И в заключение мне бы хотелось вернуться к тому, о чем я уже говорил. Я убежден, что неверно начинать работу над книгой с вопроса «Что правится современным детям?» быть может, вы скажете: «А начинать с вопроса „Что нужно современным детям?\", руководствуясь нравственными, воспитательными мотивами, — тоже неверно?» Видимо, да. Это не значит, что я не признаю нравоучительных историй или думаю, что дети их не любят. Просто вопрос этот не приведет ни к чему хорошему. Задавая его, мы слишком много на себя берем. Лучше спросить: «Что нужно мне?», ведь то, что неглубоко волнует вас, не заинтересует и ваших читателей любого возраста. Еще лучше вообще обойтись без вопросов. Коли в истории, которую вы собираетесь рассказать, заложена какая‑то мораль, она неизбежно возникнет сама собой и в ней отразится весь ваш жизненный опыт. А если нет, не нужно ее изобретать. То, что у вас получится, будет банальностью и даже ложью. Стыдно предлагать такое детям. В том, что касается нравственности, они по меньшей мере также мудры, как мы. Если вы можете обойтись без нравоучений, так и делайте. Единственная мораль, которая имеет какую‑то цену, — мораль самого автора.

Все в книге должно отражать его собственные мысли. Мы пишем для детей о том, что с ними разделяем. Мы отличаемся от них, но не тем, что нам неинтересно то, о чем мы с ними говорим, а тем, что у нас есть и другие интересы, которых дети бы не поняли. Мы говорим о том, что занимает нас самих. Я полагаю, так и было со всеми великими детскими писателями, но почему‑то не все это сознают. Недавно один критик похвалил очень серьезную сказку, сказав, что автор ни разу не улыбнулся. Да с чего же ему было улыбаться? Мне кажется, нет мысли ужасней, чем такая: если у нас и есть что‑то общее с детьми — это «детское» (в отрицательном смысле), а вое детское непременно смешное. Мы должны встречаться с детьми на равных, ведь мы и вправду равны. Наше превосходство, возможно, в том, что мы гораздо больше знаем и (что ближе к нашей теме) лучше умеем рассказывать. Не нужно ни руководить маленькими читателями, ни делать из них кумира. А хуже всего смотреть на них, как профессионал на сырье, подлежащее обработке. Конечно, мы стремимся не навредить им и, с Божьей помощью; надеемся сделать им добро. Но при этом мы должны с уважением относиться к ним. Не нужно воображать себя провидением или судьбой. Я не скажу, что чиновник из министерства просвещения никогда не напишет хорошей детской книги. Все возможно. Но, по–моему, шансов мало.

Как‑то в ресторане я воскликнул: «Терпеть не могу чернослива!» «И я», — вдруг отозвался из‑за соседнего столика шестилетний малыш. Между нами мгновенно возникла симпатия. Нам не показалось это смешным. Ведь оба мы знали: чернослив — такая гадость, тут не до смеха. Мы, взрослый и ребенок, встретились как независимые личности. Я не стану говорить об отношениях ребенка с родителями, с учителями. Они много сложней. Но автор вне этих отношений, он даже не родственник. Он обычный человек, он равный. Для ребенка он — как почтальон, мясник или соседский пес.

ИНОГДА ЛУЧШЕ РАССКАЗАТЬ ОБО ВСЕМ В СКАЗКЕ

В шестнадцатом веке, когда повсеместно считалось, что поэт (а так называли любого сочинителя) должен и развлекать, и наставлять, Тассо сделал важное замечание. Он сказал, что поэт как поэт стремится к одному — развлечь читателя. Однако поэт, кроме того, — человек и гражданин, поэтому он хочет, чтобы его книга была поучительной.

Я не хочу останавливаться на том, что в эпоху Ренессанса называли «интересным», а что — «познавательным». Я не буду пользоваться этими терминами — слишком много пришлось бы сделать оговорок. Оттуда я всего лишь позаимствую различие между автором как автором и автором как человеком, гражданином или христианином. Для меня это значит, что творческий замысел обычно складывается из двух компонентов, которые можно назвать мотивом Автора и мотивом Человека. Когда писателем движет лишь один из них, боюсь, книги не будет. Если нет первого, она появиться не может, если второго — не должна.

То и дело к Автору приходят мысли, которые могут послужить материалом для книги. У меня все начинайся с образов. Однако «закваска» эта бесполезна, если ее не сопровождает стремление; к Форме: стихи или проза, рассказ, роман, пьеса или еще что‑то. Когда есть и то и другое, перед вами — готовый мотив Автора. И вот история бьется внутри него, стремясь выбраться наружу. Автору не терпится вылить ее в какую‑то форму, как хозяйке — кипящее варенье в банку. Это желание проследует его, мешает работе. Он не может ни спать, ни есть. Он словно влюбился.

Пока Автор кипит, Человек оценивает книгу совершенно с иных позиций. Он спрашивает, сочетается ли этот замысел с остальными желаниями Автора, не противоречит ли его долгу. Может быть, надуманная книга слишком поверхностна, слишком банальна (с точки зрения Человека, не Автора), чтобы оправдать потраченные время и труд. Может, ее не удастся издать. Или же (тут Автор приободряется) это — хорошо; хорошо не просто как литература, а вообще.

Звучит довольно запутанно, но именно так мы принимаем решения. Вам нравится девушка, а подойдет ли она вам как жена? На обед вам хочется омара, но не повредит ли это желудку, да и разумно ли тратить, такие деньги на еду? Авторский порыв — обычное желание (как бы зуд), и Человек должен рассмотреть его со всех сторон, как любое другое желание.

Теперь позвольте мне приложить все это к собственным сказкам: Кажется, некоторые считают, что вначале; я спросил себя, как рассказать детям что‑нибудь о христианстве, потом как средство выбрал сказку, собрал сведения о детской психологии и определился, для какого возраста буду писать, набросал список христианских истин и придумал к ним аллегории: Это — полная ерунда. Так я бы не написал ничего. Все началось с образов: фавн под зонтиком, королева в санях, величавый лев. Сперва там не было ничего от христианства, это пришло само собой, позже:, когда я уже кипел.

Настал черед Формы. Образы соединялись друг с другом, возникала история. В ней не было ни сложных характеров, ни любовных линий. Жанр, в котором все это отсутствует, — сказка. И как только я понял это, я полюбил саму Форму: ее краткость, строгую сдержанность описаний, ее гибкие традиции, ее непримиримость ко всякому анализу, к отступлениям, рассуждениям и прочей болтовне. Я влюбился в сказку, мне нравился даже ее ограниченный словарь, как скульптору нравится твердый камень, а поэту — сложный сонет.

Таким образом, Автор выбрал сказки, потому что они оказались идеальной Формой для того, о чем я хотел рассказать.

Потом в разговор вступил Человек. Я подумал, что в детстве такие книги, возможно, помогли бы мне самому не растерять веру.

Почему так трудно испытывать к Богу или Христовым страданиям те чувства, которые, как нам говорят, мы должны испытывать? Думаю, именно потому, что речь идет об обязанности, и это убивает чувства. Главная причина — здесь. Вредит и благоговение. В детстве мне казалось, что о вере можно говорить лишь вполголоса, как в больнице. «Что если перенести все это и волшебную страну, — подумал я, — где нет ни витражей, ни воскресных школ, может, тогда ребенок впервые увидит веру во всей ее мощи и устоит?» И я понял, что да.

Это был человеческий мотив. И все же у Человека ничего не получилось бы, если бы сначала не закипел Автор. Заметьте, я все время говорю: сказки, а не «детские книги». Профессор Дж. Р. Р. Толкин в «Властелине колец» показал, что сказки не так уж близки детям, как думают издатели и педагоги[64]. Многим детям сказки не нравятся, а многие взрослые любят их. Дело в том, говорит он, что сейчас их связывают с детьми, потому что у взрослых они не в моде. Они оказались в детской, как когда‑то там оказывалась старая мебель. Не потому, что вдруг понравилась ребенку, а потому, что надоела родителям.

Мои книги написаны «для детей», но это не значит, что я рассуждал о чем‑то, недостойном внимания взрослых. Просто я убрал все, что для детей могло бы оказаться непонятным или неинтересным. Я старался не смотреть на них свысока. Убежден: книгу, которую стоит читать только в детстве, вообще не стоит читать. Я не хочу преуменьшать ничьих заслуг и не знаю, соответствуют ли этому принципу мои собственные книги. Я всего лишь надеюсь, что они помогут не только детям, но окажутся полезными и для взрослых, ведь у взрослых могут быть те же самые трудности.

Одни фантастику и сказку способны понять в любом возрасте, другие не поймут никогда. Если книга удалась и нашла своего читателя, он почувствует ее силу. Сказки обобщают, оставаясь в то же время конкретными; представляют в осязаемой форме не понятия, а целые классы понятий, они избавляют от несообразностей. И идеале сказка может дать даже больше. Благодаря ей мы приобретаем новый опыт, потому что сказки не «комментируют жизнь», а делают ее полнее. Конечно, я говорю о жанре вообще, а не о моих собственных книгах.

Да. Это — литература «для детей». Но не презираем же мы сон из‑за того, что дети снят крепко, или мед, потому что детям он нравится.

О ВКУСАХ ДЕТЕЙ

Недавно в каком‑то журнале я прочел: «Дети — это особый народ». Кажется, сегодня многие детские писатели, и особенно те, кто критикует так называемую «детскую литературу», думают примерно так. Во всяком случае, считается, что дети как читатели очень своеобразны, и производство книг, способных удовлетворить их заведомо странный вкус, стало настоящей индустрией.

Однако, по–моему, факты опровергают эту теорию. Начнем с того, что не существует литературного вкуса, общего для всех детей. Среди них есть те же тины читателей, что и среди нас. Многие дети, как и многие взрослые, книгам предпочтут любое другое развлечение. Некоторые читают спокойные, реалистичные «истории из жизни» (к примеру, «Венок»), как некоторые из нас читают Троллопа[65].

Одни любят фантазии и чудеса, как кто‑то из нас любит Одиссею, Воярдо, Ариосто, Спенсера или Мерника Ника. Других интересуют лишь справочники и энциклопедии; такие есть и среди нас. Некоторые проглотят все что попало. Глупым детям нравится читать про отличников, так же как глупым взрослым — про миллионеров.

К этой проблеме можно подойти и по–иному. Попробуем отобрать книги, которые, по общему мнению, любят все дети. Этот список будет выглядеть примерно так: басни Эзопа, «Тысяча и одна ночь», «Гулливер», «Робинзон Крузо», «Остров сокровищ», «Кролик Питер» и «Ветер в ивах». Только последние три написаны специально для детей, но их с удовольствием читают и многие взрослые. А вот сказки «Тысячи и одной ночи», которые не нравились мне и детстве, я не люблю до сих пор.

Нам могут возразить: если некоторые взрослые книги и детям доставляют радость, это вовсе не значит, что у детей те же вкусы. Просто им случается даже среди серьезной литературы найти что‑то для себя; иностранец в английском ресторане может найти блюда, которые придутся ему по вкусу. А на самом деле дети любят только чудеса и приключения.

Возможно, вы заметили, что сегодня мы называем «сугубо детской» любовь к тому, что веками во многих странах любили и стар и млад. Древнегреческие и скандинавские мифы, Гомер, Спенсер, фольклор — эти книги, которые сейчас с удовольствием читают дети (хотя далеко не все), когда‑то и взрослые с радостью читали.

И сущности, даже сказки изначально не предназначались для детей — при дворе Людовика XIV (да и не только там) их рассказывали и любили. Профессор Толкии заметил: все, что выходит из моды у взрослых, отправляются в детскую, будь то сказка или старая мебель. Но если бы волшебные истории сегодня нравились всем детям и не нравились бы ни одному взрослому (а это не так), мы не смогли бы сказать, что особенность детей — в их любви к ним. Особенность их в том, что он и по–прежнему любят чудо даже в двадцатом веке.

Мне кажется неразумным говорить: «То, что радовало человечество, когда оно было молодо, в детстве радует каждого». Здесь подразумевается параллель между индивидом и человечеством, а мы не можем ее провести. Каков возраст Человека? Он еще в колыбели? Вырос? Уже впадает в маразм? Поскольку мы не знаем точно, когда он появился, и понятия не имеем, когда исчезнет, вопрос этот кажется бессмысленным. Кто знает, суждено ли ему вообще повзрослеть? Может быть, Человека убьют в детстве.

Думаю, я меньше всего погрешу против истины, если возьмусь утверждать, что странность маленьких читателей именно в том, что они совсем обычны. Это мы странные. В литературе то и дело возникают новые веяния; моды приходят и уходят. Все эти причуды не могут ни улучшить, ни испортить вкусы детей, потому что дети читают только для удовольствия. Конечно, у них небольшой запас слои и они многого еще но знают, так что некоторые книги им непонятны. Но за этим исключением вкусы ребенка — это вкусы обычного человека, они склоняются к глупости, когда нее вокруг глупы, или к мудрости, когда все вокруг мудры, и не зависят от мод, течений и революций в литературе.

И вот, любопытный результат. В наше время, когда общепринятые правила хорошего вкуса настолько скучны и ограниченны, многие книги в первую очередь нужно адресовать детям, если их вообще стоит печатать. Вы хотите рассказать историю? Так обращайтесь же к тем, кто все еще ценит их.

Искусство слова как таковое не интересует современный литературный мир; он занят поиском технических новшеств и «идей» — не художественных, а социальных или психологических. Мысли, заключенные в «Хватайчиках» Мари Нортон или в «Отдохновении миссис Мэшем» Торенса Уайта[66], раньше можно было отразить не только в «детской литературе».

Итак, сейчас у нас есть «детские писатели» двух типов. Во–первых, те, кто ошибочно решил, что дети — «особый народ». Они тщательно «изучают» вкусы этих странных созданий — как антрополог, наблюдающий обычаи дикого племени, — или даже вкусы отдельных возрастных групп и классов, на которые подразделяют этот «вид» людей; и преподносят ребенку не то, что любят сами, а то, что он, как им кажется, должен любить. Часто ими движут воспитательный и нравственный мотивы, а иногда и коммерческий.

Другие писатели знают, у детей и взрослых много общего. Исходя из этого они и пишут. На обложках они делают пометку «Для детей», потому что дети сегодня — единственный рынок, открытый для книг, которые эти авторы хотят писать несмотря ни на что.

ВСЕ НАЧАЛОСЬ С ОБРАЗОВ…

Издатель попросил меня рассказать о том, как я написал «Льва, Колдунью и платяной шкаф». Попытаюсь. Правда, не стоит верить всему, что писатели говорит о своей работе;. Это не значит, что они нарочно обманывают вас. Просто когда человек пишет, он слишком увлечен самой историей и не может, откинувшись на спинку стула, размышлять, как ему это удается. Да это и помешало бы работе; попробуйте понять, что надо делать, чтоб завязать галстук, — вы тут же разучитесь его завязывать. А когда автор книгу закончит, он почти и не помнит, как писал ее.

Одно я знаю точно. Все семь книг о Нарнии и три фантастические повести начались с мысленных образов. Сперва историй не было, были просто картинки. «Лев» начался с такой: Фавн под зонтиком идет по заснеженному лесу с пакетами в руках. Этот образ преследовал меня лет с шестнадцати. И вот однажды, когда мне было около сорока, я подумал: «А не написать ли об этом историю?»

Сначала я не очень хороню представлял, о чем она будет. По потом вдруг появился Аслан. Кажется, в то время львы спились мне очень часто. Иначе я не могу объяснить, откуда и почему возник лев. Но как только в книгу вошел он, все стало на места. А вскоре появились и остальные шесть сказок.

Так что вы видите: я очень мало знаю о том, как родилась эта книга. Я не знаю, откуда взялись образы, и не верю, что кто‑нибудь скажет точно, как он выдумывает истории. Сочинительство — загадочная штука. Когда у вас «есть мысль», можете ли вы точно объяснить, как она пришла к вам?