Он сообщил, что учится в Беркли политическим наукам и через несколько месяцев получит диплом.

— А что собираешься делать потом? — спросил я, чтобы поддержать разговор.

Он сощурился, улыбаясь.

— Пока не знаю.

«Плохо ему не будет, — подумал я. — Баловень судьбы, у таких всегда все гладко».

Заезд закончился. Лошадь Гревилла пришла третьей.

— Жаль, — вздохнул Дэн. — Я поставил только на нее, а надо было на всю первую тройку.

— Много проиграли? — сочувственно спросил я.

— Ерунда. Несколько рэндов.

Рэнд чуть меньше доллара. Действительно, не так уж много. Мы не спеша направились к паддоку.

— Знаете, что я вам скажу? — заговорил Дэн чуть погодя. — Я думал, что вы совсем другой.

— Какой? — усмехнулся я.

— Ну, не знаю… кинозвезда… Я думал, вы будете страшно задирать нос.

— Актеры такие же люди, как и все.

Он не поверил мне, а я не шутил. Я подумал, что Дэн гораздо эффектней меня. Конечно, я был повыше, пошире в плечах, но у него было что–то такое, к чему внешность не имеет отношения.

Лошадью, которая пришла третьей, занимался довольно крупный, крепко сложенный мужчина; он с неудовольствием осматривал ее ноги, ощупывал шею и круп.

— Это Гревилл Аркнольд, — шепнул мне Дэн.

Тренер объяснялся с хозяйкой и не отличался любезностью. Конечно, я знал, что тренер, если он не хочет свихнуться, должен быть твердым, ведь не может же он без конца оправдываться, убеждая хозяев, чьи лошади не выиграли, в том, что, хотя он и обеспечил их собственность лучшей кормежкой и лучшим тренингом, чужие оказались резвей; но все равно, он был слишком небрежен.

Лошадь увели, люди разошлись.

Аркнольд поднял взгляд на Дэна. Парень указал на меня кивком головы. Тренер не торопясь пошел к нам.

Дэн представил нас друг другу, как бы подчеркивая, что если мы познакомимся, то выиграем от этого оба.

Возможно.

Но, честно говоря, Гревилл Аркнольд не понравился мне ни в первый день, ни позже. Он был вежлив со мной: улыбнулся, подал руку, сказал, что рад, что миссис Кейсвел сообщила ему о моем приезде, что ждал и готов мне все показать.

Говорил он с сочным акцентом и знал, как и большинство местных жителей, три языка — английский, африкаанс и зулусский. Лицо его напоминало пластилиновую маску — очень узкие, почти незаметные губы, глубокие морщины на щеках, аккуратные рыжие усики. Он улыбался, приветствуя меня, но глаза его оставались холодными как лед.

— Ваша лошадь сегодня не очень, — заговорил я.

Реакция была мгновенной:

— Эта дура так просила, что я согласился и выпустил ее лошадь сегодня, а хотел, чтобы она бежала только в субботу. На прошлой неделе в Турффонтейле поле было очень твердое, она должна была отдыхать еще три дня.

— Мне показалось, что она извинялась перед вами?

— Да. Конечно. Но слишком поздно. Дура. Лошадь что надо, в субботу она бы выиграла. Но что поделаешь? Владельцы должны слушаться тренера беспрекословно. Ведь тренеру платят за то, что он знает свое дело. Решать всегда должен специалист.

Я ответил ничего не значащей улыбкой. Правда, я был всего–навсего владельцем, но с этим его «всегда» можно было поспорить. Иногда — это другое дело. Может быть, часто, но не всегда. Я знаю по крайней мере одного победителя Большого Национального Кубка, который вообще никогда не стартовал бы, если бы его хозяин слушал тренера.

— Я вижу, в четвертом заезде бежит лошадь миссис Кейсвел, — заметил я.

Аркнольд скривился.

— Да. Думаю, она вам сказала, что в последнее время ее лошади выступают хуже некуда.

— И что она не может понять, почему.

Он пожал плечами.

— Я тоже не могу понять. Та же пища, тот же уход, что у остальных. Они здоровы. Их несколько раз обследовал ветеринар. Непонятно. Совершенно непонятно.

— Да уж, — сказал я.

— Наркотики тоже отпадают. Мы сделали чуть не сотню анализов. Результаты отрицательные.

— А как они выглядят? — спросил я. — То есть по их поведению ничего не заметно?

— Можете сами посмотреть, — предложил он. — Если вы, конечно, разбираетесь в лошадях.

— И довольно неплохо, — встрял Дэн. — Ведь не секрет, что папаша мистера Линкольна начинал подручным в конюшне.

— Да? — удивился Аркнольд. — В таком случае вы можете посмотреть. Может, что и найдете. Кто знает.

В его голосе прозвучала нескрываемая ирония, он был уверен, что этого случиться не может. Иначе говоря, он или точно знал, что происходит с лошадьми Нериссы и был уверен, что мне не докопаться, или действительно не имел об этом никакого понятия.

— С удовольствием, — сказал я.

— Тогда хоть завтра, где–то в половине пятого, на вечерний обход.

Я кивнул.

— Вот и хорошо. А вы, Дэн? Может быть, и вы приедете?

— Разумеется, Аркнольд…

Так и договорились. Дэн предложил заехать за мной в «Игуану».

Ченк, конь Нериссы, участвующий в четвертом заезде, во время проводки в паддоке выглядел здоровым. У него была блестящая шкура и незакрепощенные, сильные мышцы. Он не производил впечатление особо мощного, но лоб у него был красивый, умный, а лопатки широко расставленные. Порция, сестра Нериссы, заплатила двадцать пять тысяч рэндов за его происхождение, пока он выиграл всего один заезд, и то несколько месяцев назад, в апреле.

— Что вы о нем скажете? — спросил Дэн.

— Выглядит неплохо.

— Вот именно. Аркнольд говорит то же самое. На вид они все здоровые.

Ченка водили на поводу два конюха; видно было, что тренер заботится о нем.

Все лошади ступали балетным шагом, они с рождения привыкли к очень твердой почве. Ченк поскакал на старт так же бодро, как и остальные лошади, занял удобную позицию и неплохо стартовал. Я следил за всем этим в бинокль.

Первую половину мили он прошел очень хорошо, держась на шестом месте, сразу после группы лидеров. Но когда после поворота они вышли на прямую, ситуация изменилась, и Ченк стал перемещаться в тыл. Я смотрел на подпрыгивающую голову жокея, понимая, что он изо всех сил пытается заставить Ченка выйти вперед, но было ясно, что это уже безнадежное дело, Ченк быстро терял силы, и даже лучший в мире наездник тут ничего бы не сделал.

Я опустил бинокль. На последнем участке еще продолжалась борьба, но к финишу Ченк отстал уже на тридцать корпусов. Толпа рычала, но на Ченка никто не обращал внимания.

Мы с Дэном пошли посмотреть, как его будут расседлывать. И мы, и Аркнольд были обескуражены.

— Ну вот, — сказал он. — Вы сами видели.

— Да, — согласились мы.

Ченк был чрезвычайно потным и очень усталым. Он стоял, опустив голову, как будто понимал, что опозорился.

— Что скажете? — спросил Аркнольд.

Я покачал головой. Ченк выглядел обычным стайером, но его родословная и, главное, прежние победы опровергали это.

Было совершенно невероятно, чтобы и он, и остальные лошади Нериссы страдали сердечными заболеваниями, имели плохие зубы или болезнь крови. Да еще чтобы ни один ветеринар этого не обнаружил. И чтобы болели только они. Абсурд.

Собственных жокеев у Нериссы не было. Из журналов я узнал, что в Южной Африке жокеев вообще гораздо меньше, чем в Англии. Например, в Натале, главном центре, было зарегистрировано всего тринадцать жокеев и двадцать два практиканта.

В Южной Африке всего четыре беговых центра: Иоганнесбург, Натале, Порт–Элизабет и Кейптаун. Лошади Нериссы выступали на всех четырех ипподромах, в разную погоду, в разное время года, с разными жокеями, но результаты их были примерно одинаковы.

До мая этого года все было нормально, но с начала июня ни одна ее лошадь не выиграла ни одного заезда.

Раз их перевозили с места на место, причина была не в конюшне. Они не были больны. Наркотики исключались. Менялись конюшни и жокеи.

Величиной постоянной был тренер.

При желании тренер выставит лошадь так, что она не сможет выиграть. Например, перетренирует ее перед скачкой. Такое часто происходит по недосмотру, и доказать, что это сделано специально, невозможно.

Тренеры редко идут на это. Хотя бы потому, что за успех им платят. И все же я склонялся к тому, что причиной всему — Аркнольд, и что своей цели он добивается самыми примитивными методами.

Другими словами, достаточно сменить тренера — и проблема решена.

Я мог возвращаться в Англию. Но на пути к осуществлению этого милого намерения стояли, к сожалению, два препятствия.

Прежде всего я обещал быть на премьере, до которой еще две недели. А кроме того, зная, кто виноват и даже как он это делает, я не мог понять — зачем.

Глава 5

Когда часы отеля «Рэндфотейн» били половину двенадцатого, я появился в банкетном зале. Дамы и господа, представляющие средства массовой информации (иначе говоря, компания небрежно одетых, плохо информированных и сознательно разболтанных бездельников), без излишнего энтузиазма поднялись с кресел, чтобы меня поприветствовать.

В холле меня ожидал Клиффорд Уэнкинс, такой же болтливый, но еще более потный, чем накануне. Мы вошли в лифт, и, пока поднимались, он сообщил мне, кто был приглашен, зачем и кто не явился. Он выразил надежду, что я не рассержусь. Мне нужно сделать сообщение для двух радиостанций. Прямо в микрофон. Они запишут это на пленку. «Хорошо?» А кроме этого, интервью для еженедельников, женских журналов, газет и еще для нескольких журналистов, которые специально прилетели из Кейптауна и Дурбана.

Я уже жалел о том, что пошел на это.

Мне остается одно, думал я, как следует сыграть эту роль.

— Минутку, — сказал я.

Мы стояли у лифта.

— Что случилось? — засуетился Уэнкинс.

— Ничего, я должен собраться.

Он не понял. То, чем я хотел заняться, свойственно не только профессиональным актерам. Насколько я помню, в Библии это называется «препоясать чресла». В медицине — стимулировать сердечную деятельность и выделить адреналин, у автомобилистов — включить третью скорость. Каждый тренированный политик умеет делать это за три секунды.

— Ну, все, — сказал я. — Я готов.

Уэнкинс вздохнул с облегчением, пересек холл и отворил тяжелую дверь.

Мы вошли в зал. Журналисты выбирались из кресел и диванов, возносились с коврового покрытия, отлипали от стен, забычковывали окурки.

Тот, что поздоровался, похоже, был вчера на аэродроме и, наверное, рассчитывал, что сегодня я буду разговорчивей.

— Привет, — отозвался я.

Подумаешь, если постараться, то все получится. В конце концов, я неплохой актер. Я умею, когда надо, выглядеть очаровательным. Я видел, что они почувствовали себя свободней, напряжение спало, на лицах появились улыбки. Я понял, что они не растерзают меня.

Парень, который поздоровался первым, — видимо, прирожденный лидер, — подал мне руку и представился:

— Родерик Ходж из «Рэнди Дейли Стар». Редактор отдела критики.

Ему было под сорок, но подавал он себя в молодежной манере: длинные волосы, студенческий жаргон. Он выглядел напористым, но без жестокости и цинизма, свойственных для журналистов с большим стажем.

Я пожал ему руку и дружелюбно улыбнулся. Я понял, что лучше, если он будет на моей стороне.

— Господа, — сказал я, — если вы не торопитесь, мы можем сесть и поговорить. Спрашивайте, сколько хотите. Сначала можете все вместе, а потом поговорим по отдельности. Думаю, так будет лучше, не так ли?

Они были согласны, никто никуда не торопился. Лед был сломан, и воцарилась дружеская атмосфера.

Как всегда, сначала пошли вопросы личного характера.

По их подсчетам, мне должно быть тридцать три года, это верно?

— Разумеется.

Женат ли я? Да. Счастлив ли в браке? Да. Это первый брак или второй? Первый. А у жены? Первый.

Потом спрашивали, сколько у меня детей, какого возраста и как их зовут, сколько комнат в моем доме и сколько он стоит. Сколько у меня машин, собак, лошадей, яхт? Сколько я зарабатываю за год? Сколько мне заплатили за съемки в «Скалах»?

Сколько я даю жене на туалеты? Считаю ли я, что место женщины в доме?

— В сердце мужчины, — ответил я, что очень понравилось журналистке из дамского еженедельника.

— Почему вы не живете там, где иностранцы не платят налоги?

— Потому, что люблю Англию. Дорогое удовольствие? Очень. Миллионер ли я? Пока еще нет. Может быть, когда–нибудь, и то на бумаге, если акции пойдут в гору. Если вы такой богатый, то почему продолжаете работать? Чтобы хватало денег на налоги, ответил я.

Уэнкинс заказал всем кофе, виски и сырные палочки. Дамы и господа из прессы лили скотч в кофе и постанывали от удовольствия. Пил и я — каждый напиток с каждым. С трудом объяснил официанту, что не люблю, когда в бокале воды в десять раз больше, чем спиртного. Как я заметил, в Южной Африке существует правило наполнять стаканы до края; жаркая страна, необходимо больше жидкости, но еще прохладно, зачем же портить виски?

Уэнкинс взглянул на мой бокал.

— Я сейчас принесу воды.

— Спасибо, не нужно.

— Правда?

Он куда–то исчез и через минуту появился с унылым бородачом, державшим в руке микрофон на длинном шнуре. Похоже, у этого парня нет ни капли юмора, подумал я. Интервью действительно было скучным до предела. Однако бородач заверил, что мои ответы просто великолепны и что они именно то, что так необходимо для пятиминутной передачи, которую он ведет по субботним вечерам. Он взял у меня микрофон, пожал мне руку и исчез за грудой аппаратуры, установленной в углу.

Я должен был дать еще одно интервью для женской программы, но возникли какие–то технические неполадки.

Я переходил от группы к группе, присаживался на подлокотники кресел, диваны и отвечал на вопросы.

Через некоторое время выпивка взяла свое, и журналисты перешли к более серьезным вопросам.

— Ваши впечатления о Южной Африке?

— Она мне нравится, — ответил я.

А что я думаю о здешней внутриполитической ситуации? Ничего не могу сказать. Я прилетел только вчера. Трудно составить какое–либо мнение за один день.

Мне заявили, что многие приезжают уже с готовым мнением, на что я ответил, что, по–моему, это неразумно.

А что я могу сказать о проблеме расовой дискриминации? Я ответил довольно сдержанно, что считаю всякую дискриминацию несправедливой и достойной осуждения, и что, хотя я знаю людей, имеющих предрассудки в отношении женщин, евреев, аборигенов Австралии, краснокожих индейцев, у меня есть приятель в Найроби, который сидит без ангажемента только потому, что он белый.

Кроме этого, я попросил, чтобы мне не задавали вопросов о гражданских и политических правах, разве что они захотят, чтобы я изложил разницу в программах консерваторов и лейбористов. Мне ответили, что такого желания не испытывают.

Правда ли, что вы начинали как каскадер? Пожалуй, что так, ответил я. Я ездил на лошадях в разных фильмах, от «Робин Гуда» и «Битвы у Босфора» до «Атаки легкой кавалерийской бригады». В один прекрасный день режиссер предложил мне сказать несколько слов, получилось неплохо, так все и началось. Довольно романтическая история, но что поделаешь? Иногда такое бывает.

А потом? Потом я сыграл маленькую роль в фильме того же режиссера. Сколько мне было? Двадцать два. Я только что женился, жил в Хаммерсмите. Питался, в основном, фасолью по–бретонски и три года занимался дикцией в вечерней драматической школе.

Я был примерно в центре зала, когда за моей спиной открылась дверь. Клиффорд Уэнкинс двинулся навстречу вошедшему.

— Сюда нельзя, — заговорил он решительным тоном. — Это частный прием. Зал заказан. Нет, извините, нельзя… Я вам говорю, это частный прием…

Уэнкинс явно проигрывал битву, что не удивляло.

Кто–то хлопнул меня по спине, и я услышал знакомый трубный глас:

— Линк, дорогуша, как поживаешь? Скажи ему, что я твой знакомый, а то он меня не хочет пускать.

— Пропустите этого господина, — сказал я Уэнкинсу. — Я хорошо его знаю. Это наш оператор.

Конрад поднял брови.

— Ведущий оператор, дорогуша.

— Приношу свои извинения, — сказал я иронически. — Выпьешь чего–нибудь? Виски?

Уэнкинс отказался от боевых действий и пошел за выпивкой.

Конрад оглядел зал, в котором клубами плавал табачный дым. Везде стояли бокалы, пустые и недопитые. Журналисты болтали, разбившись на группы. Атмосфера была непринужденной.

— Боже мой! — усмехнулся он. — Не верю глазам своим! Чтобы Эдвард Линкольн согласился на пресс–конференцию, да еще в Иоганнесбурге! Я сказал, что это ерунда, когда мне сказали. Тогда мне сказали, чтобы я шел в самый шикарный зал в «Рэндфонтейне». Я пришел.

Он хохотал так, что закашлялся.

— Закрой рот, — буркнул я.

Он обвел зал рукой.

— Они хоть понимают, какое им выпало счастье? Отдают себе в этом отчет?

— Конрад, уймись, черт побери!

— Дорогуша! — Конрад не желал униматься. — Я и не думал, что ты способен на такие номера! Так сказать, за кадром… Дикие звери кормятся с рук… Неслыханно! То–то удивится Эван, когда узнает!

— Вряд ли, — усмехнулся я. — Он за тысячи миль отсюда.

— Ничего подобного, дорогуша, Эван здесь, в Иоганнесбурге. Можно сказать, через дорогу.

— Каким образом?

— Мы приехали в воскресенье. — Конрад наконец успокоился и вытер глаза. — Пойдем, перекусим, дорогуша, я тебе все расскажу.

Я посмотрел на часы. Была половина первого.

— Хорошо, через пару минут. Я должен еще наговорить интервью для телевидения. У них испортился микрофон, его пошли менять.

Родерик Ходж уже торопился ко мне, ведя за ручку забавную барышню. Туг подошел и Уэнкинс с выпивкой для Конрада.

Ведущая телепрограммы для женщин не отличалась красотой, но выглядела очень эффектно: худенькая, кудрявая, шерстяное платье в оранжево–коричневую клетку и огромные солнечные очки в желтой оправе. Конрад окинул ее волчьим взглядом художника, знающего толк в цветовых эффектах, и заявил, что за последнее время мы сделали вместе четыре фильма.

— Ну и как работается с мистером Линкольном? — спросил Родерик.

— Это нескромный вопрос.

Ни Родерик, ни Конрад не обратили на мой протест никакого внимания. Конрад поджал губы, поднял левую руку и стал загибать пальцы.

— Терпеливый, выдержанный, пунктуальный, работящий и к тому же морально устойчивый, — сказал он, подчеркивая каждое слово. Потом повернулся ко мне и театральным шепотом добавил:

— Я прав?

— Развлекаешься? — ответил я.

Как и ожидалось, Родерик заинтересовался последним определением.

— Морально устойчивый? — спросил он. — Что вы имеете в виду?

Конрад откровенно забавлялся на мой счет.

— Ну как же! Все его партнерши обижаются, что он их целует как актер, а не как мужчина.

Можно было без труда догадаться, какие заголовки рождались в голове Родерика. У него блестели глаза.

— Это все мои сыновья, — быстро вставил я.

— То есть?

— Когда мой старший увидел, что я целую чужую тетю, он со мной неделю не разговаривал.

Все рассмеялись.

Но мне тогда было не до смеха. Питу было пять, и после этой истории он вновь стал мочиться в постель и плакать по ночам. Нам пришлось обратиться к психиатру, он сказал, что мальчик боится, что мы разведемся. Его мирок зашатался в своих основах, потому что его отец целовал чужую женщину, а дома ссорился с мамой. Это случилось вскоре после истории с Либби. Мы не говорили ему, что Либби заболела из–за того, что он уронил ее. Взвалив на ребенка такое, мы ничего бы не исправили, а для него это могло оказаться слишком тяжелым грузом.

— Как же вы решили эту проблему? — спросила клетчатая.

— Стал брать его с собой на фильмы ужасов.

— Ерунда! — перебил меня Конрад.

Уэнкинс, который минуту назад отошел, чтобы что–то уладить, вернулся чертовски озабоченный. Пот лил с него градом. Я подумал, как же паршиво должно быть ему в летнее время.

— Ну вот… все в порядке… прошу… — он как–то чересчур беспокойно переводил взгляд с меня на ведущую. — Давай, Катя… можно начинать.

Глядя на Конрада, я сказал:

— Знаешь, я выучил одно слово на африкаанс. Можешь заняться тем же, пока я буду здесь наговаривать.

— Какое слово? — спросил Конрад подозрительно.

— Воэтсек, — небрежно произнес я.

Стоящие рядом вежливо расступились. «Воэтсек» — значит «отвали». Когда ему объяснили, Конрад вновь захохотал.

— Видел бы тебя Эван! — его шатало от смеха.

— Забудь на минуту об Эване.

Конрад и Родерик отошли, улыбаясь каждый своему.

За огромными желтыми стеклами появилась улыбка.

— Подумать только, в аэропорту мы решили, что Эдвард Линкольн неприступный человек…

— Разве что устал тогда?.. Какие будут вопросы?

— Те же, что и у всех, — ответила она со слегка злорадной улыбкой.

Готово! — крикнул молодой человек из–за аппаратуры. — Можно начинать?

— Ладно. — Катя посмотрела в блокнот, потом на меня; я был в метре от нее. В одной руке я держал бокал, а в другой микрофон. Девушка тряхнула головой, посмотрела на меня и шагнула вперед.

— Так, пожалуй, будет лучше. Мы оба сможем говорить прямо в микрофон, а иначе шумов будет больше, чем слов. Судя по виду, это не микрофон, а развалина… дайте его сюда. — Она взяла микрофон и крикнула: — Джо, начали!

Джо включил аппаратуру.

Катя затряслась всем телом, потом ее толкнуло, выгнуло, бросило вверх и повалило на пол.

Все смотрели на девушку, любопытствуя, не веря и, наконец, со страхом и ужасом.

— Выключай! — вопил я. — Выключай!

Родерик в два прыжка оказался возле Кати, он хотел поднять ее. Я оттолкнул его.

— Пусть Джо немедленно выключит микрофон, иначе вас тоже ударит током!

Перепуганный Джо бежал к нам.

— Уже выключил! — крикнул он.

Казалось бы, все и каждый в отдельности должен был знать, что делать в такой ситуации. Но не тут–то было! Они стояли как вкопанные и смотрели на меня. Я был тем героем, которого они видели на экране, это он принимает решения, что бы ни случилось.

О, Господи!

Что за люди! Но нельзя было терять времени. Каждую секунду сердце девушки могло остановиться.

Я встал на колени, снял с нее очки, расстегнул ворот, прижался губами к ее губам, вдувая в легкие воздух.

— Позовите врача! — очнулся Родерик. — Ради Бога! Скорее!

Я вдыхал ритмично, без спешки. Одновременно руками я сдавливал ребра. Сдавливал и отпускал, сдавливал и отпускал.

Я знал, что электрический удар поражает сердце.

Я искал пульс на шее и не нашел. Родерик щупал запястье, но и он не находил… Лицо его выражало отчаяние. Видимо, Катя была для него не просто коллегой.

Следующие две минуты длились, как минимум, два тысячелетия. Родерик прижался ухом к груди, я вдувал в нее воздух, но секунды шли, и мне начинало казаться, что Катя не оживет. Кожа ее была холодна как лед.

Родерик первым услышал удары. Я понял это по выражению его лица. И тут же мои пальцы ощутили два слабых удара пульса, потом еще несколько быстрых, неритмичных, а потом, я не мог себе поверить, — началось сильное, ритмичное биение нормально работающего сердца.

Родерик пытался удержать слезы, но через минуту все же заплакал, украдкой вытирая мокрые щеки.

Я делал вид, что не замечаю этого, но наблюдал, наблюдал за ним, прикидывая, как использую эту эмоциональную реакцию в будущей роли.

Вдруг Катя вздохнула самостоятельно. Это случилось в тот момент, когда я набирал воздух носом, и, так как наши губы были соединены, у меня возникло странное ощущение, как будто она высасывает из меня мой собственный, нужный мне воздух.

Я выпрямился. Теперь она дышала сама, несколько судорожно, но уже ритмично.

— Ее нужно согреть, — сказал я Родерику. — Принесите одеяло.

Он смотрел, не понимая.

— Да, конечно. Одеяло.

— Я сбегаю, — вызвался кто–то, прервав напряженное молчание. Внезапно все заговорили, задвигались. Наступила разрядка, появилось желание выпить чего–нибудь крепкого, чтобы восстановить утраченное равновесие.

Клиффорд Уэнкинс стоял неподвижно. Лицо его, как вылепленное из влажной глины, было покрыто мелкими каплями пота; кажется, впервые ему не хватало слов.

Конрад тоже, по крайней мере пока, не говорил свое «дорогуша». Но я знал, что он, как и я, впитывает атмосферу, наблюдает происходящее профессиональным взглядом и прикидывает, в каком ракурсе, на какую пленку и с каким освещением можно будет подать эту сцену. Я думал: в какой момент желание воспользоваться чужим несчастьем в своих профессиональных целях становится грехом?

Принесли одеяла. Родерик дрожащими руками накрыл девушку и подсунул под голову подушку.

— Будьте готовы к тому, что, придя в себя, она может не узнать вас, — сказал я ему.

Он кивнул. Милые щеки приобрели нормальную окраску. Катя уже не выглядела покойницей.

Родерик смотрел на меня, потом на Катю, потом вновь на меня. Он приходил в себя.

— Эдвард Линкольн, — сказал он, как человек, делающий великое открытие.

В его мозгу, похоже, рождалась мысль, подобная моей: является ли желание воспользоваться тем, что чуть не убило его приятельницу, безгрешным.

Мы поглядели по сторонам. Журналистов стало заметно меньше. Мы посмотрели друг на друга. Я знал, о чем он думает. Его коллеги побежали к телефонам, а он был здесь единственным представителем «Рэнд Дейли Стар».

Бедная Катя.

— Она уже в порядке? — спросил он так, как будто я был авторитетом в таких делах.

Я сделал неопределенный жест, но ничего не сказал. Я не был полностью уверен, в порядке ли она. По–моему, остановка сердца длилась не больше трех минут, так что, если ей повезло, мозг не пострадал из–за недостатка кислорода. Но мои медицинские знания ограничивались кратким курсом оказания первой помощи, прослушанным давным–давно.

Победил журналист. Родерик сказал:

— У меня к вам просьба. Сделайте так, чтобы ее не забрали в больницу, пока меня не будет.

— Постараюсь, — ответил я, и он исчез.

Техник Джо осторожно вытащил штекер из гнезда и старательно смотал провод микрофона.

— Не думал, что у нас могло сохраниться такое старье, — сказал он. — Откуда он только взялся… Я нашел его в этом ящике, когда испортился тот… Простить себе не могу, что включил его без проверки… нет подождать, пока привезут другой… Сейчас я его разберу и выброшу, чтобы не повторилось такое.

Подошел Конрад. Катя быстро приходила в себя. Веки ее трепетали, вздрогнуло тело под одеялом.

— Отдаешь ли ты себе отчет, дорогуша, что она взяла микрофон из твоих рук? — спросил он.

— Конечно, — сказал я равнодушно.

— Интересно, сколько человек в зале, кроме тебя, знают, что при поражении электричеством может спасти только искусственное дыхание? Как ты думаешь?

Я посмотрел ему в глаза.

— А ты знал?

Конрад вздохнул.

— Ты сукин сын, дорогуша. Честно говоря, не имея понятия.

Глава 6

В четыре часа к «Игуане» подъехал Дэн на взятом напрокат «триумфе». Он был в красной рубашке с отложным воротником, на загорелом лице — широкая улыбка.

Мы с Конрадом еще посидели за пивом и бутербродами, так что в гостиницу я вернулся недавно. Катю увезли в больницу, Родерик уехал с ней. Остальная братия взахлеб стучала на пишущих машинках. Уэнкинс в какой–то момент исчез, а когда мы выходили, я заметил его в телефонной будке: с серьезным лицом он что–то говорил в трубку. Наверное, информировал руководство «Уорлдис» о последних событиях. Я понял, что спасения нет, реклама торжествует.

Мы выехали на эстакаду со странным названием «Сэр до Виллерс Грааф Роуд» — настоящее благо для горожан, потому что, благодаря ей, автомобильное движение осуществлялось над их головами. Дэн развлекал меня разговорами.

— Не представляю, что здесь творилось до того, как построили эту объездную дорогу, — говорил он. — Еще сейчас в центре бывают пробки, а о стоянке и говорить не приходится…

— Вы давно здесь?

— Что вы! Всего несколько дней. Но я бывал здесь раньше. Достаточно двадцати минут, чтобы убедиться, что стоянки забиты. Здесь можно приткнуться лишь за полмили от того места, куда едешь.

Он легко вел машину по непривычной для него левой стороне шоссе.

— Аркнольд живет неподалеку у Турффонтейна, — сказал он. — Похоже, чтобы попасть на Элофф–стрит, надо съехать здесь.

— Похоже, — согласился я.

— Отлично, — он свернул, мы съехали с шоссе и покатили мимо футбольных полей и искусственных катков.

— Этот район называется Уэмбли, — объяснил Дэн. — Сейчас будет озеро Веммер Пан, там катаются на лодках. Там есть водяной орган, а посередине цветные фонтаны.

— Вы были там?

— Нет… Мне рассказывал Аркнольд. Он говорит, что там часто находят утопленников и тому подобное.

— Очень мило.

Он усмехнулся.

Перед Турффонтейном Дэн свернул на пыльный проселок.

— Пять месяцев не было дождя. Все высохло. Трава была рыжей, как я и ожидал. Я не поверил, когда он сказал, что через месяц, когда наступит период дождей, здесь все зазеленеет и покроется цветами.

— Жаль, что вы не увидите, как цветут джакаранды. Это красивейшие деревья.

— А вы их видели?

— В том–то и дело, что нет. Когда я был здесь последний раз, они только думали цвести. Но мне рассказывал Гревилл.

— Ясно.

Он проехал между кирпичными столбами на посыпанную гравием дорогу, которая вела прямиком к конюшне. Здание выглядело так, как будто его перенесли сюда из Англии.

Аркнольд беседовал с черным африканцем по имени Барти, которого представил как старшего конюха. Это был крепкий мужчина лет тридцати с массивной шеей и тяжелым взглядом. «Из всех встреченных мною черных, — подумал я с удивлением, — это первый неприветливый».

Тем не менее он был вежлив и учтив. Дэна он приветствовал как старого знакомого.

Аркнольд заявил, что все готово.

Его лошади были похожи на тех, что мы видели на ипподроме: более легкие, не такого мощного сложения, как в Англии.

Лошади Нериссы ничем не отличались от других лошадей конюшни. Выглядели они здоровыми, их шкура и глаза блестели; они стояли не отдельно, а между другими. Жеребцы в одном помещении, кобылы в другом.

Все работники без исключения были молодыми и черными. В их отношении к лошадям, как и у конюхов всего мира, было что–то, напоминающее навязчивую идею. Однако я заметил и некоторую напряженность. Мое появление они встретили улыбками, но к Аркнольду относились с уважением, а к Барти — с боязнью.

Я не мог понять, чего они боятся. Может быть, он был колдуном, кто знает, но только когда он приближался, в глазах конюхов вспыхивал страх. Дисциплина здесь была покруче, чем в какой–либо английской конюшне.

Я вспомнил железную руку моего отца. Когда он отдавал приказ, парни летели выполнять его пулей, да я сам не медлил с выполнением его распоряжений. Но ведь не боялись же так, как эти ребята боятся Барти.

Я посмотрел на старшего, и по моей спине пробежал холодок. Не хотел бы я оказаться под его началом. Незавидная судьба у этих ребят.

— Это Орел, — сказал Аркнольд, когда мы подошли к боксу, где стоял гнедой жеребец. — Один из коней миссис Кейсвел. Он бежит в субботу в Гермистоне.

— Попробуем выбраться туда, — сказал я.

— Отлично, — поддержал Дэн.