В центре Спенсервиля не осталось ни одного продовольственного магазина, это следовало запомнить и усвоить; и Кит заехал на стоянку перед одним из больших супермаркетов.

Он взял стоявшую на улице тележку и вошел внутрь. Здесь были широкие проходы между рядами прилавков, чистота и кондиционированный воздух; и товары были по большей части точно такие же, как и в Вашингтоне. И хотя Кит испытывал щемящую тоску по исчезнувшей продовольственной лавке мистера Эрхарда, всегда отличавшейся некоторой хаотичностью, все-таки современный супермаркет был, пожалуй, действительно самым ценным вкладом Америки в западную цивилизацию.

По иронии судьбы, городская торговая улица Джорджтауна, где делал покупки Кит, живя в Вашингтоне, была больше похожа на старый сельский Спенсервиль, нежели сам Спенсервиль нынешний. Там, во время своих редких вылазок в магазины, Кит с удовольствием переходил от одной лавки к другой, каждая из которых на чем-то специализировалась. Киту, по его складу характера, была чужда сама идея супермаркета; и в то же время он без труда понимал ее целесообразность. Вот и сейчас он ходил по проходам, толкая перед собой тележку, брал с полок и прилавков то, что ему было нужно, ловил на себе взгляды домашних хозяек и местных старожилов, улыбался им в ответ, перед кем-то извинялся и даже не пытался сравнивать цены.

Его удивило, что он почти никого не узнает, – Кит вспомнил время, когда, приезжая в город, здоровался тут с каждым вторым. Но все-таки время от времени ему попадались знакомые лица, кое-кому и его лицо, судя по всему, тоже казалось знакомым, однако эти люди явно не могли припомнить, где они его видели или как его зовут. Он встретил не меньше десятка женщин своего возраста, которых когда-то знал, и одного мужчину, с которым когда-то они играли в одной футбольной команде. Но поскольку сам он чуть ли не свалился сюда с неба, то чувствовал себя пока неготовым к тому, чтобы представляться и вступать в разговоры.

Он не встретил никого из своих прежних самых близких друзей, а если бы и встретил, то почувствовал бы себя несколько неудобно, потому что все эти годы никак не общался ни с кем из них и не приезжал ни на одну встречу с бывшими одноклассниками. Единственным человеком, с которым он поддерживал в Спенсервиле какие-то контакты, – помимо его родных – была только Энни.

Он вдруг увидел, что она сворачивает за угол, и принялся толкать свою тележку быстрее, потом вообще бросил ее и нагнал женщину, но это оказалась не Энни. Она даже отдаленно не походила на Энни, и Кит вынужден был сделать вывод, что у него, пожалуй, начинаются уже послеобеденные галлюцинации.

Он вернулся назад к своей тележке, рассчитался за покупки и вышел с сумками и пакетами к машине.

Выезд его «саабу» перегородила полицейская патрульная машина с эмблемой Спенсервиля, в которой сидели двое полицейских. Кит загрузил покупки в машину, сел сам и запустил двигатель, но полицейские не трогались с места. Кит вышел из машины и подошел к тому из них, который сидел за рулем.

– Извините, мне надо выехать.

Коп уставился на него и долго молча смотрел, потом повернулся к своему напарнику и проговорил:

– А я-то считал, что все мигранты-сезонники уже разъехались. – Они оба расхохотались.

Это как раз одна из тех ситуаций, подумал Кит, в которой обычный американский гражданин – да поможет ему Бог – послал бы полицейских к чертям собачьим. Но Кит не был обычным американцем, и к тому же ему довелось пожить во многих полицейских государствах, так что он сразу же сообразил, что все происходящее – сознательная и намеренная провокация. Где-нибудь в Сомали, на Гаити или в добром десятке других стран, где ему пришлось побывать, следующим за такой провокацией актом была бы смерть неумного гражданина на месте. В бывшей советской империи людей на улицах не расстреливали, там их только арестовывали; именно к такому исходу должен будет привести и этот инцидент, если Кит не остановится вовремя. Поэтому он спокойно проговорил:

– Ну ничего, я не тороплюсь.

Он снова уселся в свою машину, включил заднюю скорость, чтобы были видны горящие сзади огни, и стал ждать. На протяжении следующих пяти минут мимо прошло немало людей, которые направлялись в магазин или возвращались оттуда, и достаточно многие из них подходили к полицейским и говорили им, что те мешают человеку выехать. Эта сцена стала привлекать к себе всеобщее внимание, и полицейские решили, что, пожалуй, им пора убраться.

Кит сдал назад и выехал на шоссе. Он мог бы доехать до самого дома проселочными дорогами, но вместо этого направился назад в город, желая проверить, не замыслило ли местное гестапо еще чего-нибудь. Всю дорогу он посматривал в зеркало заднего вида.

Происшедшее не было случайным инцидентом или проявлением фашиствующего поведения по отношению к человеку на странной на первый взгляд машине и с номерами другого штата. Спенсервиль нельзя назвать совсем уж захолустным и глухим южным городком из разряда тех, где копы нередко бывают неучтивы с чужаками. Это приятный, культурный, дружелюбный городок Среднего Запада, где обычно с чужаками обращаются более или менее сносно. А значит, случившееся было специально подстроено, и вовсе не обязательно быть бывшим разведчиком, для того чтобы суметь сообразить, кем именно.

Ну что ж, по крайней мере, на один из вертевшихся у него в голове вопросов Кит получил ответ: начальнику полиции Бакстеру известно, что Кит в Спенсервиле. Но вот известно ли это миссис Бакстер?

Лондри еще до приезда сюда думал о том, какой может оказаться реакция Клиффа Бакстера, когда тот услышит, что бывший любовник его жены снова в городе. Большие города изобилуют бывшими любовниками, и там обычно никаких проблем не возникает. Да даже и здесь, в Спенсервиле, наверняка найдется немало людей, которые, будучи в браке или же до вступления в него, имели связь с кем-то из местных, но по-прежнему продолжают жить в городе. В данном же случае проблему представлял собой сам Клифф Бакстер, которому, если догадки Кита были правильны, скорее всего, несколько недоставало хороших манер и более современного взгляда на вещи.

Энни ни разу не написала ни одного плохого слова о муже ни в одном из своих писем – ни прямо, ни между строк. Но достаточно красноречивым было, однако, уже то, о чем она умалчивала; и к тому же Кит сам кое-что знал и помнил насчет Клиффа Бакстера, да и за долгие годы был наслышан о нем от своих родных.

Кит никогда никого не расспрашивал о Бакстере, но его мать – да благословит ее Господь – не упускала случая проехаться насчет этого семейства. Это были не какие-то слишком уж туманные намеки и замечания, а скорее прямые и откровенные высказывания типа: «Не понимаю, и что только Энни в нем находит?» Или даже совсем уж прямые: «Я тут как-то встретила на улице Энни Бакстер, и она расспрашивала о тебе. Она еще выглядит совсем как девочка».

Матери Кита всегда нравилась Энни, и ей очень хотелось, чтобы ее дурак-сын женился именно на этой девушке. Во времена маминой молодости любое ухаживание рассматривалось как прелюдия к вступлению в брак, и на чересчур сдержанного ухажера могли даже подать в суд за нарушение обещания, если он портил репутацию девушки тем, что ездил с ней вдвоем, без чьего-либо сопровождения, на пикники, а потом не поступал так, как того требовали приличия, и не брал ее замуж. Кит улыбнулся. Как же все-таки изменился мир!

Его отец, человек очень немногословный, тем не менее всегда плохо отзывался о нынешнем начальнике полиции, ограничивая, однако, свои высказывания только сферой вопросов, представлявших общественный интерес. Он никогда не упоминал имени Бакстера в связи с темами секса, любви, брака; ни разу из его уст не вырвалось имя Энни. Но в общем-то он придерживался той же точки зрения, что и его жена: их сын сам виноват в том, что проворонил такую девушку.

Но его родителям был непонятен мир конца 60-х годов, все те ощущения социальной неустроенности и беспорядка и те стрессы, которые молодежь чувствовала и переживала тогда гораздо сильнее и острее, нежели люди более зрелого возраста. Страна в то время действительно будто сошла с ума, и где-то посреди этого безумия Кит и Энни вначале запутались, а потом и вовсе потеряли друг друга.

На протяжении последних пяти лет, с тех пор как его родители уехали отсюда, уже никто ничего не писал ему о Спенсервиле, о местных новостях, о начальнике полиции Бакстере или о том, как чудесно выглядит Энни, когда прогуливается в городском парке в своем цветастом открытом летнем платье.

И хорошо, что не писали, потому что мама, хотя ее намерения были самыми благими, своими письмами причиняла ему немало боли.

Кит медленно проехал через весь город, потом свернул к югу, на Честнат-стрит, пересек железнодорожные пути и двинулся дальше, через бедный квартал, мимо складов и предприятий, пока наконец не выехал из города.

Он опять глянул в зеркало: полицейской машины сзади видно не было.

Кит совершенно не представлял себе, какой план боевых действий придумал начальник полиции Бакстер, да это, собственно, не так уж и важно – по крайней мере, до тех пор, пока оба они не будут переступать за рамки закона. Кит не имел ничего против мелких наездов и придирок – наоборот, он их даже любил, подобные вещи действовали на него возбуждающе. Когда он работал в бывшем Советском Союзе и в странах бывшего Восточного блока, то там подобные наезды были высшей формой комплимента: если тебе не ленятся выразить неудовольствие таким вот образом, значит, ты хорошо делаешь свое дело.

Но все-таки Клифф Бакстер продемонстрировал бы больше ума и сообразительности, если бы на некоторое время затаился и ограничился бы только наблюдением.

Кит сильно подозревал, однако, что Бакстер не отличался ни тонкостью, ни терпением. Несомненно, он был достаточно хитер и опасен; но, подобно любому полицейскому во всяком полицейском государстве, слишком уж привык к тому, чтобы все его требования немедленно исполнялись.

Кит попытался представить себя на месте Бакстера. С одной стороны, тот явно горел желанием как можно быстрее выставить Кита Лондри из города. А с другой – все хитрое и коварное, что было в характере Бакстера, наверняка побуждало его спровоцировать какой-нибудь инцидент, следствием которого могло стать что угодно – от ареста до пули.

В конце концов Кит осознал: в этом городе нет места одновременно для Кита Лондри и Клиффа Бакстера; и если он, Кит, решит здесь остаться, то одному из них, скорее всего, не поздоровится.

Глава восьмая

Следующая неделя прошла спокойно, без каких-либо событий, и Кит воспользовался появившимся у него временем для того, чтобы сделать кое-какие хозяйственные работы по дому и во дворе. Расчистив огород от сорняков и поросли кустарника, он перекопал его, затем набросал в саду на землю соломы, чтобы заглушить сорняки и защитить плодородный слой от выдувания. Срезал несколько кистей винограда – созревших оказалось немного, – а потом подрезал разросшиеся лианы.

Кит убрал из-под деревьев накопившиеся за все эти годы отломанные ветки и сучья, спилил высохшие деревья, перепилил все это, переколол и сложил дрова возле задней двери. Два дня он потратил на то, чтобы починить все заборы, а потом начал потихоньку разбирать и приводить в порядок амбар. Кит был в хорошей физической форме, но работа на ферме оказалась какой-то по-особенному изматывающей, и он вспомнил те дни, когда, еще мальчишкой, с трудом находил в себе силы, чтобы после ужина пойти потрепаться с друзьями. Его отец занимался такой работой целых пятьдесят лет и, безусловно, заслужил право на то, чтобы посиживать теперь на веранде своего флоридского дома, глядя на растущие в саду апельсиновые деревья. Кит не винил своего брата, что тот не хочет за ничтожные деньги ломать спину на ферме, сохраняя полуторавековую семейную традицию; и уж тем более не винил он за это сестру или себя самого. Но все-таки было бы очень хорошо и приятно, если бы в семье нашелся кто-то вроде дяди Неда, кто продолжил бы дело. Ведь отец все-таки не продал землю и оставил ферму в семейном владении. Большинство фермеров по нынешним временам распродавали все подчистую, и если потом и сожалели об этом, то никому еще не довелось услышать от них подобных жалоб. Во всяком случае, ни один из тех, кого Кит знал лично, не вернулся потом сюда из Флориды или из тех мест, куда они поразъехались.

Под навесом, возле рабочего верстака, он наткнулся на старую наковальню. Сбоку на ней было видно слово «Эрфурт» и дата: «1817». Он вспомнил, что это та самая наковальня, которую привез с собой из Германии еще его прапрадед. Она пересекла на паруснике океан, потом, наверное, сменила по пути не одно речное судно, затем ее везли на конной повозке, и наконец она нашла себе постоянное пристанище в Новом Свете. Двести фунтов металла протащили через половину земного шара, привезли в совершенно новый мир, с незнакомой флорой и фауной, населенный лишь враждебно настроенными индейцами. Да, можно не сомневаться, что его далекие предки крепко подумали, прежде чем покинуть свои дома и семьи, цивилизованную и обустроенную жизнь, и двинуться осваивать далекие пустынные земли, не прощавшие ни одного промаха. Но тем не менее они пришли сюда, закрепились и построили новую цивилизацию. И вот теперь сама эта цивилизация сотворила то, чего не смогли сделать ни индейцы, ни болотная лихорадка и другие болезни: и их ферма, и многие, очень многие другие оказались позабыты и заброшены.

Работая, он отдавал себе отчет в том, что заготовка дров на зиму похожа, скорее, на выполнение некоего данного самому себе обета: он ведь вполне мог уступить здравому смыслу, бросить эти дрова и уехать. Но пока что ему нравилось приводить в порядок ферму своих родителей, ферму, завещанную ему предками. Все мускулы у него приятно ныли; он загорел, чувствовал себя превосходно и слишком уставал, чтобы искать потом развлечений и забвения в обычной городской суете или же думать о сексе. Ну, о последнем он, конечно, думал, но старался избегать таких мыслей.

Ему включили телефон, и Кит обзвонил своих родных: родителей, брата и сестру и сообщил им, что он дома. Когда он жил в Вашингтоне, то номер его домашнего телефона не только не указывался в справочниках, но телефонная компания даже вообще не знала его имени. Здесь, в Спенсервиле, он решил согласиться на то, чтобы передать свои имя и номер в справочную службу, однако пока никто ему не позвонил, что, впрочем, его нисколько не расстраивало.

Ему пересылали почту, еще продолжавшую приходить на вашингтонский адрес, но ничего важного в ней не было, за исключением нескольких счетов, которые теперь, после того как он открыл расчетный счет в местном банке в Спенсервиле, Кит смог наконец оплатить. Посылочная служба доставила ему его последние вещи – эти коробки так и стояли в кладовке нераспечатанными.

Интересно, думал он, как быстро сошло на нет все то, что еще совсем недавно заполняло собой его жизнь, делая ее насыщенной и интересной. Теперь у него дома не стоят больше ни факс, ни телекс, в машине нет телефона, не стало собственного кабинета с секретаршей, никто не приносит ему и не кладет на стол заказанные авиабилеты, перед ним не высится больше гора бумаг и сообщений, нет никаких ежемесячных собраний и инструктажей, ему не нужно готовить доклады для Белого дома, не надо просматривать документы и телеграммы, нечего анализировать – за исключением разве что проблем собственной жизни.

И хотя он в конце концов сообщил все же в аппарат Совета национальной безопасности свой новый адрес, официально он не получил оттуда в ответ ни слова; не было ни звонков, ни писем и от оставшихся в Вашингтоне друзей и бывших коллег. Все это только укрепило его во мнении, что та жизнь, которую он вел совсем недавно, яйца выеденного не стоила и что вес в этой жизни имеют только те, кто действует сегодня, а не бывшие «звезды».

Занимаясь работой по дому и на ферме, Кит вспоминал те годы, что он прослужил в министерстве обороны, а потом в Совете национальной безопасности, и ему вдруг пришло в голову, что в Спенсервиле, да и по всей стране стоит немало памятников тем, кто, служа в вооруженных силах, отдал ради страны свою жизнь; на Арлингтонском кладбище в столице есть памятник Неизвестному солдату, символизирующему всех тех, кто погиб безымянно; в честь вооруженных сил проводятся парады, отмечаются торжественные и памятные дни и даты. Но бывшим ветеранам секретных служб, тем, кто сражался и погиб на фронтах тайной войны, или был там искалечен, или просто вышел в отставку, стоит лишь несколько памятников, да и те спрятаны в вестибюлях и внутренних двориках нескольких закрытых для широкой публики зданий. Пора бы уже, подумал Кит, поставить на Молле, в самом центре столицы памятник в честь солдат холодной войны: всех тех, кто служил, без остатка отдавая себя этой работе, кто сгорел на ней, чья личная и семейная жизнь пошла из-за этой работы прахом, кого перебрасывали с места на место в бесконечных бюрократических перетрясках, всем тем, кто погиб на этой работе физически, умственно, а иногда и душевно. Он весьма неопределенно представлял себе, как должен был бы выглядеть подобный монумент; но иногда его воображению рисовалась огромная дыра посередине Молла, нечто вроде водоворота, из глубины которого непрерывно изливались бы волны тумана; и если уж на таком памятнике нужна была какая-то надпись, она должна была бы гласить: «Воинам холодной войны 1945–1989 годов. Спасибо большое».

Эта война, размышлял Кит, закончилась без грома победы, скорее, просто тихо испустила дух; и переход от войны к миру оказался по большей части тихим и неприметным. В рядах победителей не было ни сплоченности, ни ощущения одержанной победы; дивизии расформировывались, корабли выводились из состава флота, эскадрильи бомбардировщиков перебазировались подальше в пустыни – все это без помпы и без торжественных церемоний. Просто одно закрывалось, другое ликвидировалось, а люди получали листки с извещением об увольнении, кто-то доставал из почтового ящика пенсионный чек. И никто ни в Вашингтоне, ни в каком-либо другом месте, подумал Кит, ни разу не сказал ни одному из этих людей даже обычного «спасибо».

Кит не испытывал по этому поводу чувства горечи; наоборот, он был очень рад тому, что успел дожить до времени, когда все эти перемены стали явью. Он, правда, считал, что и правительство, и народ должны были бы как-то отметить, подчеркнуть их, придать им какое-то значение; но он знал и понимал свою страну, знал и понимал присущую американцам склонность рассматривать войны и историю как нечто такое, что обычно происходит с другими народами и в других частях мира и что в лучшем случае является досадной помехой. Так что с американской точки зрения жизнь просто возвращалась в свое нормальное русло.

Время колоть дрова. Он подрезал росшие вокруг дома старые дубы, собрал ветки на тачку и отвез их туда, где стояли козлы для пилки дров. Он занимался тем, что пилил, колол и складывал.

Как-то к нему заглянула тетушка Бетти, а потом и кое-кто из дальних родственников. Заходили Мюллеры, их ферма стояла чуть подальше к югу, а также Мартин и Сью Дженкинсы, жившие через дорогу. Каждый приносил с собой что-нибудь съестное, каждый чувствовал себя несколько неудобно и скованно, и каждый задавал одни и те же вопросы: «Что, решили немного пожить здесь? Еще не соскучились по городу? А в нашем городке успели побывать? Кого-нибудь из знакомых встретили?» И все в таком роде. Но ни один из них не задал ему вопроса, который на самом деле сидел у них у всех в головах и звучал так: «Ты что, чокнулся?»

Кит решил устроить себе небольшой перерыв. Он достал из холодильника пиво, уселся на крыльце и стал смотреть на пустынную сельскую дорогу, на поля, на качающиеся под ветром деревья. На бабочек, шмелей, птиц. Мимо проехала бело-голубая полицейская машина. Кит прикинул, что эти машины проезжают мимо его дома раз или два в день, а может быть, и чаще. Ему вдруг пришло в голову, что если бы сюда каким-то чудом заехала Энни, из этого могла бы получиться серьезная неприятность. Он подумал о том, что надо бы как-то предупредить ее через сестру, но ему казалось идиотизмом, что он вынужден действовать подобным образом, и к тому же Кит не совсем представлял себе, каковым должно быть его сообщение. «Привет, я вернулся, и твой муж за мной следит. Держись от меня подальше».

Можно не сомневаться, что ее муж следит также и за ней самой. Скорее всего, она вовсе и не собирается к нему сюда заезжать, так что зачем проявлять излишнее беспокойство? А чему суждено случиться, то случится. Кит слишком много лет занимался тем, что манипулировал событиями, потом переживал, не зная, выйдет ли что-нибудь из этих его манипуляций, пытался установить, срабатывают ли его усилия, а когда что-то начинало идти совершенно не так, старался по возможности уменьшить, ограничить нежелательные последствия. И так снова, и снова, и снова. «Будь всегда начеку, настороже и наготове. И ничего не предпринимай». Похоже, не самое плохое правило. Но он начинал уже испытывать какой-то необъяснимый зуд.



На следующее утро Кит съездил в Толидо и сменил свой «сааб» на «шевроле-блейзер». Новая машина была темно-зеленого цвета – такого же, как и примерно половина машин в здешних краях, – и хорошо вписывалась в местные вкусы и привычки. Продавец сразу же и зарегистрировал ее, поставив на «блейзер» номера штата Огайо, а старые вашингтонские номера Кит засунул под сиденье. Он должен был отослать их назад, туда, где в свое время получил, – не в Бюро регистрации автотранспорта.

Во второй половине дня, ближе к вечеру, он двинулся в обратный путь. Когда он подъезжал к Спенсервилю, уже смеркалось, а пока добрался до фермы, вокруг дома лежали уже длинные багровые тени. Кит проехал мимо своего почтового ящика, свернул на ведущую к дому дорожку и тут вдруг остановился. Он сдал машину немного назад и увидел, что красный флажок над ящиком поднят; это было странно, потому что утром он вынимал почту. Он открыл ящик и достал из него конверт без марки, на котором было написано только одно слово: «Киту». Почерк был ему прекрасно знаком.

Он загнал «блейзер» за дом, так, чтобы машину не было видно с дороги, вышел из нее и прошел в дом. Там он положил конверт на кухонный стол, достал банку пива, потом поставил ее обратно и налил себе виски, разбавив содовой.

Кит уселся за стол, пригубил напиток, добавил в него немного виски, снова пригубил и снова добавил, повторил эту операцию еще несколько раз и только потом взялся за конверт. «Ну что ж».

Он подумал об Энни и сразу окунулся в воспоминания. У них была страстная любовь, они ни разу не изменили друг другу, и это продолжалось на протяжении двух последних лет учебы в средней школе, а потом еще четыре года в колледже, в Боулинг-грине, который они закончили вместе. Энни, занимавшаяся с большой охотой и обладавшая неплохими способностями, пошла учиться дальше и поступила в аспирантуру университета штата Огайо. Ему же учеба надоела, он испытывал какое-то смятение и беспокойство, да и в финансовом отношении не мог позволить себе продолжать образование, а потому не стал поступать в университет. Поэтому он не поехал вместе с Энни в Колумбус; вместо этого его забрали на военную службу – сразу же, как только призывному участку в Спенсервиле стало известно, что он окончил колледж.

Кит распечатал конверт и прочел первую строчку. «Дорогой Кит, я слышала, что ты вернулся и живешь в доме родителей».

Он посмотрел в окно, на темный двор, прислушался к треску цикад.

То лето они провели вместе – два изумительнейших месяца в Колумбусе; жили в ее новой квартире, бродили по городу, по университету. В сентябре ему предстояло уходить в армию. Он сказал, что обязательно вернется; она ответила, что будет ждать. Но ни тому, ни другому не суждено было случиться; да ни то, ни другое и не могло иметь места в Америке в 1968 году.

Кит глубоко вздохнул и снова сосредоточил свое внимание на письме. «Судя по местным слухам, ты вроде бы собираешься некоторое время пожить здесь. Это правда?»

Быть может. Он подлил себе еще немного виски и снова вернулся к своим воспоминаниям.

Начальную подготовку и первичное военное обучение он проходил в Форт-Беннинге, штат Джорджия; потом его направили в расположенную там же школу младшего офицерского состава; не прошло и года после его призыва на военную службу, как ему уже присвоили звание второго лейтенанта. Неплохо для простого сельского парня. Они с Энни переписывались, поначалу часто, потом, разумеется, все реже; письма приходили не очень радостные. Ей оказалось трудно защищать и оправдывать свое стремление хранить ему верность, и вскоре она дала ему понять, что встречается с другими. Он понимал ее. И в то же время не мог понять. Отпуск, который ему дали перед отправкой во Вьетнам, он провел не в Колумбусе, а в Спенсервиле. Между ними состоялся телефонный разговор. У Энни было трудное время в университете, и она сказала, что сильно занята. Он жил предстоявшим отъездом, перспективой оказаться в зоне боевых действий, и ее университетские дела ему в общем-то были безразличны. Он спросил, встречается ли она сейчас с кем-нибудь. Она ответила, что да, но это несерьезно. После десяти минут такого разговора ему уже захотелось поскорее оказаться на войне.

– А ты изменилась, – сказал он.

– Мы все изменились, Кит, – ответила она. – Посмотри вокруг.

– Ну что ж, мне надо ехать, – проговорил он. – Удачи тебе в учебе.

– Спасибо. Будь осторожен, Кит. Возвращайся назад живым и здоровым.

– Угу.

– Пока.

– Пока.

Но ни тот, ни другой не вешали трубку, чего-то выжидали; потом она проговорила:

– Ты же понимаешь, я стараюсь сделать так, чтобы нам обоим было легче.

– Я понимаю. Спасибо. – Он повесил трубку.

Они продолжали переписываться: ни он, ни она не могли поверить, будто между ними и в самом деле все кончено.

Кит отодвинул стаканчик с виски в сторону. Алкоголь не действовал на него, руки дрожали, разум и чувства никак не желали впадать в приятное оцепенение. Он продолжал читать дальше: «Ну что ж, добро пожаловать домой, Кит, и желаю удачи».

– Спасибо, Энни.

Он служил командиром пехотного взвода, повидал огромное, слишком огромное количество смертей, видел, как хлещет на землю кровь, как она сворачивается под жарким солнцем. Все увиденное он мог сравнить, пожалуй, разве что с бойней. Красивые деревни и фермы разлетались в пух и прах, повсюду валялись мешки с песком, куски колючей проволоки; ему было искренне жаль этих крестьян и их семьи, и он оплакивал их судьбу. После окончания положенного срока он снова приехал в Спенсервиль в отпуск.

Кит вытер выступивший над верхней губой пот и снова сосредоточился на письме, перечитал его с самого начала, потом стал читать дальше: «Завтра я уезжаю: повезу Венди в школу. Она в этом году тоже поступила в нашу с тобой альма матер. Мне и самой не терпится там побывать. Буду отсутствовать примерно с неделю».

Он кивнул и глубоко вздохнул.

Весь положенный ему после участия в боях отпуск, все тридцать дней, он провел тогда в Спенсервиле и по большей части совершенно ничего не делал, только ел, пил, совершал долгие прогулки на машине. Мама посоветовала ему съездить в Колумбус. Вместо этого он просто позвонил туда. Энни тогда уже работала над диссертацией. Насколько он помнил, разговор у них вышел очень напряженным. Он не стал ее спрашивать, встречается ли она с кем-нибудь: с этим он уже смирился. Да и у него самого были другие женщины. Но за прошедший год она сильно изменилась в другом, более серьезном отношении. Она превратилась в политическую активистку, испытывала двойственные чувства по отношению к людям в военной форме и прочитала ему целую лекцию насчет той войны.

Он разозлился, она же держалась холодно и спокойно; он едва сдерживал свою ярость, ее же тон остается равнодушно-ледяным. Он уже готов был бросить трубку, как вдруг она проговорила: «Мне надо идти», и по ее голосу он понял, что она плачет или вот-вот расплачется. Он спросил, может ли он приехать повидать ее; она ответила, что если ему хочется, то почему же нет. Но он так и не поехал к ней в Колумбус, а она не приехала к нему в Спенсервиль; не встретились они и на какой-либо нейтральной территории.

Кит дочитал последние строки ее письма. «Моя тетя, Луиза, по-прежнему живет недалеко от тебя, и когда я в следующий раз буду у нее, то загляну повидать и тебя. Будь осторожен. Энни».

Он убрал письмо в карман, встал и вышел через заднюю дверь на улицу. Жаркий ветер стих, стало немного попрохладнее. На западе, над горизонтом, еще виднелась узкая полоска света, оставшаяся от зашедшего солнца, но на противоположной части небосклона уже ярко выступили звезды.

Кит дошел до кукурузного поля и двинулся дальше между рядами высоких растений. Так он прошел несколько сот ярдов, поднявшись на невысокий холм, который все считали древним индейским могильником. Холм поднимался вверх не круто, его вполне можно было бы распахать, но ни его семья, ни Мюллеры никогда этого не делали и ничего не сеяли на его склонах. Он порос высокой и густой дикой рожью, а на самой вершине стояла одинокая береза; то ли ее там кто-то когда-то посадил, то ли она выросла там сама.

Кит постоял рядом с этой березой, глядя на кукурузные поля. Здесь он когда-то играл, еще мальчишкой; сюда приходил помечтать, когда стал юношей.

Не встретились они и на нейтральной территории. Помешали его гордость и его самолюбие. Он просто не в состоянии был примириться с тем, что она спит с кем-то еще, тогда как они судьбой были предназначены друг для друга. Но, с другой стороны, он ведь не делал ей предложения – возможно, потому, что не хотел оставлять ее молодой вдовой. Классическая дилемма военного времени: жениться или не жениться? Он сейчас уже не помнил в точности, что тогда между ними произошло в этой связи, но был уверен, что она-то помнит.

Он уселся под березой и поднял взгляд к небу, на звезды. В Вашингтоне редко когда можно было видеть звезды; здесь же, в сельской местности, ночное небо потрясало, захватывало воображение. Он смотрел на открывавшуюся взору Вселенную, отыскивал знакомые ему созвездия и вспоминал, как они с Энни занимались этим вместе.

Отпуск, предоставленный ему после пребывания во Вьетнаме, закончился; ему оставалось служить меньше года, но он решил остаться в армии еще на какое-то время, а потому подал рапорт и был зачислен в армейскую разведшколу в Форт-Холабэрде, штат Мэриленд. Работа была интересной и ему нравилась. Вскоре его вторично послали на ту бесконечную войну, однако теперь уже в качестве разведчика-аналитика. Его произвели в капитаны, он получал хорошую зарплату, да и работа была не такой уж скверной. Во всяком случае, это было лучше, чем снова оказаться на поле боя, лучше, чем в Спенсервиле, и лучше, нежели перспектива возвращения в страну, которая, казалось, совсем сошла с ума.

Они перестали переписываться, но до него доходили слухи, что она бросила заниматься своей диссертацией и уехала в Европу, но потом вернулась в Спенсервиль на свадьбу своей двоюродной сестры. Как рассказывал ему приятель, который тоже был на этой свадьбе, именно там она и познакомилась с Клиффом Бакстером. У них явно сразу же все пошло как по маслу, потому что несколько месяцев спустя они поженились. Во всяком случае, так ему говорили; но в то время он уже не желал ничего слышать на эту тему.

Кит достал из кармана письмо, но в сгущавшихся сумерках не смог уже прочесть ни строчки. Он, однако, не убрал его, а молча смотрел на конверт, вспоминая написанное. Он вспомнил почти все. Каждое слово, каждая фраза казались совершенно нейтральными, невинными; но с учетом всего, что было у них в прошлом, пожалуй, в письме говорилось именно то, о чем он хотел бы сейчас услышать. Он понимал, насколько непросто было ей решиться написать ему; понимал, что для нее были чреваты опасностью и слова о намерении заглянуть к нему, и одно уже то, что она сама опустила это письмо в его почтовый ящик. Опасностью не только физической, в лице Клиффа Бакстера, но и эмоциональной, душевной. Ни ему, ни ей ни к чему было бы снова испытывать еще одно разочарование в жизни, снова ощущать свое сердце разбитым. И тем не менее она пошла на этот риск, она даже взяла на себя инициативу, и это был хороший признак.

Кит убрал письмо в карман и сорвал несколько травинок.

После того как он услышал тогда о ее замужестве, он просто выбросил ее из головы. Это продолжалось около недели, а потом, вопреки тому, что подсказывал ему рассудок, он написал ей коротенькое письмо с поздравлениями и отослал на адрес ее родителей. Она ответила еще более коротким посланием, поблагодарив за поздравления, и попросила никогда больше ей не писать.

Ему – а возможно, и ей тоже – всегда казалось, что когда-нибудь они каким-то образом снова будут вместе. Ни одному из них не удавалось по-настоящему забыть другого. На протяжении шести лет они были близкими друзьями и любовниками, раскрывали друг другу душу, делили и счастливые, и горькие моменты своего взросления, влияли на жизнь и на становление друг друга и даже представить себе не могли, что когда-нибудь расстанутся. Но мир в конце концов вмешался в их судьбы, и последнее письмо Энни ясно говорило о том, что теперь между ними действительно все кончено, навсегда. Однако он так никогда в это и не поверил.

Через несколько месяцев после ее свадьбы – Кит тогда работал уже в Европе – она опять написала ему, извинилась за тон своего предыдущего письма и добавила, что было бы неплохо переписываться, только пусть он лучше пишет на адрес ее сестры, которая жила в соседнем округе.

Он дождался своего возвращения в Штаты и написал ей уже из Вашингтона, не сообщив почти ничего, кроме того, что он вернулся и пробудет около года в Пентагоне. Так началась их переписка, которая продолжалась потом целых двадцать лет: по нескольку писем в год, в которых сообщались какие-то самые важные новости – она писала о рождении своих детей, о последних событиях в Спенсервиле, а он – о переменах своих адресов, о переходе на работу в министерство обороны, о временных назначениях, которые он получал в самые разные уголки земного шара.

Ни в одном письме ни разу не было и намека на что-то большее, чем на старую, становящуюся с годами все более зрелой дружбу; разве что только очень изредка в каком-нибудь письме, которое писалось поздно ночью, проскальзывала строчка-другая, которые можно было бы принять за нечто более серьезное, чем обычное «Привет, как жизнь?». Однажды он написал ей из Италии: «Сегодня вечером я впервые в жизни увидел Колизей и пожалел, что ты его не видишь».

Она ответила: «Я видела его, Кит, когда была в Европе; странно, но у меня тогда возникла точно такая же мысль насчет тебя».

Но письма такого рода случались очень редко, и ни один из них не выходил чересчур далеко за установленные рамки.

Когда у него происходила очередная смена адреса и он сообщал ей новый, какой-нибудь экзотический, она ему обычно писала: «Как я тебе завидую, ты так много ездишь, столько видишь! Мне всегда казалось, что именно у меня будет жизнь, полная приключений, а ты будешь безвыездно сидеть в Спенсервиле».

А он отвечал ей в подобных случаях примерно так: «А я завидую тебе: стабильности твоей жизни, тому, что у тебя есть дети, родной город, есть постоянные друзья и соседи».

Сам он так и не женился, Энни не развелась, Клифф Бакстер не умер – что могло бы оказаться весьма кстати. Жизнь продолжалась, мир двигался куда-то все дальше и дальше.

В 1975 году, когда северовьетнамцы вошли в Сайгон, Кит дослуживал там уже третий срок; ему удалось выбраться на одном из самых последних вертолетов. Уже из Токио он написал Энни: «Я понял, что эта война проиграна, еще пять лет тому назад. Какими же мы все оказались дураками! Кое-кто из моих сотрудников подал в отставку. Я подумываю, не сделать ли и мне то же самое».

Она ответила: «Помнишь, наш колледж играл как-то против Хайленда и проигрывал 36:0 уже к середине игры? Ты тогда вышел на вторую половину и провел лучшую игру в своей жизни, какую я только видела. Мы тогда проиграли, но что осталось у тебя в памяти: счет или сама игра?»

Кит прислушался к запевшему где-то в отдалении, в кустах, соловью, потом посмотрел в сторону фермы Мюллеров. Окна кухни были освещены, по-видимому, семья ужинала. Пожалуй, его жизнь прошла как более интересная игра, подумал Кит, чем жизнь Мюллеров; но те в конце каждого дня собирались все вместе за одним столом. Он искренне тосковал из-за того, что у него не было детей, но каким-то непостижимым образом испытывал счастье при мысли о том, что у Энни они есть. Он прикрыл глаза и стал вслушиваться в ночь.

На протяжении следующих пяти или шести лет после замужества Энни он сам чуть было не женился, и даже дважды: один раз на коллеге, с которой вместе работал в Москве, а другой – на соседке в Джорджтауне. Но оба раза он отказывался от вступления в брак, сознавая, что внутренне не готов к этому. Да в общем-то он понимал, что никогда и не будет готов.

Он решил, что следует оборвать переписку, но не находил в себе сил пойти на такой шаг. Вместо этого он стал отвечать на ее письма спустя несколько месяцев после их получения, и его собственные послания всегда были краткими и суховато-сдержанными.

Она никак не отреагировала на изменившийся тон его писем и на то, что приходить они стали гораздо реже, но продолжала по-прежнему писать ему по две-три странички, заполняя их новостями и изредка какими-то своими воспоминаниями. Но с течением времени и она постепенно начала следовать его примеру, письма от нее тоже становились все более редкими, и к середине 80-х годов их переписка почти заглохла, сжавшись до обмена поздравительными открытками под Рождество или ко дню рождения.

Конечно, время от времени он приезжал в Спенсервиль, но никогда не сообщал ей о своем приезде заранее, рассчитывая всякий раз просто заглянуть к ней; однако он ни разу этого так и не сделал.

После одного из таких его наездов, что-то году в 1985-м или около того, она написала ему: «Слышала, что ты приезжал на похороны тети, однако я узнала об этом уже после твоего отъезда. Пожалуй, я бы с удовольствием посидела с тобой за чашечкой кофе, хотя, наверное, лучше было бы этого и не делать. Пока я не выяснила наверняка, что ты уехал, и думала, что ты еще в городе, я себе места не находила, была просто на грани нервного срыва. А когда убедилась, что ты действительно уехал, то испытала огромное облегчение. Какая же я все-таки трусиха».

Он ответил: «Боюсь, что это я трус. Мне было бы легче снова отправиться на войну, чем случайно столкнуться с тобой на улице. Я ведь проезжал мимо твоего дома. Я еще помню, как в этом доме жила старая миссис Уоллес. Ты чудесно его отремонтировала. И цветы вокруг дома очень красивые. Я счастлив за тебя». И добавил: «Наши жизни разошлись в 1968 году по разным путям, и пути эти не могут пересечься снова. Для этого каждый из нас должен был бы сойти со своего пути и вступить на опасную территорию. Когда я бываю в Спенсервиле, я чувствую, что приезжаю туда лишь очень ненадолго, и потому стараюсь, пока я там, не причинить никому никакого вреда. Но, с другой стороны, если ты когда-нибудь окажешься в Вашингтоне, я тоже буду счастлив посидеть с тобой за чашечкой кофе. Через два месяца я уезжаю в Лондон».

Энни ответила тогда ему не сразу, а написала уже в Лондон; она не упомянула о последнем обмене письмами, но тот ее ответ запомнился ему очень хорошо. В нем говорилось: «Том, мой сын, в субботу первый раз выступил в нашей футбольной команде, и я вспомнила, как сидела когда-то на стадионе и в самый первый раз увидела тебя, когда ты вышел в форме на поле. Тебя сейчас не окружают давно привычные места и вещи, а вокруг меня их полно; и иногда что-нибудь вроде футбольного матча вызывает очень острые воспоминания, и тогда мне хочется плакать. Извини».

Он ответил ей немедленно и, уже не стараясь притворяться холодным, написал: «Да, вокруг меня нет давно привычных мест и вещей, которые напоминали бы мне о тебе; но всякий раз, когда мне страшно или одиноко, я думаю именно о тебе». После этого их переписка оживилась, но, что было гораздо существеннее, она стала душевнее, интимнее по тону. Оба они были уже все-таки не детьми, а людьми зрелого возраста, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Она написала ему: «Не могу себе представить, что больше не увижу тебя еще хотя бы один раз».

Он ответил: «Обещаю тебе, что, если будет на то Божья воля, мы обязательно встретимся снова».

Судя по всему, Божья воля была.

Да, последние шесть или около того лет прошли без этой давно обещанной встречи; возможно, он выжидал, чтобы что-то произошло – например, она могла бы серьезно заболеть или развестись. Но ничего подобного так и не случилось. Потом его родители уехали из Спенсервиля, и у него не стало причины приезжать туда.

Берлинская стена рухнула в 1989 году – он при этом присутствовал, все происходило на его глазах; потом его снова отправили работать в Москву, и он стал свидетелем августовского путча 1991 года. В то время он находился в самом зените своей карьеры, начал уже участвовать в формировании проводившейся Вашингтоном политики. Его имя стало время от времени упоминаться в газетах, и он ощущал, что жизнь его обрела какой-то смысл, пусть и хотя бы только профессиональный; он, однако, отлично сознавал, что в сугубо личном плане в его жизни чего-то недостает.

Эйфория, охватившая всех в самом конце 80-х годов, перешла в душевную опустошенность и угнетенность начала 90-х. В среде его коллег получило хождение слегка перефразированное высказывание Черчилля: война гигантов окончена, начинаются войны пигмеев. Для войн пигмеев не нужно было такого количества людей, и потому его коллег стали отправлять по домам; в конце концов и его тоже попросили в отставку, и вот он теперь тут.

Кит открыл глаза и поднялся. «И вот я тут».

Он бросил взгляд на могильный холм и вдруг впервые заметил сходство между ним и теми могильниками, которые ему довелось видеть во Вьетнаме. Там могильные курганы были единственными возвышенностями посреди совершенно плоских, залитых водой рисовых полей, и его взвод часто окапывался на ночь на каком-нибудь из таких холмов. Конечно, это было осквернением захоронений, но тактически прием оказался очень удачным. Как-то раз, когда его взвод зарывался подобным образом в землю, к Киту подошел старый буддийский монах и произнес: «Чтоб тебе жить во времена перемен!» Молодой лейтенант Лондри принял это тогда за своеобразное благословение и лишь позже узнал, что на самом деле это древнее проклятие. А еще много позже он понял наконец его истинный смысл.

Солнце окончательно село, но, насколько хватало глаз, поля были залиты лунным светом. Стояла тишина, воздух был насыщен запахом земли и спелого зерна. Была одна из тех восхитительных ночей, которые потом остаются в памяти на долгие-долгие годы.

Кит спустился с холма и пошел между рядами кукурузы. Он хорошо помнил, как его отец когда-то в самый первый раз засеял на пробу сорок акров земли кукурузой и как завораживающе подействовала на него картина, когда эта кукуруза взошла и стала набирать рост. Получилось нечто невероятное, что-то похожее на джунгли, сплошная зеленая стена, раскинувшаяся на много акров, ставшая для него и для его приятелей настоящим волшебным миром. Они играли в этих джунглях в прятки, в «казаки-разбойники», сами придумывали всякие новые игры, проводили в этих зеленых зарослях долгие часы, то притворяясь, будто их подстерегает там какая-то опасность, а иногда и по-настоящему теряясь в них. По ночам эти поля вызывали у них возбуждающий и приятный страх, и они часто ночевали там, спали прямо в междурядьях, под звездным небом, вооружившись духовыми ружьями и выставив на всю ночь часовых, причем иногда доводили себя такими играми до состояния самого неподдельного смертельного ужаса.

Мы тогда просто готовили себя к тому, чтобы стать солдатами, подумал Кит. Может быть, в этом проявлялось какое-то заложенное в человеке биологическое начало; а возможно, это были отголоски наследственной памяти, дошедшие до них с тех времен, когда по этим местам проходила граница освоения нового мира; он не знал этого точно. Но, при отсутствии какой-либо подлинной опасности, мы ощущали потребность придумать, создать опасность искусственную: изображали индейцев – давно уже истребленных в этих краях, населяли кукурузные поля воображаемыми дикими зверями, чудовищами, призраками и приведениями. И потом, когда пришла настоящая опасность – война, – большинство из нас оказались к ней внутренне готовы. Вот что на самом-то деле развело его с Энни в 1968 году. Он знал, что мог бы вместе с ней поступить тогда в аспирантуру, потом они могли бы пожениться, у них родились бы дети, и они бы с Энни прожили свою жизнь, борясь с обычными повседневными проблемами и трудностями, как прожили свои жизни многие их прежние друзья по колледжу. Но он был внутренне запрограммирован на нечто другое, и Энни поняла это. Она не стала тогда его удерживать, потому что чувствовала, что ему необходимо какое-то время посражаться с драконами. А потом сработали уже череда упущенных возможностей, его мужское самолюбие, ее женская сдержанность, их неспособность донести друг до друга свои мысли и чувства, сложность времени, в которое они жили, да и заурядное невезение. А нам ведь самими небесами предначертано было любить друг друга.

Глава девятая

Дождь лил весь день, причем не тот летний дождь, который приходит вместе с грозой, с запада или с юго-запада, проливается и уходит. Нет, это был холодный затяжной дождь, принесенный ветрами с озера Эри, – первое дыхание осени. Дождь этот был желанен, потому что кукуруза еще не поспела, на зерно она созреет только где-то между Хэллоуином и Днем благодарения.[17] Кит подумал, что, если он к тому времени еще не уедет, надо будет предложить свою помощь Мюллерам и Дженкинсам в уборке урожая. Теперь почти все уборочные работы делались при помощи машин, но если во время уборки здоровый и крепкий мужчина сидел без дела, на него по-прежнему смотрели, как на злостного лентяя и грешника, душа которого непременно попадет в ад. А с другой стороны, тем, кто в такое время вкалывал, по-видимому гарантировалось спасение. Киту непросто было смириться с протестантскими представлениями о том, будто бы каждой душе заранее предначертан определенный путь; ему даже казалось, что и сами его соседи тоже не очень-то верят теперь в такие вещи; разве что если только они принадлежат к секте аманитов. Но на всякий случай большинство людей старались вести себя так, чтобы попасть в число спасенных; да и сам Кит был бы не прочь снова поработать на уборке урожая.

В доме еще оставались кое-какие доделки, поэтому дождь его не расстраивал. У него был целый список того, что предстояло сделать: привести в порядок все краны, проверить и где надо починить электрооборудование, поправить перегородки, где-то что-то подвернуть, прибить, поставить на место. Отец, уезжая, оставил в кладовке целую мастерскую со всеми необходимыми инструментами и принадлежностями.

Кит обнаружил, что ему нравится заниматься мелкими ремонтными работами: после них оставалось приятное ощущение хорошо выполненного дела – ощущение, которого он уже давно не испытывал.

Он занялся тем, что принялся заменять резиновые прокладки во всех имевшихся в доме кранах. Вряд ли подобными делами занимались сейчас другие бывшие старшие офицеры разведки; но работа эта не требовала особой сосредоточенности, ее можно было делать и думать при этом о своем.

Неделя миновала без каких-либо происшествий; Кит обратил внимание, что полицейские машины перестали ездить мимо его дома. Это совпало с периодом отсутствия Энни в городке; Кит слышал, что Клифф Бакстер вроде бы тоже уехал с ней в Боулинг-грин, однако сомневался, что это действительно было так. Сомневался он потому, что хорошо знал таких людей, как Бакстер. Это были не только антиинтеллектуалы в худшем смысле слова, каких можно встретить только в маленьких американских городах; человек, подобный Бакстеру, ни за что не поехал бы в то место, где его жена провела до своего замужества четыре счастливых года.

Человек другого типа радовался бы тому, что за четыре года пребывания в колледже у его жены был только один любовник, что она не переспала с целой футбольной командой. Но Клифф Бакстер, скорее всего, рассматривал добрачную сексуальную жизнь жены как нечто для него позорное, оскорбительное. До встречи с Прекрасным Принцем у женщины не могло быть никакой своей жизни.

Кит всерьез подумывал, не съездить ли и ему в Боулинг-грин. Чем не лучшее место для того, чтобы случайно столкнуться друг с другом? Но она написала, что сама заглянет к нему на обратном пути. К тому же Клифф Бакстер мог поехать вместе с ней, чтобы приглядывать там за ней и чтобы она не чувствовала себя слишком хорошо, когда будет показывать дочери город и университет. Кит представлял себе, какого рода споры должны были вспыхнуть в доме Бакстеров, когда Венди Бакстер объявила, что подала заявление в тот же колледж, где когда-то училась ее мать, и что ее приняли.

Кит понимал и то, что сейчас, когда ее сын и дочь разъехались по разным учебным заведениям, Энни Бакстер должна была начать задумываться о том, как сложится ее дальнейшая жизнь. Энни фактически намекнула ему на это в одном из последних ее писем, но там она написала лишь, что «подумываю, не вернуться ли мне к своей диссертации и не закончить ли ее; а может быть, устроиться на работу или взяться за то, что я так долго откладывала».

Быть может, подумал Кит, прав пастор Уилкес, утверждающий в своих проповедях, что жизнь вовсе не является тем хаосом, каким кажется, и что каждому на роду предначертана определенная судьба. В конце концов, разве не совпало появление Кита Лондри в Спенсервиле с тем моментом, когда птенцы Энни Бакстер разлетелись и ее гнездо снова опустело? Впрочем, это удачное стечение обстоятельств не было совсем уж нежданным и негаданным: из писем Энни Кит знал, что Венди должна будет уехать в колледж, и возможно, это как-то подсознательно повлияло на его решение вернуться в Спенсервиль. С другой стороны, его принудительная отставка, в принципе, вполне могла произойти и двумя-тремя годами раньше или позже. Гораздо существеннее было все-таки то, что он сам дозрел до готовности изменить свою жизнь; она же, если судить по тону последних ее писем, дошла до такой готовности уже давно. Так что же все-таки тут было: случайное совпадение, подсознательная подготовка или же чудо? Несомненно, и первое, и второе, и третье – всего понемножку.

Он разрывался между действием и бездействием, между ожиданием и стремлением куда-то мчаться, что-то предпринять. Армейская служба приучила его к действию, служба в разведке – к умению терпеть и выжидать. «Есть время сеять и время пожинать посеянное», – учили его когда-то в воскресной школе. А один из его инструкторов в школе разведки потом прибавлял: «Перепутаешь эти два времени, и тебе хана».

Кит закончил возиться с самым последним краном и отправился на кухню вымыть руки.

Некоторое время назад он получил – и принял – приглашение на шашлыки, которые устроила на День труда у себя дома жившая неподалеку отсюда тетя Бетти. Погода стояла хорошая, шашлыки были потрясающие, все салаты – домашнего приготовления, а сладкая кукуруза, которая поспевает раньше кормовой, – прямо с поля.

Собралось около двадцати человек – большинство из них Кит знал или хотя бы слышал о них. Мужчины такого же возраста, что и он, еще не достигшие пятидесяти, казались стариками, и от того, как они выглядели, ему стало страшно. Было там и довольно много ребят, и подростки вроде бы заинтересовались тем, что ему довелось пожить в Вашингтоне, расспрашивали его, приходилось ли ему бывать в Нью-Йорке. Годы, проведенные им в Париже, Лондоне, Риме, Москве и в других уголках планеты, сами эти места были настолько далеки от сознания всех присутствовавших, что об этом его никто даже и не расспрашивал. Что касалось его прошлого рода деятельности, то большинство гостей слышали в свое время, еще от его родителей, что он был где-то на дипломатической работе. Что конкретно это означало, понимали далеко не все; но, с другой стороны, не каждый бы из них смог понять и то, чем он занимался в Совете национальной безопасности; по правде говоря, после двадцати лет, проведенных в армейской разведке, в разведывательном управлении министерства обороны и в СНБ, Кит и сам с каждым новым назначением и переводом, с каждым очередным званием все меньше понимал, в чем именно заключался смысл того, что он делал. Когда он был оперативником, рядовым шпионом, все было просто и предельно ясно. Но чем выше поднимался он по служебной лестнице, тем больше становилось вокруг тумана. На совещаниях в Белом доме ему приходилось сидеть вместе с людьми из Совета по внешней разведке, из Центрального разведывательного управления, из Бюро по разведке и исследованиям, из Группы оценок, из Агентства национальной безопасности – не путать с Советом национальной безопасности! – и доброго десятка других разведывательных организаций, включая и Разведывательное управление министерства обороны, в котором он прежде работал. В мире разведслужб считалось, что чем больше структур занимаются одним и тем же, тем надежнее обеспечивается безопасность страны. В самом деле, разве могли бы пятнадцать-двадцать различных агентств и организаций совершенно упустить из поля своего зрения что-нибудь действительно важное? Неужели же это не очевидно?

Пусть те воды, что текли в 70-е и 80-е годы, были мутными, но они хотя бы текли в одном направлении. После же примерно 1990 года в воде не только сильно прибавилось мути, но она стала еще и застаиваться. Кит полагал, что досрочная отставка избавила его от необходимости еще целых пять лет мучиться от смятенных чувств и разочарований. Незадолго до нее он участвовал в работе одного комитета, на котором совершенно всерьез рассматривалась целесообразность установления тайных пенсий бывшим высокопоставленным сотрудникам КГБ. Как выразился один из коллег Кита: «Нечто вроде плана Маршалла для наших бывших врагов». Но только тут, в Америке.

Так или иначе, но шашлыки и День труда завершились уже в сумерках бейсболом, в который желающие сыграли на причудливо вытоптанном пятачке во дворе дома тети Бетти. День прошел очень неплохо – Кит даже сам не ожидал, что получит от него такое удовольствие.

Единственное, что его действительно смущало, так это присутствие трех незамужних женщин: его троюродной сестры, Салли, в свои тридцать лет так и не побывавшей замужем, весом под сто семьдесят фунтов и довольно симпатичной; и двух разведенных – Дженни, с двумя детьми, и еще одной, которую звали Анной, без детей, – обеим было под сорок, обе внешне недурны. У Кита осталось совершенно отчетливое впечатление, что все эти трое приехали к тете Бетти вовсе не затем, чтобы отведать ее домашних салатов.

По правде говоря, Дженни была мила, обладала мальчишескими повадками, хорошо сыграла в бейсбол и чудесно держалась с детьми. Дети и собаки, как успел уже усвоить Кит, часто гораздо лучше разбираются в характере человека, нежели большие начальники.

Дженни сказала ему, что иногда подрабатывает уборкой по дому, и просила обращаться к ней, если ему понадобится помощь. Он ответил, что обязательно это сделает. Вообще-то в здешних краях мужчина за сорок, ни разу не женатый, вызывал озабоченность и становился объектом всяческих предположений насчет его сексуальных способностей и ориентаций. Кит понятия не имел, что думала о нем на этот счет Дженни, но отдавал должное ее желанию попытаться самой это выяснить.

Странно, но после возвращения сюда у Кита возникло ощущение, что он должен хранить верность Энни Бакстер. Для него это не составляло труда, он сам и не мыслил себе иного. Но с другой стороны, он считал необходимым проявить к кому-либо некоторый интерес, чтобы люди не стали связывать его имя с именем Энни Бакстер. Поэтому он взял у Дженни номер ее телефона, поблагодарил тетю, распрощался со всеми и уехал, оставив гостей высказывать любые предположения по его адресу. Он свой День труда провел отлично.

Кит уже собирался подняться к себе на чердак, когда вдруг раздался звонок в дверь. Он выглянул в окно и увидел незнакомую машину серого цвета. Кит подошел к двери и открыл. На крыльце стоял мужчина среднего возраста, со свисающими усами, в руке он держал сложенный зонтик. Он был худощав, в очках в тонкой металлической оправе, лысину на голове обрамляли длинные каштановые волосы.

– Война действительно была гнусной и аморальной, но я сожалею, что называл тебя детоубийцей, – проговорил мужчина.

Узнав голос, Кит заулыбался:

– Привет, Джеффри!

– Прослышал, что ты вернулся. Извиниться никогда не поздно.

Он протянул руку – Кит пожал ее и пригласил:

– Входи.

Джеффри Портер снял плащ и повесил его на крючок, приделанный к стенке просторной прихожей.

– Сколько лет прошло, – произнес он. – И с чего же мы начнем?

– С того, что ты полысел.

– Но не растолстел.

– Да, не растолстел. Но леваки, большевики и недоноски, которые мочатся по ночам в постель, всегда тощие.

Джеффри расхохотался:

– Какие замечательные слова! Я их двадцать лет ни от кого не слышал.

– Ну что ж, ты попал как раз в нужное место, коммуняка.

Они оба рассмеялись и с некоторым опозданием обнялись.

– А ты хорошо выглядишь, Кит, – заметил Джеффри.

– Спасибо. Давай-ка ударим по пиву.

Они прошли в кухню, наполнили охладитель банками пива, вынесли его на веранду и уселись в качалки. Глядя на дождь и попивая пиво, каждый думал о своем. Наконец Джеффри проговорил:

– И куда только ушли все эти годы, Кит? Я не слишком банально высказался?

– И да, и нет. Законный вопрос; и мы оба хорошо с тобой знаем, куда они ушли.

– Да. Слушай, я действительно был с тобой тогда немного грубоват.

– Все мы в то время были друг с другом немного грубоваты, – усмехнулся Кит. – Мы были молоды, страстны, у каждого имелись свои убеждения. И все ответы мы знали заранее.

– Ни хрена мы тогда не знали. – Джеффри с хлопком открыл новую банку. – Ты был единственным и в школе, и потом в Боулинг-грин, кого я считал почти таким же умным, как самого себя.

– И я тебя тоже. Даже умнее, чем себя.

– Вот именно поэтому я тогда так и злился из-за того, что ты вел себя как идиот.

– А я никогда не мог понять, как это такой умный парень, как ты, мог купиться на всю эту радикальную болтовню, даже не раскинув собственными мозгами.

– На всю я никогда не покупался, Кит. Говорил – это было.

– Кошмар. Я видел целые страны, состоящие из таких, как ты.

– Да. А ты купился на всю эту псевдопатриотическую болтовню и на размахивание флагом, тоже не раскинув своими мозгами.

– Ну, я с тех пор поумнел. А ты?

Джеффри кивнул:

– Я сильно поумнел. Ну да хватит о политике. А то мы опять кончим тем, что подеремся. Что с тобой стряслось? Почему ты вдруг здесь?

– Меня уволили.

– Откуда? Ты был все еще в армии?

– Нет.

– Тогда кто же тебя уволил?

– Правительство.

Джеффри покосился на него, но промолчал.

Кит смотрел на поливавший поля дождь. В том, чтобы сидеть вот так на широкой открытой веранде и смотреть на дождь, было что-то особое, и он часто тосковал об этом.

– Ты женат? – спросил Джеффри.

– Нет. А ты женился на той девушке?.. Той хипарке с гривой до самой задницы, с которой ты познакомился, когда мы были на последнем курсе?

– Гейл. Да, мы поженились. И до сих пор женаты.

– Это хорошо. Дети есть?

– Нет. И так в мире слишком много народу. Занимаемся собой.

– Я тоже. А где вы живете?

– Тут. Вернулись сюда примерно года два назад. Мы ведь тогда остались еще на несколько лет в Боулинг-грине.

– Да, я слышал. А что потом?

– Ну, мы оба получили места в университете в Антиохии, потом пожизненные контракты и так там и преподавали вплоть до самого выхода в отставку.

– Мне кажется, что, если бы мне пришлось провести еще один год в университете или даже только рядом с ним, я бы застрелился.

– Да, это не каждому подходит, – не очень охотно согласился Джеффри. – Как и работа на правительство.

– Верно.

– Слушай, а ты не видел Энни после того, как вернулся?

– Нет. – Кит открыл следующую банку.

Джеффри внимательно посмотрел на своего старого приятеля и одноклассника – Кит чувствовал, что тот его изучает. Наконец Джеффри спросил:

– Тебе эта тема не очень неприятна, а?

– Нет.

– А я с ней сталкивался несколько раз. И всегда задавал ей вопрос, не получала ли она от тебя каких-нибудь вестей, а она всегда отвечала, что нет. Странно, мы все были так близки тогда… и нам казалось, что это будет продолжаться вечно…

– Но мы же понимали, что всему когда-то наступает конец.

Джеффри кивнул.

– Я несколько раз приглашал ее зайти, посидеть со мной и с Гейл, выпить чего-нибудь, – проговорил он, – но она всякий раз отказывалась. Поначалу меня это задевало, но потом я узнал кое-что насчет ее мужа. Он самый настоящий фюрер… тебе это известно? Только малость недоделанный. Я как-то встретил их обоих на благотворительном базаре в Элкс-Лодж. Его проводил местный госпиталь, и Энни была очаровательна, ну, ты знаешь, какой она может быть, а этот ее муж – не муж, а самый настоящий нацист – смотрел на нее так, будто проводил облаву на торговцев наркотиками, а она была главным подозреваемым… понимаешь, что я хочу сказать? Этот неандерталец весь извелся из-за того, что она разговаривала с другими мужчинами – Господи, с женатыми мужчинами, с врачами, юристами, кто еще там был… Ничем другим, кроме разговоров, она там не занималась – он должен был бы радоваться, что его половина приковывает к себе всеобщее внимание… видит Бог, ему больше, чем кому бы то ни было, необходимо хорошее о нем мнение. Так вот, он хватает ее за руку, и они уезжают. Так-то вот. Возможно, я и социалист, и сторонник всеобщего равенства, но я еще и гребаный сноб, и когда я вижу, как хорошо воспитанная, образованная женщина мирится с этим дерьмом… ты куда?

– В ванную.

Кит прошел в ванную и умылся. Он посмотрел на себя в зеркало. Да, ему повезло, гены ему достались что надо, он и сейчас еще не сильно отличается от собственного изображения на фотографиях студенческих лет. А Джеффри, наоборот, с трудом можно узнать. Интересно, подумал Кит, как теперь выглядит Энни? Джеффри, конечно, знает, но расспрашивать его Кит не собирался. Да и какая разница, как она теперь выглядит. Он вернулся на веранду и сел на прежнее место.

– А как ты узнал, что я вернулся?

– Э-э… Гейл от кого-то услышала. Не помню, от кого. – Джеффри снова вернулся к прежней теме. – Она хорошо выглядит.

– Гейл?

– Энни. – Джеффри усмехнулся. – Я бы посоветовал тебе, Кит, попробовать снова к ней подъехать, но ведь этот подлец тебя убьет. – Помолчав немного, он добавил: – Он знает, что ему здорово повезло, и не захочет ее потерять.

– Так, значит, вы осели в Антиохии, в этой обители всех тех, кто разделяет правильные политические взгляды? Да, самое подходящее для вас обоих место.

– Да… можно сказать и так. Мы с Гейл прожили там чудесные годы. Организовывали протесты, забастовки, устраивали пикеты и демонстрации перед городским призывным пунктом, трясли его постоянно. Прекрасные годы.

Кит расхохотался:

– Просто потрясающе. Я себе места не нахожу от страха. А тот, кто должен был меня сменить, совсем перетрухал и теперь не приедет.

Джеффри тоже рассмеялся:

– Такое тогда было время. Жаль, что тебя с нами не было. Господи, мы в те годы выкурили столько травки, что, наверное, ею можно было бы уморить целое стадо слонов. Переспали с половиной студенток и преподавательниц на факультете, мы…

– Ты хочешь сказать, что вы трахались с другими?

– Разумеется. Ты все пропустил, здесь все спали со всеми, прямо как в джунглях.

– Но… слушай, я, конечно, всего лишь деревенский парень… но разве вы все уже не были женаты?

– Н-ну, в определенном смысле. Понимаешь, мы должны были жениться по массе причин: университетские квартиры, дополнительные выплаты семейным и тому подобное. Мы не желали играть ни в какие игры и хотели только откупиться, от всего и от всех, по минимуму – помнишь это выражение? Но мы верили в свободную любовь. Гейл продолжает утверждать, что это именно она придумала лозунг «занимайтесь не войной, а любовью».[18] Якобы еще в 1964 году. Говорит, что эти слова пришли к ней во сне. Наверное, после того, как она обкурилась.

– Ей надо заявить свои авторские права.

– Пожалуй. Ну, в общем, мы отвергали все представления и ценности буржуазных средних классов, отвернулись от религии, от патриотизма, родителей и все такое. – Он подался вперед, чуть наклонившись в сторону Кита. – В общем-то нас всех обманули; но мы были счастливы, и мы верили. Не все, конечно, но достаточно многие. И мы по-настоящему ненавидели эту войну. Честное слово.

– Да. Мне она тоже не особенно нравилась.

– Брось, Кит. Не ври самому себе.

– Для меня война не была чем-то связанным с политикой. Просто приключение в духе Гекльберри Финна, только с автоматами и пушками.

– Там ведь погибали люди.

– Да, Джеффри, погибали. Я до сих пор по ним скорблю. А ты?

– Я нет. Но я никогда и не хотел, чтобы там кто-то погибал. – Он тронул Кита за рукав. – Знаешь, давай прекратим этот разговор. Теперь все это никого совершенно не волнует.

– Это верно.

Каждый взял еще по банке пива. Они сидели и покачивались в своих креслах. Неужели же, подумал Кит, и через двадцать лет они будут так же вот сидеть, только укрыв ноги одеялами, попивать яблочный сок, говорить о здоровье, вспоминать детство. И неужели же все те годы, что вместятся у них между началом и окончанием жизни, – годы секса, страстей, женщин, политики и борьбы, – все они покроются туманной пеленой и будут почти позабыты. Он хотел надеяться, что этого все же не случится.

– А сколько нас, из Спенсервиля, училось в Боулинг-грине? – проговорил Кит. – Я, ты, Энни, этот странный парень, который был старше нас… Джейк, верно?

– Верно. Он потом подался в Калифорнию. И больше я о нем ничего не слышал. Да, еще эта девушка, Барбара Эванс, довольно симпатичная. Она уехала в Нью-Йорк и вышла там замуж за какого-то типа с деньгами. Я ее видел на двадцатилетии нашего выпуска.

– Выпуска из школы или из Боулинг-грина?

– Боулинг-грина. На годовщинах школьных выпусков я не был ни разу. А ты?

– Нет.

– В этом году они собирались совсем недавно. Слушай, если на следующий год ты пойдешь, то и я тоже.

– Договорились.

– А в Боулинг-грине был еще один парень из нашей школы, – продолжал Джеффри. – Джед Пауэлл, на два года младше нас. Помнишь его?

– Конечно. У его родителей была в городе мелочная лавка. Как он там?

– Его во Вьетнаме ранило в голову. Вернулся, несколько лет промучился и умер. Наши родители были в очень хороших отношениях. Мы с Гейл ходили на похороны, раздавали там антивоенную литературу. Зря мы это делали, гнусность это.

– Пожалуй.

– Ты что, впадаешь в меланхолию или уже набрался?

– И то и другое.

– И я тоже, – сказал Джеффри.

Они посидели еще немного, вспоминая о своих семьях, о родственниках, потом поговорили о жизни тут, в Спенсервиле, и в Боулинг-грине. Откуда-то из глубины времен в их памяти всплывали происходившие с ними истории, имена прежних друзей.

На улице между тем темнело, продолжал лить дождь.

– Почти все, кого я знаю, хоть раз да посидели на этой веранде, – проговорил Кит.

– Знаешь, Кит, мы ведь с тобой еще даже не пожилые люди, а у меня уже такое ощущение, словно нас окружают одни привидения.

– Да, я тебя понимаю. Наверное, не стоило нам сюда возвращаться, Джеффри. А почему ты вернулся?

– Не знаю. Жизнь здесь дешевле, чем в Антиохии. А мы несколько стеснены в финансовом отношении. Слишком рьяно отдавались тому, чтобы воспитывать молодых радикалов, и забыли, что надо делать деньги. – Он рассмеялся. – Надо было купить акции какой-нибудь оружейной корпорации.

– По нынешним временам это не очень удачное вложение. Ты сейчас работаешь?

– Занимаюсь репетиторством со старшими школьниками. И Гейл тоже. А еще она – член городского совета, работает там за один доллар в год.

– Серьезно? Как это тут проголосовали за коммунячку?

– Ее соперника застигли в мужском туалете.

– Ну и выбор кандидатов в Спенсервиле, – улыбнулся Кит.

– Да. В ноябре ее срок кончается. Бакстер мою жену терпеть не может.

– Неудивительно.

– Послушай, Кит, будь осторожен с этим типом. Он опасен.

– Я не нарушаю закон.

– Не важно, дружище. Этот тип – ненормальный.

– Ну, тогда надо что-то предпринять.

– Мы пытаемся.

– Пытаетесь?! Не ты ли пытался когда-то свалить аж все правительство Соединенных Штатов?

– Это было проще, – рассмеялся Джеффри. – И это было давно.

Негромко поскрипывали кресла-качалки, в сетки окон бились мотыльки. Кит откупорил две последние банки пива и протянул одну из них Джеффри.

– Не понимаю, почему вы оба ушли с преподавательской работы: и платят хорошо, и никаких хлопот.

– Странное оно какое-то стало… это занятие.

– Чем странное?

– Всем. Гейл преподавала социологию, а я – Маркса, Энгельса и других европейских мужиков, которые уже давным-давно мертвы, во всех смыслах. Сидел, понимаешь ли, в своей башне из слоновой кости и не видел ничего, что происходило в реальном мире. Крах коммунизма застал меня совершенно врасплох.

– Меня тоже. А ведь я зарплату получал за то, чтобы не было никаких неожиданностей.

– Правда? Ты что, был шпионом или кем-то в этом роде?

– Продолжай, я слушаю. Значит, выяснилось, что твои герои оказались на глиняных ногах. А что потом?

Джеффри улыбнулся:

– А потом я не знал, что мне делать: то ли переписывать наново свои лекции, то ли переосмысливать всю свою жизнь.