– Дела-а-а. Что ж, давай звонить Вадьке.

О чае, пирогах и крыжовенном варенье пришлось забыть. Приехавшая оперативная группа изъяла найденные Ликой и Антоном резиновую куклу и каолиновую маску, записала их объяснения, пожурила за то, что они залезли без спросу на чужой участок. Объяснение про алтайку вызвало у капитана Спиридонова скептическую усмешку, впрочем, как и у следователя по делу об убийстве Екатерины Панфиловой.

Следователем была женщина лет тридцати, может быть с небольшими «копейками», но точно моложе Лики. И не скрывала, что заезжая любопытная фифа ее раздражает. Впрочем, на профессионализме это не сказывалось. Ликино сообщение о том, что двумя днями раньше она получила здесь удар по голове, восприняла со всей серьезностью. О красных кедах и коллекции африканских масок доктора Ермолаева следователь Мария Олеговна тоже послушала с интересом, признав, что, пожалуй, к доктору у нее появились некоторые вопросы, которые она ему обязательно задаст.

Когда все оперативные действия закончились и Антон запер ворота снаружи, оперативники уехали, а Мария Олеговна прошла вместе с Ликой и Талановым обратно во двор к Светлане и Николаю, чтобы поговорить о том, что они видели или слышали из-за соседского забора.

Разумеется, все гости, включая Ермолаева, к этому часу уже разошлись. Светлана убирала со стола.

– Ой, а я уж решила, что вы не придете, – сказала она. – Сейчас чайник подогрею и пироги достану.

– Спасибо, Света, не беспокойтесь. Мы по делу, – сказала Лика. – Вот, это следователь, которая ведет дело об убийстве Кати.

– Следователь Снегова. – Мария Олеговна зыркнула на слишком болтливую свидетельницу, призывая ее не лезть поперек «мамки» в пекло. – Мне нужно с вами поговорить.

– Да чего ж не поговорить-то? – доброжелательно проговорила Светлана. – Вот сейчас за чайком с пирогами и поговорим.

– Вас, гражданин Таланов и гражданка Ковалева, я не задерживаю. – В голосе следователя появился металл. – Ваши показания у меня записаны. Когда вы мне понадобитесь, я вас найду. Можете быть свободны.

– Да-а-а, не будет нам яблочного пирога, – с сожалением в голосе, кажется искренним, сказал Антон.

– Да ладно. Я вам сейчас с собой соберу, – тут же откликнулась Светлана.

Она скрылась в доме, попутно выкликая мужа, чтобы вышел во двор. Тут же появилась снова, неся тарелку с несколькими кусками пирога. От янтарной поверхности шел такой дух, что у Лики голова закружилась, и даже суровая Снегова слегка покачнулась, понимая, что будет не в силах отказаться от подобного совершенства.

Взяв положенную им порцию угощения, Лика и Антон поблагодарили хозяйку и пошли к воротам. Им было что обсудить за чаем у Антона дома.

– Ой, я фотоальбом забыла, – вспомнила вдруг Лика и уже от самой калитки вернулась к качелям, где несколько часов назад оставила вновь обретенную семейную реликвию.

Альбом лежал там же, куда она его положила, вот только как будто стал тоньше, не таким пухлым, да и весил чуть меньше, чем прежде. Нехорошее подозрение возникло в голове, но раньше, чем оно оформилось в четкую мысль, Лика подняла обложку, перелистала страницы и обнаружила, что часть фотографий исчезла. Не хватало перехваченной резинкой стопки полароидных снимков, сделанных в тот вечер, когда Батурины отмечали с соседями помолвку своей старшей дочери Регины.

* * *

Разумеется, ни Светлана, ни Николай не заметили, кто из гостей трогал альбом. Во время перемены блюд все ходили туда-сюда по двору, но занятой хлопотами хозяйке было некогда наблюдать за каждым.

– Что было на тех фотографиях? – устало спросила следователь Снегова.

Похоже, все новые повороты в этом запутанном деле она связывала с Гликерией Ковалевой лично.

– Ничего. Гости вечеринки, которую устраивали Батурины в честь того, что их старшая дочь выходила замуж. Я видела их впервые, потому что за всеми событиями тогда просто не успела. А сейчас разглядывала не очень внимательно, просто перелистала, потому что Светлана позвала к столу.

– А вы эти фотографии смотрели? – повернулась следователь к хозяевам дома.

– Нет, – вздохнула Светлана. – Чужой альбом смотреть – все равно что в замочную скважину подглядывать. Да и неинтересно мне это. Мы же никого из этих людей тогда не знали, только купили дом и переехали. Чем меня мог заинтересовать чужой праздник?

– А позже? Когда вы уже познакомились с соседями?

– А позже я уже про этот альбом и не вспоминала. Выкинуть рука не поднялась, все-таки чья-то память. Вот и унесла на чердак. И достала только сейчас, когда Лика неожиданно приехала.

– Да уж, про неожиданный приезд Лики мы наслышаны. – Мария Олеговна скептически поджала губы. – Равно как и про его последствия.

– Следователь должен более четко и критично выстраивать причинно-следственные связи, – огрызнулась Лика. – Произошедшее убийство Кати никак не связано с моим приездом, а вот взаимосвязь с преступлением двадцатилетней давности выстраивается благодаря тому, что я здесь. Как говорится, почувствуйте разницу.

Снегова предпочла пропустить ее слова мимо ушей.

– И все-таки пусть пару мгновений, но вы же видели, что изображено на этих фотографиях. Раз их кто-то забрал, значит, там могло быть что-то важное. Постарайтесь вспомнить. – Немного помолчав, она решила добавить: – Пожалуйста. Откуда вообще взялись эти фотографии?

– Их снимал мой дед.

– Тот самый, которого Марлицкий подозревал в убийстве, да настолько серьезно, что затер все улики?

– Да. Тот самый. Я вижу, Валентин Михайлович успел с вами поговорить.

– Да. Полковник в нашей среде пользуется настолько абсолютным уважением, что никому и в голову не придет отказывать, если он приглашает к себе. Признаюсь, я была потрясена тем, что услышала. Если бы кто-то другой сказал мне, что Марлицкий может уничтожить улики и повесить преступление на кого-то другого, выгораживая своего друга, я бы ни за что не поверила. Но Валентин Михайлович настаивает, что все было именно так. Однако вернемся к фотографиям.

Лика закрыла глаза, вызывая в памяти картинку. Вот она поднимает тяжелую крышку, обтянутую бархатом. Рассматривает фотографии прабабушек и прадедов, потом смотрит на любимые родные лица… Бабушка, дед, мама с папой. Она сама. Вот пачка глянцевых квадратиков из полароида. Мода на него давно отошла, но дед нашел завалявшуюся кассету и пришел с аппаратом на праздник.

Регина. Красивая, веселая, улыбающаяся, с нежностью глядящая на жениха. И совсем другая Регина, испуганная, зажатая, смотрящая на кого-то в толпе гостей с ужасом в глазах. На кого? Как теперь узнаешь? Еще на одной фотографии те самые гости, соседи и друзья, которых позвали порадоваться за молодых. Кажется, когда она смотрела на эту фотографию, то подумала, что все выглядят какими-то невеселыми. Кто показался ей наиболее мрачным?

Пятнадцатилетняя Катька? Ну не она же зарезала сестру из ревности и зависти? Да и себе в грудь, спустя двадцать лет, нож вогнала не она. Бабушка? Да, та смотрела прямо на снимающего ее деда, и губы ее были сжаты в тонкую-тонкую линию, как бывало всегда, когда бабуля о чем-то напряженно думала. Она уже тогда подозревала, что ее любимый муж крутит роман с юной соседкой? Анна Марлицкая, знающая, что Регина выдала ее страшный секрет? Ермолаев, принявший трудное решение уволиться и уехать в Африку? Благушин? Его болезненная жена? Влад Панфилов, счастливый жених, которому, казалось бы, было совсем не о чем грустить. Или он узнал, что его будущая жена ждет ребенка от другого?

– Регина кого-то боялась, – наконец проговорила Лика. – Но кого именно, по тем фотографиям сказать было невозможно. Я убеждена, что их украли не поэтому.

– А почему?

– Тому, кто это сделал, было очень важно, чтобы фото не увидел кто-то другой. Не я.

– С чего вы это взяли?

– С того, что я их уже видела и ничего важного не заметила. А вот кто-то другой, попадись они ему на глаза, мог и заметить.

– Яснее не стало, – заметила следователь. – Ладно, попробую попрощаться с вами еще раз. До завтра. И напомню, чтобы вы оба никуда не уезжали из Сестрорецка.

– Да мы и не собираемся, – заверил Снегову Антон.

Попрощавшись с хозяевами, они вышли на улицу и остановились у калитки.

– Куда теперь?

– Тош, я, наверное, в отель пойду, – начала Лика поспешно. Отчего-то ей вдруг показалось, что ее присутствие утомило Антона. – Ты и так целый день со мной провозился. А у тебя ведь, наверное, дела, работа, девушки.

– Последнее можно считать ревностью или это простое женское любопытство? – В его глазах плясали чертенята.

Ревностью? Вот еще глупости! Как она может ревновать этого чужого мальчишку, которого помнит сидящим на горшке? Легким движением бровей Лика дала понять, что вопрос неуместен.

– Если можно, проводи меня, – попросила она, оставив его без ответа. – Стыдно признаваться, что я такая трусиха, но мне как-то не по себе.

– Отлично, – с воодушевлением ответил Антон и пояснил, видя ее недоумение: – По крайней мере, я могу быть спокоен, что тебя не понесет ночью на пляж.

Не спеша они дошли до входа в «Зеландию» и остановились перед стеклянной дверью.

– Спасибо, – сказала Лика, которую вдруг сковала невесть откуда взявшаяся неловкость.

– Не за что.

– Тогда до завтра?

– До завтра.

Она шагнула к двери и тут же с готовностью остановилась, услышав за спиной нежное:

– Луша!

– Что? – повернулась она к Антону.

Вместо ответа он притянул ее к себе и поцеловал. Лицо у него при этом было такое решительное, что она, пожалуй, засмеялась бы даже, если бы не опешила от самого факта неожиданного поцелуя. Мысли в голове пришли в полное смятение. Она не может целоваться с человеком, который на восемь лет младше. Ей никогда не нравились мальчишки. Ее идеал – мужчина от сорока до пятидесяти, с седыми висками и уставшими глазами. Так было всегда. И так будет всегда. Он не может ее целовать, она для него старая.

Высвободиться? Решительно пресечь попытку поцелуя? Впрочем, это уже не попытка. Поцелуй длился, становясь самым настоящим, и самое странное, что она отвечала на него со всем не очень-то богатым женским опытом, а главное – с нежностью, которой никогда не замечала в себе раньше.

У Антона Таланова, которого она когда-то кормила кашей, оказались мягкие, но очень настойчивые губы, а еще решительность, которой отчего-то хотелось подчиняться. Как странно… Этот небритый по последней моде мальчик вызывал у нее совершенно конкретный физиологический отклик, которого тот же Викентий добивался долго, умело, настойчиво и иногда безрезультатно.

Лика всегда считала себя холодной женщиной, равнодушно относящейся к сексу и всему, что с ним связано. Обычно она лишь отвечала на желания мужчины, потому что так принято и правильно, а сама страстного влечения не испытывала, считая секс довольно скучным занятием. Гораздо интереснее вместе смотреть фильм или гулять по парижским улочкам. Викентий иногда, пусть нечасто, устраивал ей такие мини-путешествия. Когда мог выскользнуть из-под бдительного ока жены, разумеется.

У Антона Таланова не было жены, седых висков, усталого взгляда и уверенности опытного соблазнителя. И при этом Лика так отчаянно его хотела, что начала дрожать. Электрические разряды неведомых ранее молний этого желания пронзали все ее тело. Она понятия не имела, понимает ли он, что с ней творится. Куда-то исчез стыд, который, наверное, должен был впиваться в нее своим ядовитым жалом. Она не чувствовала стыда, единственное ее желание сейчас – это немедленно утолить пожирающее ее пламя.

Дверь «Зеландии» открылась, и на пороге появился Константин Благушин. При виде целующейся парочки он застыл как вкопанный, а потом смущенно рассмеялся.

– Простите. Не знал, что я не вовремя.

– Это вы простите, – откликнулась Лика. – Вы к Ирине приходили?

– Да, отнес знаменитых Светланиных пирогов. Все пытаюсь доказать дочери, что они гораздо лучше, чем у Эльмиры Степановны.

В голосе его засквозило лукавство. Историк прекрасно знал, что напарница дочери имеет на него виды, но относился к этому с доброй насмешкой. Лике вдруг стало жалко незадачливую Эльмиру, которой явно ничего не светило. И дело, наверное, не только в том, что Благушин, по его собственному признанию, однолюб. Видела же его Светлана в Питере с какой-то молодой женщиной. Дело в самой Эльмире Степановне с ее отросшими корнями волос, слишком облегающей одеждой и выставленным напоказ бюстом. Такие – из дешевой категории женщин. Мужчины со вкусом на них клюнуть не могут.

– Константин Ливерьевич, а вы действительно не знали, что у Иры роман с Владом Панфиловым?

Лика никак не могла остановиться в своем расследовании. Неведомая сила несла ее куда-то, словно она очутилась посреди бурного потока, из которого нет выхода, пока сам поток не вынесет ее на пологий берег. Ну, или не выбросит на скалы.

– Понятия не имел, – сокрушенно признался Благушин. – Если бы знал, то постарался бы отговорить.

– Из-за того, что роман с женатым человеком на двадцать лет старше – сомнительное удовольствие для молодой девушки?

Задав этот вопрос, Лика тут же смутилась. Сама она только что целовалась с человеком на восемь лет младше, и удовольствие оказалось не сомнительным, а очень даже острым.

– Нет, не поэтому, – резко ответил учитель. – Возраст не имеет значения. Значение имеет только та любовь, которую мужчина способен подарить женщине. Панфилов вряд ли любит мою дочь так, как она того заслуживает.

Отцовский взгляд на вещи был естественным. Разумеется, любой мужчина будет любить его обожаемую Иринку недостаточно сильно. Как интересно! Счастье всегда зависит от любви, но и все беды в этой жизни случаются от нее же. От ее наличия или, наоборот, отсутствия. Валентин Марлицкий всю жизнь любил бабушку. А та – деда.

Кого любил дед? Вдруг все-таки Регину Батурину, и именно от него она ждала ребенка? А кого любила Регина? Влада, спустя годы женившегося на ее младшей сестре? Врач Ермолаев любил и любит Анну Марлицкую, которая всю жизнь провела с нелюбимым мужем. Эльмира Степановна влюблена в стоящего сейчас перед Ликой Благушина, а он к ней равнодушен.

У нее, Лики, есть Викентий, но любят ли они друг друга? Панфилов и Катя или Панфилов и Ирина. Светлана и Николай, прожившие вместе всю жизнь и выглядящие гармоничной парой. Смотрящий на нее Антон Таланов, обмолвившийся, что не женат, потому что не нашел такую, как Лика. Господи, как же все сложно. «Бремя страстей человеческих»… Прав был Сомерсет Моэм, ой как прав.

– Ладно, молодежь, я пойду, – вздохнул Благушин. – Хотите – заходите в гости. Завтра Иринка отоспится с суток и приготовит что-нибудь вкусненькое. Антон, она будет рада тебя видеть. Нелегко ей сейчас, сам понимаешь. Панфилова под домашний арест посадили, на работе все судачат об их романе, который они старались в тайне держать, злых языков остерегаясь. Эх…

– Понимаю, – согласно кивнул Таланов. – Мы постараемся зайти, Константин Ливерьевич. А во всем остальном… Если это Панфилов жену убил, так Иришке это просто как-то надо пережить. Отрезать и выбросить. А если он не виноват, то все разъяснится и его отпустят. Может, тогда у них и сложится так, как вы говорите. Чтобы настоящая любовь.

– Кто ж знает, – со вздохом сказал Благушин и, попрощавшись, ушел.

– Я зайду? – Антон смотрел на Лику внимательно и с надеждой.

Она покачала головой. Нельзя идти на поводу у краткосрочных порывов. Нельзя, и все. Они ничем не помогают, только еще больше все запутывают. Если Антон сейчас зайдет в ее номер, то останется в нем до утра. Это Лика знала со всей определенностью. А у нее Викентий. И вообще, это мальчишка, а она взрослая женщина и должна быть умнее и рассудительнее.

– Нет, Тошик, – сказала Лика ласково. – Мы оба устали за сегодня. День был длинный и слишком давно начался. Нужно отдохнуть.

– Хорошо, – покладисто согласился Антон. – Какие у нас планы на завтра?

– Я хочу погулять на территории инструментального завода. Я любила там бывать, когда дед еще работал. Мне интересно увидеть, как там сейчас.

– Обычно. Где-то стройка, где-то производство, где-то пустырь. Но если хочешь, то поедем, конечно.

– Мне неудобно тебя напрягать. Ты же наверняка должен работать.

– Поработать я успею. За это не переживай. И ты совершенно меня не напрягаешь. Мне в радость. Так что я в десять часов за тобой заеду. Как обычно.

Да, у них уже появились свои собственные обычаи. Как странно. Помахав Антону на прощание, Лика зашла в отель. На стойке ресепшена горько плакала Ирина. Перед ней стояла тарелка с нетронутыми кусками яблочного пирога. Жалость к девушке сдавила горло.

– Ира, не плачьте, пожалуйста, – начала Лика тихо. – Поверьте, все образуется. Если Влад не виноват, то его скоро выпустят из-под ареста.

– Он не виноват! – закричала девушка на весь холл. Осеклась, потому что проходящие мимо отдыхающие – муж с женой, шествующие в халатах к выходу к бассейну, – шарахнулись от ее крика. Заговорила тише: – Он не виноват. Он просто собирался с ней развестись. Оставить квартиру и вообще все.

– И где бы вы жили?

– Для начала у папы.

Лика вспомнила непреклонное лицо Благушина и покачала головой.

Клайв Стейплз Льюис

– А папа был согласен?

О том, как неестественна роскошь

– Папа не знал. Я не успела ему рассказать, но я уверена, что он не был бы против. Правда, Влад говорил, что мы снимем квартиру. Он хорошо зарабатывал здесь, плюс у него еще есть военная пенсия. Но я не хотела оставлять папу совсем одного. Я и теперь не хочу, хотя папа очень сердится, что я за его спиной встречалась с Владом.

К несчастью для англичан, наш хваленый «общий дух» нередко бывает в высшей степени частным. Мы осведомлены о вполне простительных, но глубоко личных взглядах людей, достаточно для того влиятельных. Если люди эти к тому же очень богаты, возникает гнуснейшая из деспотий — деспотия вежливая. Казалось бы, «общий дух» — это дух, для всех общий. Однако в нашей стране, в нашу эпоху именно этого и нет. Мы скорее обзаведемся общими кухнями и прачечными, чем общим, поистине общественным мнением. В сущности, будь оно у нас, мы обошлись бы без этих кухонь и прачечных. Если бы Англией правильно правили обыкновенные англичане, вероятно, прежде всего изменилось бы представление о жизненном стандарте: мы считали бы нормальной не жизнь богача, а жизнь умеренно бедного человека. При всем уважении к собственности мы четко различали бы то, что необходимо клерку, от того, что для него — исключительная роскошь. Разница эта очень существенна, но мы ее не ощущаем, потому что наш стандарт — стандарт правящего класса, у которого роскошь превращается в потребность так же быстро, как свинина превращается в сосиски. Богатые не могут вспомнить, откуда пошли их потребности, и не могут положить им предела.

На Ликин взгляд, если бы папа «очень сердился», то вряд ли носил бы своей кровиночке пироги на работу. Несомненно, после смерти жены Ирина стала для Константина Ливерьевича самым близким человеком, дороже которого было трудно кого-то представить.

Возьмем, к примеру, автомобиль. Без сомнения, герцогу он кажется таким же необходимым, как кров; вполне возможно, что скоро ему покажется необходимым летающий корабль. Но из этого не следует (как думают отсталые скептики), что автомобиль и кров одинаково нужны. Это значит просто, что человек может привыкнуть к искусственной жизни; и никак не значит, что нет жизни естественной. Зоркий здравый смысл всегда увидит разницу между бездомностью и отсутствием аэроплана, и никакая гонка изобретений его не разубедит. Мы исходим из ненормальных потребностей, но можно исходить из нормальных. Самый пристойный аристократ смотрит на мир с аэроплана. Обычный человек — в лучшем случае с крыши.

Говорят, что роскошь относительна. Это не так. Роскошь — не просто дорогое новшество, которое может стать и потребностью. У нее — особая суть; и там, где действительно есть общественная жизнь, ее допускают, иногда ругают, но всегда узнают с первого взгляда. Духовно здоровый человек слышит предупреждение: некоторые приятные по своей сути вещи исключительны, если же станут правилом — поработят его.

– Все устаканится, – сказала она. – Поверьте, Ира. Все встанет на свои места, и вы потом будете вспоминать эти события не с улыбкой, конечно, но с легкой грустью. Полиция во всем разберется.

Схватите на Харроу-роуд растерянную швею, катайте ее целый час на автомобиле, и она подумает, должно быть, что это очень приятно, довольно странно и немножко страшно. Дело не в том (как скажут релятивисты), что она никогда не каталась в автомобиле. Она никогда, быть может, не гуляла на цветущем лугу; но если вы ее туда перенесете, ей не будет ни странно, ни страшно — только хорошо, привольно и немножко одиноко. Она считает автомобиль чудищем не потому, что его не понимает; она считает его чудищем, потому что видит хорошо, а он — чудище и есть. Ее бабки и прабабки, и весь народ, породивший ее, жили вполне определенной жизнью. Сидеть на лугу они могли, нестись со скоростью ядра — навряд ли. Незачем презирать швею, если она взвизгнет, когда автомобиль тронется с места. Напротив, мы должны почитать ее, слышать в ее визге знамение, как слышали некогда готы в крике рассерженных женщин. Ее ритуальный клич знаменует духовное здоровье, быстро и верно отвечает на вызов. Швея потому и мудрее дамы, что еще способна чувствовать разницу между лугом и автомобилем. По несчастной случайности, она живет в экономической неволе и, наверное, чаще видит автомобили, чем луга. Но это не лишило ее безошибочной проницательности; она не спутает естественное с искусственным. Пусть не ей, пусть людям вообще естественное доступней. Дешевле сидеть на лугу и смотреть на автомобили, чем смотреть из автомобиля на мелькающие луга.

Оставив девушку наедине с ее печалью, Лика прошла в номер и, как была в одежде, легла на кровать. От всех событий и впечатлений дня ее не держали ноги. Позвонив родителям, она выключила звук на телефоне, закрыла глаза и незаметно для себя самой уснула.

Как кому, а мне собственный автомобиль нужен не больше, чем собственная лавина. Говорят, если посчастливится, очень интересно съехать с горы на снегу — намного интересней, чем на леднике, который проползет дюйм в столетие. Но мне такие развлечения чужды, и не потому, что я еще не привык, а по самой своей сути. Лошадь или велосипед — вещи нормальные, люди любят смотреть по сторонам; и человек не заставит коня, велосипед — не заставит человека резко переменить жизнь. В автомобильной езде есть что-то сверхъестественное, как в полете на Луну; мне кажется, и то и другое должно оставаться исключением, приключением. У моего идеального героя будет свой конь, но он не постыдится брать автомобиль напрокат. Нет лучшего учебника жизни, чем сказки. Очень хорошо, что прекрасный принц скачет на белом пони из золотых королевских конюшен. Но если ему придется проехать часть пути на огненном драконе, он обязан к концу сказки вернуть дракона колдунье. Не стоит держать драконов дома.

Да, в роскоши есть что-то жуткое, и здравая душа человеческая всегда это чуяла. Повествования о сугубой роскоши, от «Тысяча и одной ночи» до книг Уйды и Дизраэли, похожи на сон, порою — на кошмар. Этот разгул фантазии непрочен, случаен, как опьянение (если опьянение еще считают случайным). Наверное, жить в фантастических чертогах до смерти скучно; туда можно лишь зайти, заглянуть, как в виденье. И то, что я думаю о прежних прихотях богатства — о благовониях или блеске, — думаю и о новой прихоти, скорости. Когда я ворвусь к герцогу во главе мятежной толпы, я скажу ему: «Мы оставим вам ваши исключительные радости, если вы примете их как исключение. Мы разрешим вам пользоваться дикими и дивными силами, если вы сочтете их дикими и дивными, а не обычными, не своими. Обязывая вас (по семнадцатому пункту восьмого декрета Республики) дважды в год нанимать автомобиль, чтобы ехать к морю, мы не отнимаем у вас роскошество, мы его защищаем».

Ей снова снился ночной пляж, на который она прибежала босиком, потому что вдруг испугалась за деда. Песок неприятно холодил ступни. Лика переступала с ноги на ногу, чтобы согреться, пытаясь высмотреть что-то в сгустившейся тьме, и вдруг почувствовала под стопой что-то непривычное, тоже прохладное, но гладкое и мягкое. Наклонилась, чтобы рассмотреть получше, подняла с земли какой-то кусок ткани, оказавшийся шелковым платком в бежево-бордовую клетку, всемирно известного бренда, очень дорогого. Катька Батурина говорила, как он называется. Она, как и Регина, тщательно следила за новостями моды, хотя денег на покупку чего-то подобного у них в семье, разумеется, не хватало. Внутри сна Луша подумала о том, что хозяйка платка наверняка расстроится, что его потеряла. Вещь действительно дорогая, статусная. Она хотела положить ее в карман, чтобы потом отдать, но тут луна вышла из-за туч, и Луша увидела лежащее на песке тело с ножом в груди. Дедовым ножом.

Вот что скажу я герцогу. Что ответит герцог — дело другое.

– Беги, Луша, беги! – голос, так похожий на дедов, погнал ее прочь с того места, где она стояла.

Платок прошелестел сквозь пальцы и упал на песок. Поднимать его девочка не стала.

Она бежала и бежала, чувствуя нарастающий стук в голове. Он не прекращался, становился все настойчивее. Лика проснулась и, тяжело дыша, села на постели. В дверь стучали.

– Сейчас. Кто там?

Она спрыгнула с кровати, подбежала к двери и распахнула ее, будучи уверенной, что в коридоре стоит Антон. Однако за дверью оказался Викентий с дорожной сумкой в руках. Лика попятилась, не ожидая его увидеть.

– Ты чего не открываешь? Я уж решил, что ты тут не одна.