькая, приятная на вид, с аккуратно уложенными седыми или, скорее, стального цвета волосами.
– Моя жена Кэтлин. – Локвуд снял с плеча жены приставшую ниточку и, не давая ей возможности познакомиться с гостями, быстро продолжал, демонстративно поглядывая на часы: – Через четверть часа у меня назначена встреча с родителями. Кэтлин проводит вас к Чазу Квилтеру, старшему префекту школы. Сын сэра Фрэнсиса Квилтера– вы, конечно, слышали это имя.
– Увы, нет.
Кэтлин Локвуд ответила ему милой, но усталой улыбкой– казалось, на это движение лицевых мускулов ушли все ее силы.
– Доктор Квилтер, специалист по пластической хирургии, – пояснила она. – Работает в Лондоне.
– А! – Конечно, приемная на Харли-стрит и десятки светских женщин, доверивших свои тайны его скальпелю.
– Да, – неизвестно с чем согласился Алан Локвуд. – Я договорился с Чазом. Он посвятит вам столько времени, сколько вам понадобится. Сейчас Кэтлин проводит вас к нему. Он только что вышел в ризницу вместе с хором. После того, как он покажет вам школу, вероятно, мы с вами – и с сержантом, разумеется, – сможем побеседовать. Попозже днем.
Пока Линли не видел необходимости тягаться с директором. Если этот человек тешится иллюзией, будто следствие находится у него под контролем, Линли не собирался лишать его столь приятной фантазии.
– Прекрасно, – отозвался он. – Вы нам очень помогли.
– Делаем, что можем. – Локвуд на миг удостоил своим вниманием супругу. – Кейт, займись сегодня закусками. Проверь, чтобы на этот раз нам подали что-нибудь получше, чем тогда, хорошо? – Локвуд приподнял руку, то ли прощаясь с присутствующими, то ли напутствуя их, и быстро скрылся.
– Я так и не смогла поговорить вчера с родителями бедного мальчика, – пробормотала Кэтлин, в отсутствие мужа обретшая, наконец, дар речи. – Когда они приехали, мы еще думали, что Мэттью сбежал из школы, а потом они уехали, и тут-то и выяснилось, что его тело уже нашли… – Она опустила взгляд, рассеянно провела костяшками пальцев по подбородку. – Давайте я провожу вас к Чазу. Идите сюда, пожалуйста. Мы пройдем через часовню.
Она повела их в центральную часть храма, где достигала кульминации небесная красота всего ансамбля. Длинная сторона здания тянулась с севера на юг, а окна выходили на восток. Лучи утреннего солнца, проходя через средневековые витражи, ложились цветными лужицами света на скамьи и истоптанный тысячами подошв каменный пол. До уровня окна по стенам поднимались темные, словно закопченные дымом панели, над окнами и на своде потолка переплетались тщательно отделанные розетки. Во время службы горело множество свечей, теперь они погасли, но воздух по-прежнему был насыщен их густым ароматом, смешивавшимся с запахом множества цветов. Большие вазы стояли вдоль всего прохода.
Кэтлин Локвуд подошла к алтарю. Мраморный заалтарный экран, барельефный триптих, изображал с одной стороны Авраама, остановленного ангелом в тот момент, когда из послушания Богу он готов был принести в жертву Исаака, с другой – гневного архангела, изгоняющего из рая Адама и Еву, а посреди Мария рыдала у ног распятого Христа. На алтаре также громоздились цветы и шесть больших свечей, окружавших распятие. Все это выглядело избыточным, казалось несколько безвкусной демонстрацией религиозного усердия.
– Я сама расставляю цветы, – сообщила Кэтлин. – У нас есть собственная оранжерея, так что на алтаре круглый год стоят цветы.
Так ли уж это хорошо?
Из часовни дверь открывалась в ризницу. Там еще толпились певчие, примерно сорок мальчишек, торопившихся избавиться от стихарей и подрясников и развесить их на пронумерованных крючках.
Никто из учеников не выказал удивления, когда Линли и Хейверс вошли в помещение в сопровождении миссис Локвуд. Они продолжали болтать и шуметь, как это свойственно счастливой, довольной собой молодежи, и, не обращая на вошедших внимания, занимались своим делом. Только один из них, видимо, насторожился при виде вновь прибывших, и чей-то голос окликнул предостерегающе :
– Чаз!
Болтовня прекратилась. Ребята исподтишка бросали взгляды друг на друга. Линли отметил, что тут представлены все возрасты, от двенадцатилетних третьеклассников до выпускников, отпраздновавших или вот-вот собиравшихся отпраздновать свое восемнадцатилетие. Ни одной девочки, и учителей тоже не видно.
– Чаз Квилтер! – позвала Кэтлин, оглядываясь.
– Я здесь, миссис Локвуд.
Поразительно красивый юноша шагнул им навстречу.
6
При виде этого лица Линли подумал, что родители могли бы подобрать сыну и более романтическое имя, нежели Чаз. На ум сразу же приходили имена «Рафаэль», «Габриэль», а если полностью поддаться этому впечатлению, то и «Микеланджело», ибо Чаз Квилтер выглядел точь-в-точь словно юный ангел.
Почти все в его внешности излучало неземное совершенство. Коротко подстриженные светлые волосы ложились вокруг головы завитками, напоминавшими кудри херувимов на картинах эпохи Возрождения, но черты его лица отнюдь не страдали тем досадным безволием и отсутствием индивидуальности, которое присуще ангельским созданиям живописи шестнадцатого века – напротив, они казались скорее скульптурными, настолько точной и смелой была лепка широкого лба, высоких скул, тонко очерченного носа, квадратного подбородка. Прекрасный цвет лица, легкий румянец на щеках. Юноша ростом более шести футов сочетал мускулы атлета с изяществом танцора. Единственным признаком человеческого несовершенства казались очки. В этот момент они как раз съехали на кончик носа, и Чаз Квилтер костяшками пальцев подтолкнул их повыше.
– Вы, должно быть, из полиции. – Чаз на ходу натягивал синий школьный блейзер. На левом нагрудном кармане виднелась эмблема Бредгар Чэмберс: разделенный на три поля геральдический щит с изображением замковой решетки, ветки боярышника, украшенной короной, и двух переплетающихся роз, красной и белой, – все эти символы были любезны сердцу легендарного основателя школы.
– Директор поручил мне провести вас по школе. Рад буду помочь, чем смогу. – Чаз улыбнулся и с обезоруживающей искренностью добавил: – Заодно и утренние уроки прогуляю, верно?
Окружавшие их мальчики вновь занялись переодеванием. Похоже, они ненадолго прервались, чтобы проследить, как старший префект поздоровается с полицейскими. Убедившись, что Чаз справился со своей задачей, ребята вернулись к собственным заботам. Со скамей, расставленных вдоль стен ризницы, они собрали свои учебники и через минуту потянулись гуськом из ризницы – не через дверь, выходившую в часовню, а через другую дверь, открывавшуюся в соседнее помещение. Оттуда еще доносились их голоса, затем захлопнулась вторая дверь, и звуки разговоров замерли вдали.
Чаз Квилтер нисколько не нервничал, оставшись наедине со взрослыми, в его поведении не обнаруживалось свойственного многим подросткам напряжения, он стоял в удобной и привольной позе, не переминаясь с ноги на ногу, не подыскивая слов для разговора.
– Полагаю, сперва вам нужно составить общее представление о школе. Нам будет удобнее пройти здесь. – Поклонившись на прощание миссис Локвуд, Чаз повел их в ту же дверь, через которую ранее вышли его соученики.
Эта дверь открывалась в просторный и пустынный репетиционный зал, судя по его виду – заброшенный, пропахший пылью. Пыль крупными хлопьями усеивала залатанный бархатный занавес, скрывавший небольшую сцену. Они прошли по изрядно поцарапанному паркету и через следующую дверь вышли в галерею, составлявшую древнейшую часть школы. Узкие незастекленные окна позволяли во всех подробностях разглядеть внутренний двор, четыре одинаковых газона, окаймлявших его, четыре пересекавшиеся в центре дорожки, в самом средоточии дворика– статую Генриха Тюдора, а в углу возле церкви– колокольню со слегка поржавевшим шпилем.
– Это отделение гуманитарных наук, – пояснил Чаз, приветствуя взмахом руки трех пробегавших мимо мальчишек и одну девочку. Они громко стучали подошвами по мощеному полу.
– Пятое опоздание– две недели без отпуска, верно? – прокричал он им вслед.
– Пошел ты, Квилтер! – огрызнулся кто-то из них.
Чаз беззлобно усмехнулся.
– Старшеклассники не проявляют уважения к префекту, – поделился он своим опытом с Линли. По-видимому, он не рассчитывал получить какой-то ответ на это признание – пошел себе дальше, приостанавливаясь порой у того или иного окна, чтобы показать архитектурный план здания.
Двор окружало четыре корпуса. Чаз по очереди указывал детективам каждый корпус, поясняя заодно его назначение. Часовня примыкала к главному входу в школу с восточной стороны, а далее в восточной части здания располагались административные помещения: комната казначея, комната швейцара, кабинет директора и кабинеты его секретарей, а также конференц-зал, где заседал совет попечителей и совет префектов школы. В южном корпусе располагалась библиотека – когда-то это была огромная аудитория, предназначенная для первых сорока пяти учеников, набранных Бредгар Чэмберс, учительская, где сотрудники обедали и отдыхали (у каждого из них был там же личный ящик для почты), и кухня. В западном крыле к классам гуманитарного отделения примыкала ученическая столовая, а северный корпус, по галерее которого они шли, служил приютом для музыкальных занятий. Выше, на вторых этажах всех четырех корпусов – они соединялись коридорами у них над головой – размещались английские классы, классы социальных наук, искусства и иностранных языков.
– Больше в главном здании ничего нет, – завершил свой рассказ Чаз. – Театральные и танцевальные классы, компьютерный центр, математика, лаборатории, спортзалы и больница – все это в других помещениях.
– А где общежития мальчиков и девочек? Чаз скорчил хитрую рожу и потер запястьем правый висок, точно прихорашиваясь.
– Их разделяет главное здание. Девочки на южной стороне, мальчики на северной.
– А если эти крайности сойдутся? – поинтересовался Линли. Хотелось бы знать, как современные частные школы, от пущего либерализма отворившие свои двери перед девушками, решают нелегкую проблему постоянного соседства пансионеров противоположных полов.
Чаз смигнул, поправил очки в золотой оправе.
– Думаю, вы и сами знаете, сэр, или, во всяком случае, догадываетесь.
Это означает исключение – и никаких вопросов.
– Крепко сказано! – проворчала Хейверс.
– Но так оно и есть. – И Чаз торжественно процитировал: – «Истинный бредгарианец никогда не допустит сколько-нибудь непристойного поведения в области секса». Устав школы, страница двадцать три. Все первым делом открывают эту страницу и вздыхают над ней. Предаются мечтам. – Все еще усмехаясь, юноша раскрыл перед гостями дверь и пригласил их пройти в короткий коридор, выглядевший поновее, чем другие части здания. – Мы пройдем насквозь через спортзал. Так мы сразу попадем в «Эреб-хаус». Спальня Мэттью Уотли там.
Они вошли в спортивный зал, очевидно сравнительно недавно пристроенный к школе, и нарушили ход урока гимнастики, проходившего в западном крыле этого здания. Ребята – все как на подбор ученики младших классов– разом обернулись лицом к детективам и безмолвно уставились на них. Выглядело это по меньшей мере странно. Почему эти дети не переговариваются, не подмигивают друг другу, даже локтем соседа не подтолкнут? Они же еще совсем юные, им едва сравнялось тринадцать лет, однако никто из них не проявлял неусидчивости, избытка энергии, столь характерного для этого возраста. Все они покорно взирали на Линли. Тренер, молодой парень в гимнастических шортах и свитере, тщетно взывал: «Мальчики! Мальчики!»– никто его не слушал. Линли отчетливо ощутил, как вся команда испустила дружный вздох облегчения, когда, следуя за Чазом Квилтером, они с Хейверс вышли из спортзала и двинулись дальше, в северный флигель школы.
Усыпанная гравием дорожка бежала мимо математического корпуса, вилась по поляне среди маленькой, но отрадной глазу березовой рощи, и привела к предназначенному для учеников входу в «Эреб-хаус». «Эреб-хаус», как и остальные строения, был возведен из хэмского камня теплого медового оттенка и покрыт черепицей, здесь также отсутствовали вьющиеся растения, за исключением одинокого ломоноса, свисавшего над запертой Дверью с восточного торца здания.
– Квартира учителя, – пояснил Чаз, подметив, куда смотрит Линли. – Там живет мистер Корнтел. А спальни третьеклассников здесь. – Он распахнул дверь и вошел внутрь.
Для Линли этот шаг означал шаг в прошлое. Вестибюль заметно отличался от вестибюля его родного итонского общежития, но запахи были все те же: молоко, скисшее в так и не вымытой бутылке, подгоревший гренок, забытый в чьем-то тостере, грязная одежда, пропитанная потом, нагревшаяся на раскаленной печке, – вся эта вонь годами и десятилетиями въедалась в деревянные панели, полы и потолок. Даже когда мальчики разъезжались по домам на праздники и каникулы, этот запах упорно сохранялся.
«Эреб-хаус» был одним из старейших общежитий – об этом свидетельствовали когда-то великолепные панели золотистого дуба, поднимавшиеся в вестибюле от пола до самого потолка. За многие годы золото выцвело, а поколения школьников, отнюдь не способных ценить что-либо только за древность, приложили немало собственных усилий к окончательному уничтожению этой роскоши – панели были во вмятинах, царапинах и трещинах.
Немногочисленные предметы мебели были не в лучшем состоянии. К одной стене прислонялся длинный и узкий обеденный стол, куда, по-видимому, сгружалась почта. Десятки лет школьники бросали на него чемоданы и рюкзаки, большие коробки, книги, полученные из дома посылки, в результате чего стол весь покрылся шрамами, точно ветеран многих сражений. Рядом стояли два кресла, испещренные пятнами, давно лишившиеся подушек. Между креслами на стене висел телефон-автомат, а на панели вокруг него было нацарапано множество имен и номеров телефонов. Единственным украшением холла можно было счесть знамя общежития, которое заботливо убрали под стекло. Знамя тоже знавало лучшие дни, теперь же оно износилось до прозрачности, так что почти невозможно было рассмотреть старинную вышивку.
– Тут изображен Эреб<Эреб (лат. Егеbus), в мифологии – порожденная Хаосом подземная тьма; часто употребляется в смысле подземного царства. Эреб и Никта (Ночь) породили Эфир (Небо) и Гемеру (День).>, – пояснил Чаз, когда Линли и Хейверс склонились над этой святыней. – Первобытная тьма, поднимающаяся из хаоса. Брат Ночи, отец Неба и светлого Дня. Боюсь, теперь этого уже не разглядишь. Знамя совсем выцвело.
– Ты изучаешь классические дисциплины? – поинтересовался Линли.
– Химию, биологию, английский, – перечислил Чаз. – Нам всем полагается знать, что означают названия общежитий. Традиция.
– Как называются другие пансионы?
– «Мопс», «Ион», «Калхас», «Эйрена» и «Галатея»<Мопс (лат. Морsus) – в греческой мифологии знаменитый прорицатель, внук Тиресия, победивший в состязании прорицателя Калхаса; Ион – мифический прародитель понийцев. Тайно покинутый матерью, был перенесен Гермесом в Дельфы, где был впоследствии найден ею благодаря Дельфийскому оракулу; Калхас – греческий прорицатель, предсказавший ход и продолжительность Троянской войны и придумавший хитрость с деревянным конем; Эйрена (греч. Еiгеnе – мир) – богиня мира; Галатея – нереида, речная нимфа, в которую был влюблен циклоп Полифем.>.
– Интересный выбор, если вспомнить все мифологические аллюзии. Полагаю, последние два дома предназначены для девочек?
– Да. Сам я живу в «Ионе».
– Сын афинской царевны Креусы и Аполлона? Да, тоже интересное предание.
Очки Чаза снова сползли на нос. Он подтолкнул их на место, улыбнулся и сказал:
– Третьеклассники живут этажом выше. Вот лестница. – Он начал подниматься. Линли и Хейверс оставалось только последовать за ним.
На втором этаже не было ни души. Детективы прошли по узкому коридору, ступая по истертому коричневому линолеуму, вдоль стен, покрытых казенной серовато-зеленой краской. Пахло сыростью, потом. Под потолком тянулись трубы, затем, изогнувшись вдоль стен, они спускались в отверстие в полу. По обе стороны коридора виднелись двери, закрытые, но незапертые.
Чаз остановился перед третьей дверью слева, постучал, назвался: «Квилтер» – и плечом приоткрыл ее. Быстро заглянув внутрь, он вздохнул: «Господи», – и обернулся к Линли и Хейверс. По лицу юноши они сразу заподозрили, что там что-то неладно. Чаз постарался скрыть смущение преувеличенной жестикуляцией:
– Вот эта спальня. Страшный беспорядок. Подумать только, чтобы мальчишки вчетвером… впрочем, смотрите сами.
Линли и Хейверс вошли, Чаз остался у дверей.
В комнате царил чудовищный беспорядок.
Книги и журналы валялись повсюду, какие-то бумаги то и дело попадались под ноги, мусорная корзина опрокинута, кровати незастелены, шкафы распахнуты, ящики переполнены, в трех из четырех альковов разбросана одежда. Либо в этом помещении недавно учинили поспешный обыск, либо префект пансиона, в чьи обязанности входит следить за тем, чтобы мальчики поддерживали должный порядок, совершенно не умеет держать в руках своих подопечных.
Линли взвешивал обе возможности. Тем временем Чаз вышел из комнаты и устремился дальше по коридору, распахивая другие двери справа я слева. Издали доносилось его негодующее бормотание. Оно послужило ответом для Линли.
– Кто префект этого пансиона, сержант? Хейверс быстро пролистала блокнот, прочла что-то, нашла еще одну страничку:
– Джон Корнтел называл его имя… Ага, вот. Брайан Бирн. Это он натворил, сэр?
– Во всяком случае, отвечать придется ему, – откликнулся Линли. – Посмотрим, что у нас тут.
Спальня была разделена на несколько отсеков с помощью выкрашенных белой краской досок, поднимавшихся от пола примерно на пять футов и тем самым обеспечивавших каждому обитателю общежития хоть некоторую укромность. В тесном пространстве каждого отсека располагалась кровать с двумя ящиками внизу, шкаф (на нем с помощью клейкой ленты закреплялась табличка с именем хозяина) и те картинки или плакаты, которые сам ученик выбирал в качестве любимого украшения или средства самоутверждения.
В этом смысле отделение Мэттью Уотли разительно отличалось от соседских. В закутке мальчика по фамилии Уэдж на стенах были наклеены рок-н-ролльные постеры, достаточно эклектическая подборка – «112», «Эуритмикс», обложка альбома «Стена» группы «Пинк Флойд», Принс по соседству с «Битлс», «Бердс» и «Питер, Пол энд Мэри». В отделении Арлена красотки позировали на пляже: блестящие от крема, облаченные в фантастические купальники тела распростерлись на песчаных дюнах или же прогибались, напрягая грудь, выставляя соски (о, Фрейд!) посреди белопенного моря. Смит-Эндрюс, живший в третьей маленькой нише этой спальни, увлекался фильмом «Чужие» и развесил по стенам отпечатки наиболее жутких кадров из этой картины. Все сцены насильственной смерти были воспроизведены в жестоких, тошнотворных подробностях. А уж сам пришелец, помесь циркулярной пилы, богомола и киборга!..
Четвертое отделение у окна принадлежало Мэттью Уотли. Он предпочел всему фотографии поездов, локомотивов, дизелей, электровозов различных стран. Линли с интересом оглядел эту коллекцию, наклеенную аккуратными рядами над кроватью. На одной открытке имелась надпись: «Ту-ту, паровозик». Странно, что подросток выставил на общее обозрение нечто столь откровенно инфантильное.
Хейверс, стоявшая посреди комнаты, пришла к тому лее выводу:
– Не так быстро взрослел, как другие мальчики. Все остальное вполне нормально для этого возраста.
– Если в тринадцатилетнем возрасте есть хоть что-то нормальное, – подхватил Линли.
– Верно. А что висело у вас на стене, когда вам было тринадцать, инспектор?
Линли нацепил очки и принялся просматривать одежду Мэттью.
– Репродукции картин раннего Возрождения, – рассеянно ответил он. – Я фанател от Фра Анжелико.
– Идите вы! – расхохоталась Хейверс.
– Вы подвергаете сомнению мои слова, сержант?
– Еще бы.
– Ну, тогда подойдите и попробуйте разобраться вот в этом.
Барбара подошла поближе и вгляделась в мятое содержимое шкафа. Шкаф Мэттью, как и вся обстановка комнаты, был из белого дерева, и в соответствии с аскетическими манерами Бредгар Чэмберс внутри имелось только две полки и восемь плечиков. На полках лежали три чистые белые рубашки, четыре свитера разных цветов, три джемпера и запас футболок. На плечиках висели брюки– форменные, для класса и для часов досуга. На полу стояли нарядные туфли, гимнастическая обувь и ботинки для непогоды с высоким голенищем. Валялась скомканная спортивная форма.
Линли видел, как Барбара, быстро восприняв все факты, готовит вывод.
– Отсутствует школьная форма. Значит, если он удрал, то в ней.
– Довольно странно, не правда ли? – заметил Линли. – Мальчик решил сбежать из школы, он нарушает устав, и при этом отправляется в путешествие в костюме, сразу же выдающем его принадлежность к Бредгар Чэмберс. С какой стати?
Хейверс нахмурилась, прикусила нижнюю губу:
– Может быть, он получил неожиданное сообщение? Внизу есть телефон, верно? Кто-то мог позвонить ему, и парень решил, что должен немедленно мчаться куда-то. Он не стал терять времени.
– Это возможно, – признал Линли, – однако если он раздобыл бюллетень, чтобы отвертеться в пятницу от футбольного матча, это указывает, что он готовился заранее.
– Да, пожалуй. – Хейверс вытащила из шкафа брюки и бездумно вертела их в руках. – Значит, он хотел, чтобы его заметили. Он отправился на встречу, а форма служила опознавательным знаком.
– То есть по школьной форме неизвестный должен был узнать его?
– Это логично, разве нет?
Линли уже рылся в ящиках под кроватью. Тем временем Чаз Квилтер вернулся к дверям дортуара и стоял там, засунув руки в карманы, наблюдая за действиями детективов. Линли не обращал на него внимания – его слишком удивило то, что содержимое ящиков поведало о Мэттью Уотли и о его матери.
– Хейверс! – попросил Линли. – Передайте мне брюки и пуловер. Любые, все равно, какие именно.
Она повиновалась. Линли разложил наряд на кровати, вытащил из ящика соответствующие носки и полюбовался результатом.
– Она пришила метки с его именем на всю одежду, – поделился он с Хейверс. – Это понятно, этого требует школа. Но поглядите, что еще она сделала для мальчика. – Линли вывернул носок наизнанку и показались цифры 3, 4 и 7. На внутренней стороне пояса брюк Линли продемонстрировал сержанту цифру 3 и ту же самую цифру – на воротнике пуловера. Нашлись и брюки с номером 7.
– Он смотрел на эти номера, чтобы правильно одеться? – воскликнула с отвращением Барбара. – Это просто кошмар, инспектор. «Ту-ту, паровозик» на стене и мамочкины пометки на всей одежде?!
– Это кое о чем говорит, не так ли?
– Это говорит о том, что Мэттью Уотли уже задыхался от всего этого, если, конечно, не был придурком от рождения. Это родители захотели отправить его в Бредгар или нет?
– Похоже, они очень этого хотели.
– Они мечтали о том, как крошка Мэтт будет общаться в новой школе с представителями высшего общества. Никаких промахов, он ведь должен карабкаться вверх по социальной лестнице. Что он в тринадцать лет начнет заводить полезные знакомства – с пометками на одежде, чтоб наряжаться по всем правилам. От такого сбежишь.
Линли продолжал в задумчивости рассматривать номера, потом положил всю одежду на место и попросил префекта убедиться, весь ли предписанный школьными правилами гардероб на месте. Чаз подошел поближе и подтвердил, что отсутствует только школьная форма. Закрыв шкаф и ящики, Линли сказал парню:
– Больше здесь смотреть нечего. Есть у вас общая комната для подготовки домашних заданий?
Чаз кивнул. Его явно тревожил тот факт, что посетители застали такой беспорядок в спальне. В качестве старшего префекта школы он чувствовал свою ответственность, и, как многие другие люди, с которыми Линли сталкивался за годы полицейской работы, Чаз, пытаясь разрядить напряжение, сделался излишне болтлив, причем добровольно сообщил и кое-какую полезную информацию.
– Комната для занятий дальше по коридору. Хотите заглянуть туда, сэр? На каждом этаже в общежитии живут трое, а то и пятеро старшеклассников, учеников выпускного класса. Они-то уж должны понимать, что такое порядок, и заботиться, чтобы младшие не распускались. Префект общежития обязан смотреть, чтобы его помощники из числа старшеклассников распределяли дежурства и следили за уборкой во вверенных им спальнях и в комнате для подготовки заданий. – Тут Чаз мрачно улыбнулся, но ко всему сказанному добавил лишь: – Бог знает, в каком виде мы застанем ее.
– Похоже, в «Эребе» не все ладится, – подвел итоги Линли. Они прошли вслед за Чазом Квилтером по коридору, открыли дверь и вышли в еще один коридор. На ходу Линли обдумывал эти сведения. Старшие мальчики должны были поддерживать дисциплину среди младших, а префект пансиона следил, чтобы старшеклассники добросовестно выполняли свои обязанности, однако старший префект школы, то есть Чаз Квилтер, отвечал за четкое функционирование всей системы в целом, так что если что-то в этой системе разладилось, проблема, скорее всего, коренилась в самом Чазе Квилтере.
Чаз распахнул еще одну дверь.
– Здесь делают домашнее задание третьеклассники «Эреба», – поведал он. – У каждого своя парта и отдельная полка. Мы называем их стойлами.
Порядка здесь было не больше, чем в спальне. Как и холл, это помещение также выглядело обветшавшим с годами. В воздухе витали неприятные запахи: в каком-то уголке гнила забытая пища, испарялся оставленный в открытой банке клей, где-то залежалась нуждавшаяся в стирке одежда. Голый деревянный пол без ковра усеивали пятна чернил и следы жира, оставленные пронесенными тайком лакомствами. Стену покрывали панели из темной узловатой сосны, все в трещинах, и далеко не все трещины удавалось скрыть за яркими постерами. Так же выглядели и места, отведенные для занятий, – Чаз справедливо именовал их стойлами. Они тянулись вдоль всех четырех стен классной комнаты, и на них последние десятилетия упадка школы сказались особенно жестоко.
Места для занятий представляли собой скамьи с высокими спинками и деревянными сиденьями шириной примерно в три фута. Партой служила длинная полка с одним ящиком под ней. Над этой рабочей поверхностью висели еще две полочки поуже, предназначенные для учебников. Каждый отсек в «стойлах», подобно отделению в дортуаре, нес на себе отпечаток личности своего владельца. Все свободное место на стенах и полках занимали открытки, фотографии, пестро разрисованные плакаты. Если прежний обитатель слишком надежно приклеивал свои реликвии, новый ученик, вступая в свои права, попросту обрывал его настенные украшения, оставляя впопыхах ошметки клея, обрывки бумаги– где-то проглядывало лицо, где-то– ампутированная рука, несколько букв, уцелевших от слова, колесо от машины или мотоцикла. Неугомонные пальцы тринадцатилетних сорванцов царапали деревянную обшивку, пережившую несколько столетий, их чересчур подвижные юные тела напрочь стерли лак с сиденьев и спинок, и из-под темного глянца проступили обширные беловатые разводы.
Здесь, как и в дортуаре, Мэттью Уотли предпочел повесить иные картинки, нежели его собратья. Никаких звезд рок-н-ролла или кино, никаких полуобнаженных красоток или атлетически сложенных героев, никаких спортивных автомобилей, ничего из того, что обычно бывает столь желанно подросткам. Мэттью довольствовался одним-единственным снимком: двое детей, с ног до головы покрытых грязью, резвятся во время отлива на берегу Темзы, за спиной у них мост Хэммерсмит. Один из этой парочки– сам Мэттью, улыбаясь до ушей, он тычет в грязь длинной изогнутой палкой; рядом с ним хохочет девочка-негритянка, с голыми ногами, на плечи ей падают десятки изящно заплетенных косичек. Ивоннен Ливсли, подруга детства. Приглядевшись к этой фотографии, Линли усомнился, в самом ли деле Мэттью не мог сбежать из школы только ради того, чтобы повидаться с этой девочкой, как утверждает Кевин. Ивоннен казалась красавицей.
Линли передал снимок сержанту Хейверс, та молча спрятала его в блокнот и продолжала осматривать помещение, а Линли тем временем нацепил очки, чтобы проверить тетради и учебники Мэттью. Обычные школьные пособия, английский, математика, география, история, биология, химия, и, в соответствии с духом этой школы, закон Божий. На парте осталось лежать незаконченное задание по математике, рядом с ним – стопка из трех блокнотов на пружинах. Линли поделил всю кучу, и тетради, и блокноты, надвое, отдал половину Хейверс и занялся своей долей, усевшись на рабочее место Мэттью, что было не просто для мужчины его роста. Хейверс перешла в соседний отсек. Чаз, подойдя к окну, распахнул его и выглянул во двор.
Снаружи донесся оклик, кто-то ответил на него, мальчики во дворе засмеялись, но в комнате для домашних заданий слышался лишь шорох пролистываемых книг и тетрадей. В записи нужно было вчитываться внимательно– нудное, утомительное, но совершенно необходимое занятие.
– Тут что-то есть, сэр, – произнесла Хейверс, передавая ему блокнот поверх разделявшей отсеки перегородки. Она открыла блокнот на каком-то письме, вернее, наброске письма– некоторые слова были вычеркнуты, заменены другими, более уместными.
Дорогая Джинни (вычеркнуто) Джин, – прочел Линли. – Я хотел бы от всей души поблагодарить вас за ужин и вечер вторника. Не беспокойтесь из-за того, что я опоздал вернуться, поскольку я знаю: мальчик, который меня видел, ничего не скажет. Я уверен (вычеркнуто) думаю, что я все же мог бы обыграть вашего отца в шахматы, если б он предоставил мне достаточно времени на обдумывание ходов! Не понимаю, как он ухитряется предвидеть все заранее. Ничего, в следующий раз у меня получится. Еще раз огромное спасибо.
Сняв очки, Линли посмотрел на Чаза, который так и не отходил от окна, предпочитая держаться на расстоянии то ли от детективов, то ли от «стойла» Мэттью.
– Мэттью написал письмо некой Джин, – обратился к нему Линли. – Он ужинал у нее. По-видимому, это было во вторник, хотя он и не уточняет, в какой именно вторник. Письмо не датировано. Ты не знаешь, кто такая Джин?
Чаз нахмурился. Он медлил с ответом, и когда наконец заговорил, счел необходимым объяснить затянувшуюся паузу:
– Я перебирал имена жен наших учителей. Наверное, это могла бы быть одна из них.
– Неужели Мэттью обращался к жене учителя по имени? Или у вас в школе так принято?
Чаз, смущенно пожимая плечами, признал, что подобного обычая в школе не было.
– Он пишет также, что вернулся в школу с опозданием и кто-то из мальчиков его видел, но никому не скажет. Как это понимать?
– Он опоздал к отбою.
– Разве префект общежития не должен был это проверить?
Чаз еще больше смутился. Уставившись на носки своих ботинок, он промямлил:
– Да, должен был, обычно каждый вечер проверяют.
– Обычно?
– Всегда. Каждый вечер.
– Значит, кто-то – либо один из старшеклассников, либо сам префект – должен был сообщить об отсутствии Мэттью, если после отбоя его не оказалось в дортуаре. Верно?
Растерянность Чаза бросалась в глаза.
– Да, кто-то должен был заметить его отсутствие.
Он не желал называть ответственное лицо по имени. Линли убедился, что не только Джон Корнтел, но и Чаз Квилтер изо всех сил покрывают префекта «Эреба», Брайана Бирна.
Джон Корнтел знал, что полицейские уже явились в школу. Об этом знали все. Даже если б он не видел своими глазами, как Томас Линли входил утром в часовню, достаточно было обнаружить серебристый «бентли» на подъездной дорожке, чтобы сделать закономерный вывод. Обычно полицейские не разъезжают на столь роскошных автомобилях, поскольку далеко не каждый работник Скотленд-Ярда является по совместительству наследником графского титула.
Сидя в учительской в южном флигеле школьного здания, Корнтел старался выцедить еще несколько капель кофе из общего чайника. Он пытался отогнать от себя назойливые мысли, грозившие разрушить тот хрупкий оборонительный вал, за которым он надеялся отсидеться хотя бы еще один день, но всевозможные «если б только» вели беспощадную осаду – если б только он позвонил Морантам и убедился, действительно ли Мэттью поехал к ним в гости, если б только он позаботился лично снарядить мальчика в эту поездку, если б он поговорил с Брайаном Бирном, проверил бы, знает ли староста, где находятся все его подопечные, если б он сам почаще навещал дортуар, не перекладывая эту обязанность на старшеклассников, если б только он не был занят самим собой… не чувствовал себя столь униженным… не оказался бы в ловушке… обнаженный, разоблаченный, отверженный.
На столе возле чайника с кофе остался недоеденный учителями завтрак. Остывшие тосты брошены посреди серебряного блюда со студенистыми яйцами и пятью поблескивающими жиром полосками бекона. Рядом– упаковки корнфлекса, поднос с разобранными на дольки грейпфрутами и тарелка с бананами. Корнтел почувствовал, как из желудка к горлу поднимается горечь. Закрыв глаза, он постарался отрешиться от зрелища неаппетитных объедков и подчинить себе свое тело. Когда он в последний раз ел твердую пищу? Чуть ли не в пятницу вечером. Да, он смутно припоминал ужин в пятницу, но с тех пор не мог заставить себя проглотить ни крошки.
Приподняв голову, Джон уставился в окно. На той стороне лужайки сквозь окна мастерской можно было разглядеть ребят, усердно пилящих, сверлящих, работающих напильником в соответствии с кредо Бредгар Чэмберс о необходимости поощрять творческие устремления каждого ученика, направляя их в подобающее русло. Техническому центру не сравнялось еще и десяти лет, и в свое время этот замысел вызвал ожесточенную дискуссию среди учителей – далеко не все признавали уместность подобного нововведения. Некоторые преподаватели полагали, что мастерская предоставит ученикам возможность отвлечься, отдохнуть от сугубо интеллектуального труда, но другие утверждали, что избыток юношеской энергии вполне могут поглотить спортивные игры и клубы, а технический центр лишь поспособствует появлению в стенах Бредгар Чэмберс «нежелательных элементов». Корнтел сардонически усмехнулся. Вряд ли мастерская, где студенты развлекались, комбинируя дерево, пластмассу, металлические детали или микрочипы, могла существенно повлиять на политику школы, никогда не формулируемую открыто, но сознательно проводимую каждым директором: пусть в школьном проспекте утверждается всеобщий и равный доступ к образованию, реальность остается иной. Во всяком случае, так оно было до появления Мэттью Уотли.
Нет, он не станет снова думать о мальчике! Корнтел встряхнул головой, отгоняя настойчивое воспоминание. Но тогда место Мэттью в его голове занял Патрик Корнтел, его собственный отец, явившийся, как всегда, затем, чтобы указующим перстом ткнуть в промахи и огрехи сына. Директор одной из наиболее престижных закрытых школ страны, человек, всецело приверженный традиции, посвятивший свою жизнь укреплению складывавшихся веками сословных границ. Уж он-то не допустит никаких мастерских в своих владениях! Джон вспомнил их недавний разговор.
– Заведующий пансионом! – одобрительно проревел Патрик в телефонную трубку, словно он говорил с Джоном из-за океана, а не находился на расстоянии в сто миль. – Отлично, Джонни. Теперь ты – заведующий пансионом и старший преподаватель английского языка. Клянусь Богом! Следующая ступенька– заместитель директора, ясно, Джонни? Даю тебе два года. Не засиживайся на одном месте.
«Не засиживайся на одном месте» – этим лозунгом определялась карьера отца. Двадцать лет в погоне за карьерой он неустанно переходил из одной школы в другую, пока не получил то, чего желал, – должность директора. Теперь он ждал того же от сына.
– Подымайся по ступенькам, парень! Когда мне придет пора уходить в отставку, ты должен занять мое место в Саммерстоне. Ты должен быть готов к этому, дружок. Нужен послужной список. Начинай озираться по сторонам. Разнюхивай, где что. Ты должен стать заместителем директора. Слышишь? Заместителем директора. Я тоже буду держать ухо востро, извещу тебя, если появится вакансия.
Корнтел почтительно отвечал– да, папа, да, заместитель директора, да, все как скажешь. Это было куда проще, чем спорить, и гораздо безопаснее, чем открыть отцу истину. Он-то знал, что никогда не продвинется дальше должности заведующего «Эреба» и старшего преподавателя английского языка. Он не испытывал потребности что-то доказывать самому себе или другим. Его терзали другие потребности, совсем другие.
– Пустил в ход старые связи, а, Джон?
Корнтел вздрогнул, когда чужой голос прозвучал у самого его уха. Коуфри Питт, учитель немецкого, старший преподаватель по иностранным языкам, тоже явился выпить кофе. Нынче утром Питт выглядел особенно неухоженным. Редкие пряди волос густо усеяла перхоть, шишковатая физиономия плохо выбрита, из правой ноздри торчит, точно морская водоросль, пук волос. Правый рукав мантии протерся вдоль шва, он так и не удосужился отряхнуть мел с выглядывающих из-под мантии серых брюк.
– Прошу прощения? – переспросил Корнтел, наконец-то добавив молока и сахара в свой остывший кофе.
Питт наклонился ближе к нему, заговорил негромко, заговорщически, точно об общей тайне:
– Я сказал– ты пустил в ход старые связи. Этот парень из Скотленд-Ярда твой давний школьный приятель, верно?
Корнтел отступил в сторону, уставился на поднос с яйцами, будто пытаясь выбрать то, что поаппетитнее.
– Быстро у нас распространяются слухи, – заметил он.
– Вчера ты умчался в Лондон. Я подумал – зачем бы это. Не беспокойся, я сохраню твой секрет. – Питт ухватил тост и принялся его жевать, наклонившись над столом и не переставая ухмыляться.
– Мой секрет? – повторил Корнтел. – Я что-то не очень понимаю.
– Полно, Джон. Мог бы не разыгрывать невинность передо мной. Парень ведь был на твоем попечении, верно?
– А девочки в «Галатее» – на твоем, – отпарировал Корнтел. – Но ты что-то не слишком винил себя, когда одна из них попала в беду.
Питт улыбнулся.
– Я смотрю, наша киска научилась царапаться. – Он вытер пальцы о мантию и нацелился на второй кусок поджаренного хлеба и бекон. При этом он жадно косился на яйца. Корнтел перехватил его взгляд и, несмотря на отталкивающие манеры преподавателя немецкого, почувствовал, как в сердце закрадывается невольная, непрошеная жалость. Он знал, что Питт ни за что не придет в учительскую вовремя, когда завтрак подают на стол, когда он мог бы съесть его горячим, – не приходит из гордости, ведь, торопясь к горячему завтраку в учительской, он бы выдал, насколько неустроен его домашний быт, обнаружил бы, что у себя в «Галатее» он и завтрака не получит. Питт не мог признаться в этом, как не признал бы он и тот факт, что его жена все еще валяется в постели – ей, как всегда, потребуется немало времени, чтобы очухаться после воскресной попойки.
Но жалость к Питту растаяла, как только тот добавил:
– Полагаю, тебе несладко придется, Джонни. Разумеется, я тебе очень сочувствую, но с какой стати ты не позаботился даже позвонить Морантам и убедиться, что все шесть мальчиков проводят уик-энд у них? Это как-никак стандартная процедура. Я никогда не забываю об этом.
– Я не подумал…
– А изолятор? Мальчик заболел, а ты даже не заглянул к нему, не погладил прохладной рукой пылающий лоб? Или, – тут Питт плотоядно усмехнулся, – или твоя рука была в тот момент чем-то очень занята?
Слепая ярость в мгновение ока смыла деланное спокойствие Корнтела.
– Ты прекрасно знаешь, что из амбулатории мне ничего не сообщали. Тебе сообщили, верно? Что ты-то сделал, когда обнаружил у себя в почтовом ящике справку, освобождавшую Мэттью Уотли от игры? Ведь это ты проводил в пятницу футбольный матч, не правда ли? Так что, Коуфри, ты помчался посмотреть, что стряслось с малышом, или ты продолжал заниматься своими делами, приняв на веру, что мальчишка находится там, где он находился, судя по этой справке?
Питт даже ухом не повел.
– Не пытайся свалить все на меня, Джон. – Серо-зеленые глаза, холодные, как глаза рептилии, скользнули мимо Корнтела, быстро оглядели помещение. В учительской никого не было, но Питт все же понизил голос и продолжал конфиденциально: – Мы оба знаем, кто несет ответственность за Мэттью, верно, Джон? Ты можешь сказать полицейским, что я получил справку из амбулатории и не потрудился перепроверить ее. Если хочешь, можешь сказать им об этом. Но в этом нет состава преступления, не правда ли? А вот ты…
– Если ты намекаешь…
Но тут лицо Питта, увидевшего кого-то позади и чуть слева от Корнтела, расплылось в улыбке.
– Доброе утро, директор, – поздоровался он. Обернувшись, Корнтел убедился, что Алан
Локвуд, стоя в дверях, следит за их разговором. Оглядев своих подчиненных с ног до головы, Локвуд быстрыми шагами пересек комнату. Его мантия развевалась на ходу.
– Приведите в порядок свою внешность, мистер Питт, – распорядился Локвуд, заглядывая в вытащенное из кармана пиджака расписание. – Через полчаса у вас урок. Этого времени вам хватит на то, чтобы умыться и почиститься. Вас можно принять за бродягу, или вы даже не догадываетесь об этом? У нас в кампусе полиция, совет попечителей соберется еще до полудня. Хлопот полон рот, не хватало мне следить за учителями, которые не в состоянии сами позаботиться о своем внешнем виде. Примите меры, мистер Питт, и немедленно. Вам ясно?
Лицо Питта окаменело.
– Вполне, – коротко отвечал он. Локвуд повернулся и пошел прочь.
– Мальчишка, выскочка! – прошипел ему вслед Коуфри. – Наш Алан вовсю разыгрывает из себя главного. Какая властность, какой авторитет. Господь всемогущий, а не человек. Но загляни за кулисы, и сразу обнаружишь, кто правит бал. Малыш Мэтт Уотли пример тому.
– О чем ты говоришь, Коуфри? – Гнев Корнтела уже улегся, он испытывал лишь раздражение, а потому согласился поддержать беседу. И напрасно– он вновь подыграл Питту.
– О чем я говорю? – с хорошо разыгранным изумлением отозвался Питт. – Ну, ты совсем не в курсе, да, Джонни? Чем же ты так увлекся, что даже не слыхал о последних событиях в школе? А? Я чего-то не знаю о твоей личной жизни, а? Или я догадываюсь?
Корнтел вновь ощутил приступ гнева и поспешил прочь.
7
Линли попросил собрать трех соседей Мэттью Уот-ли в тот самый дортуар, где они спали. Чаз Квилтер привел троих мальчиков, и все они тут же разбрелись по своим отсекам, словно зверьки, прячущиеся от опасности в нору. Они тщательно избегали смотреть друг на друга, однако двое успели быстро оглянуться на старшего префекта, впустившего их в комнату и остановившегося, как и раньше, у двери. Сравнивая Чаза с тремя мальчишками, Линли осознал, сколь велики перемены, происходящие в человеке между тринадцатью и восемнадцатью годами. Чаз был уже взрослым, высоким парнем, третьеклассники же казались детьми– круглощекие, с неясной кожей, с мягко очерченным лицом. Все они расселись на кроватях, тревожно поглядывая, и Линли догадывался, что присутствие старшего префекта пугает их больше, чем вторжение полиции. Даже внешний облик Чаза мог бы внушить благоговейный трепет мальчикам, которые были на пять лет моложе его, не говоря уж о том, что он был главой всех учеников.
– Сержант! – окликнул Линли Хейверс. Та уже достала и раскрыла блокнот, готовясь к допросу. – Не могли бы вы составить для меня план школы и планы каждого помещения? – Барбара уже приоткрыла было рот, собираясь напомнить ему о правилах проведения допроса и правах свидетеля, но он прервал ее, намекнув: – Пусть Чаз проводит вас.
Барбара сразу же поняла, к чему он клонит, и постаралась, чтобы эта догадка не отразилась на ее лице. Кивнув, она повела старшего префекта прочь из комнаты, оставив Линли наедине с Уэджем, Арленсом и Смит-Эндрюсом. Линли пригляделся к своим собеседникам– симпатичные на вид мальчики, аккуратно наряженные в серые брюки, накрахмаленные белые рубашки, желтые пуловеры. Галстуки в синюю и желтую полоску. Уэдж казался наиболее спокойным, владеющим ситуацией. Как только префект вышел за дверь, он прекратил упорно рассматривать полинявший линолеум у себя под ногами и поднял взгляд. Теперь, среди своих постеров со звездами рок-н-ролла, он готов был бесстрашно вступить в беседу. Другие два мальчика все еще колебались. Арленс полностью сосредоточился на красотке в купальнике, которая, изогнувшись, мчалась по волнам на доске для серфинга, а Смит-Эндрюс уже извертелся, сидя на кровати и пытаясь огрызком карандаша ткнуть себя в пятку.
– Мэттью Уотли, по-видимому, сбежал из школы, – сообщил Линли, присаживаясь в изно– кровати, принадлежавшей прежде Мэттью.
Он немного наклонился вперед, опустил руки на колени, удобно сложил ладони, словно полностью расслабился и призывал к тому же мальчишек. —Вы знаете, почему он это сделал?
Мальчики быстро, исподтишка обменялись взглядами.
– Каким он был? – продолжал Линли. – Уэдж, что ты скажешь?
– Симпатичный парень, – ответил Уэдж, глядя Линли прямо в глаза и как бы пытаясь тем самым убедить полицейского в полной своей откровенности. – Мэттью был хорошим парнем.
– Вы знаете, что он умер?
– Вся школа знает, сэр.