Все происходящее настолько диссонировало с моими чувствами, что я просто развернулся и вышел. Прочь от этих идиотских постов, хлопающих коллег, «торгашей», которым кто-то должен сделать официальное заявление, от мертвых и живых королев, от поцелуев. От всего.

Приехав домой, я тихо разделся, прошел в ванную, включил оба крана и уставился на себя в зеркало:

– Ты чего так рано? – увидел я в зеркале озабоченное лицо жены.

– Так вышло.

– А что с лицом? Тебя уволили? – Впервые за многие месяцы это была искренняя заинтересованность моими делами. Вероятно, из-за незаконченного ремонта.

– Нет, начальником сделали.

– Все шутишь, – скривилась она и исчезла из зеркала.

– К сожалению, это не шутка, – тихо произнес я.

– Мы на Новый год приглашены к Даевым, – донеслось из кухни. – Ты, надеюсь, еще не всю память прогулял?

Я схватил стоящий на раковине тюбик с гелем для бритья и швырнул его в кафельную стенку. Зеленая крышка отскочила и начала крутиться по стенкам ванны, как шар по бортам лузы. Раздалось едва слышное шипение. Этот год должен был закончиться через два дня. Наконец-то закончиться…

В тот момент я еще не знал, что завтра на столе у каждого менеджера будет лежать фирменный бланк компании «Республика Детства». И бланк будет кричать каждой загогулиной своего логотипа, каждой точкой в конце строки, каждым восклицательным знаком:

«…в 18:00 в Большом Зале состоится общее собрание коллектива “Республика Детства”, посвященное знаменательному событию – слиянию нашей компании с корпорацией “Крахт Тойз”. Мы расскажем вам о новых горизонтах, открывающихся перед всеми членами нашей команды в результате этой блестящей синергии. Господин Фрезер, вице-президент российского отделения “Крахт Тойз” расскажет о новой структуре, вступающей в действие с первого января, и вашей роли в ней. Господин Врубель, президент “Республики Детства” осветит некоторые моменты…»

Оказалось, что наша борьба не закончилась. Она только начиналась. И последние события, все эти подставы и интриги, не имели никакого смысла. Новая жизнь действительно наступит. Как обычно, она будет в корне отличаться от того, как ты ее себе представлял, но наступит непременно. И это будет уже совсем другая война…



– Группа из пяти подростков за полгода ограбила и убила десятерых учащихся своей школы! Нет, ну вы подумайте! Расстреливали и закапывали в лесу! – распалялся сидящий напротив меня парень в синем в тонкую полоску костюме – хозяин дома Вадим. И это они выдают за шокирующие новости!

– Это уже двадцатый случай в Подмосковье за последний год, – напомнила с телеэкрана ведущая.

– Вот именно! Двадцатый! – кивнул он.

– Этих маньяков нужно судить дважды, – зевая, добавила его супруга Катя, тридцатилетняя обладательница необъятной груди, свисающего живота и ярко-оранжевой кофты с разводами. «Это Александр Макуинн», – сказала она моей жене, поправляя кофту, когда мы стояли в прихожей. Что сделал этот Макуин, я так и не понял. То ли кофту, то ли грудь. – Дважды! Первый раз – за убийство, второй – за оскорбление телезрителей пошлостью поступка.

– Ну скажите, кого сейчас, в двадцать первом веке удивишь расстрелянными людьми? – Вадим развел руками и обвел присутствующих разочарованным взглядом. – Это так банально! Хочешь стать знаменитым, придумай что-то особенное. То, что сделает тебя stand apart from the mass! Бензопилой порежь, что ли! И подача, конечно, омерзительная. Наезд камеры не тот, свет неправильный, крупные планы всех размазали, как блины. Где фактура? Раньше так не работали…

– О да, милый, когда вы работали, на воздух взлетали павильоны метро! – расхохоталась Катя.

– Я бы не хотел подробностей, все-таки это еще закрытая информация, без срока давности, – резко посерьезнел Вадим.

Собравшиеся дружно закивали, соглашаясь, что, в общем, телевидение теперь не то, что раньше, и кто это продюсирует, и как бездарно снимают, и где берут таких ньюсмейкеров, и всякое такое, от чего даже салат «Оливье» на праздничном столе начал прокисать.

Кажется, ведущая это тоже понимала. Еще какое-то время она что-то чеканила трагическим голосом (милиция, слезы, преступники, сошедшие с ума родители, фотографии детей), затем, должно быть осознав затянутость сюжета, резко сменила тональность и энергично переключилась на тему удачного для российского спорта года.

– Нет, ну кто так «прокладывает», кто так «прокладывает»! – Вадим встал и картинно щелкнул пультом. – Градус надо менять плавно. Ты покажи крупно друзей убитых, испуганных восьмилетних детей, «нарежь» родителей, потом переходи к сюжету о раскрытии другого преступления доблестными ментами, и только после ментов давай триумф советского спорта. Дроздикова на вас нет! Ушли, ушли профи. Ладно, граждане, до поздравления президента двадцать минут, предлагаю выпить, а то сконцентрироваться не успеем.

Бокалы наполнились шампанским, все чокнулись, произнесли дежурные слова и приборы синхронно застучали по тарелкам, обозначая начало всеобщего веселья. Собравшиеся, семь пар, представители моего поколения, но разных степеней жизненного везения, пустились в традиционные для подобного застолья разговоры, из тех, что начинаются обсуждением серьезных вещей – улыбкой и отсутствующим лицом, а заканчиваются обменом глупыми, высосанными их пальца слухами, сообщаемыми доверительным шепотом.

Вадим Даев был продюсером самого успешного в этом году реалити-шоу «Реальный мессия». Актер, изображавший мессию, ходил по улицам Москвы, отбирая претендентов на роль апостолов, за которых потом телезрители голосовали с помощью эсэмсс или звонками. Таким образом в конце каждого месяца выбирался один апостол, которых к декабрю должно было стать двенадцать. При этом «Реальный мессия» претворял в жизнь чудеса Господни, тестируя жителей Москвы на веру в волшебство. Превращение воды в вино на армянской свадьбе, хождение по поверхности Чистых прудов, кормление пятью хлебами тысячи клерков и проч. – все эти чудеса обработаны цифровыми технологиями, с выверенными спецэффектами и постановочными трюками, перемежаемыми рекламными вставками и перечислением спонсоров. Шоу имело невероятную популярность, особенно среди офисных жителей, которых в основном и испытывали на веру. Те, кто не успевал посмотреть его по каким-то причинам дома, качали сериал из сети, обсуждали его на работе, в гостях, форумах и чатах. В общем, «Реальный мессия» был горячим трендом сезона.

Это был поход в очень серьезные «гости». В таких гостях полагалось выглядеть достойно и быть преднамеренно счастливым. Не хуже, чем другие. Нужно было источать радость, веселье, дарить всем лучезарные улыбки и выказывать неподдельный интерес к происходящему. У Светы это получалось, кажется, совершенно искренне, мне же приходилось исполнять. Исполнять картинно, два раза в году – на ее день рождения, который отмечался у ее родителей, и Новый год. Именно поэтому я люто возненавидел праздники. Детский запах мандаринов сменился ароматами мещанского застолья. Каждый раз одинакового. Без сюрпризов, без неожиданностей, по сценарию. Кажется, даже подарки все дарили друг другу одни и те же каждый Новый год.

– Нет, честное слово, так он и сказал! – развлекал публику Вадим. – Слюшай, а можэшь воду прэвратить нэ в вино, а в шампаньское? У меня дэвушк любит. Клянусь!

– Слушай, а если апостолов выбрали, то скоро финал? – спросил кто-то.

– Какой финал? У нас два сезона продано. – Вадим прищурился. – Покопаемся в Библии, еще чего нароем. На сценаристах экономия, опять же!

Гости отозвались подобострастным хохотом. Прозвучала еще одна реприза, потом еще, и я отвернулся, стараясь отключиться и придать своему лицу наиболее светское выражение. Но отключиться не получалось, потому что со всех сторон неслись чужие реплики, которые, кажется, говорились нарочито громко, чтобы не дать мне выпасть из этой тусовки хотя бы мысленно.

– Они в этом году совсем оборзели! Я ждала пятидесятипроцентного дисконта, потом плюнула и пошла покупать с тридцатипроцентным! – возмущалась Катя.

– По-любому выше двадцати шести доллар не вскочит. Не дадут, – вещали парни слева. – Да какой там кризис! Ничего не будет, цены на нефть еще поднимутся!

– Я в этом году нормально так на акциях подзаработал, – доверительно сообщал друг Вадима. – Почти удвоился.

Потом кто-то заговорил о смертной тоске в офисе, о рутине рабочего процесса и тупости начальников («хотя, как вы знаете, я сам топ-менеджер»), а девушка Даша, которую жена Вадима представила как арт(не уверен) – дилера, принялась щебетать о том, как ей повезло: у нее отличный коллектив и потрясающие руководители, «почти партнеры», и вообще у них на работе все «очень креативно». Именно так и сказала – «креативно».

Меня раздражало чувство самодовольного превосходства, исходившее от присутствующих. Я почти не помнил, кого из них как зовут, хотя нас познакомили всего полчаса назад. Я был весьма далек от профессиональной тематики их разговоров, а тон, которым они велись, заставлял меня делать неимоверные усилия, чтобы не зевать. Я обратил свой взор к Свете, словно ожидая увидеть на ее лице сходные с моими эмоции, но обнаружил, что она парадоксальным образом успевает вести три или четыре беседы одновременно, обсуждая проблемы детей (которых у нее не было) и плохо кондиционируемого офисного пространства (в котором никогда не была). Еще с ее стороны стола говорили про ипотеку, повышение ставок рефинансирования и трудности воспитания ротвейлеров, а я думал о том, что еще год беспрерывного просмотра реалити– и ток-шоу, и из нее мог бы получиться новый министр. По общим вопросам.

Потом пошли обсуждения цен на автомобили, разговоры о внешней политике, от которых я начал зевать, разговоры о политике внутренней, от которых хотелось съежиться, проблемах слияния международных корпораций, проблемах правильности битья детей, проблемах… одним словом каких-то еще проблемах. Я было воспрял духом, когда моя соседка завела разговор о прочитанной книге, но оказалось, речь шла о фотоальбоме «Едим дома», и я опять оказался аутсайдером. От всего этого душного трепа веяло лавочкой у подъезда, комнатой водителей и домом престарелых одновременно. Между моими интересами и их проблемами разверзлась пропасть. В это трудно было поверить, но за столом сидели мои сверстники. Может, всему виной то, что я неожиданно помолодел?

Какая-то девушка схватила меня за руку, интересуясь моим мнением по вопросу, который я, как обычно, не расслышал, увлеченный эсэмэс-чатом под столом, и я, памятуя, что речь как будто шла о детях, рискнул пуститься в пространный разговор о проблемах игрушек (обсуждение «Едим дома» грозило еще большим фиаско), но мое выступление никого не заинтересовало.

Меня спас президент и кремлевские куранты. Два этих государственных символа пришли на помощь рядовому менеджеру, заставив всех наконец заткнуться и встать, наполнив бокалы. Я смотрел в лицо Дмитрия Анатольевича Медведева и говорил про себя: «Спасибо вам, господин президент. Еще сделайте так, чтобы к нам сейчас пришла милиция и забрала всех в тюрьму. Тут наверняка есть злостные неплательщики налогов, люди, занимающиеся финансовыми махинациями, наркоманы и просто идиоты. А я поеду домой. Я плачу налоги и не употребляю наркотиков. Пожалуйста!» Но Президент меня не слышал, впрочем, я и не расстраивался. Пользуясь тем, что все уткнулись в экран, я лихорадочно строчил поздравления Ане. С последним боем часов присутствующие заверещали: «С Новым годом!» – и стали обниматься. За окном вспыхнули фейрверки, раздались взрывы петард. «С Новым годом!» – неслось отовсюду. «Я люблю тебя», – писал я.

Еще минут через десять, раздавленный тоской и невозможностью быть рядом с Аней, я бежал. Я тихонько встал, бочком протиснулся за спинами празднующих и почти уполз на кухню, сделав вид, что пошел курить. Но набежавшая массовка выдавила меня и оттуда. Лучшим вариантом уединения мне показался туалет. Я сел на унитазе и начал лихорадочно строчить эсэмэски, одну за другой. Постепенно отпускало. В какой-то момент показалось, что мы сидим рядом и неспешно разговариваем. Но новогодняя мобильная связь – самая изощренная пытка для людей, нуждающихся друг в друге. Между отправлением каждой записки и ожиданием ответа проходит целая вечность. Это раздражает до такой степени, что хочется расколотить телефон о стену. Но у тебя нет выбора, это твоя единственная ниточка. Твой шанс не сдохнуть от одиночества.

Тем временем вечеринка продолжала набирать обороты. Забухал «Satisfaction» Benny Benassy, послышался звон битой посуды, вызвавший взрыв хохота, шум переставляемой мебели, потом пару раз кто-то дернул за ручку. Салюты за стенами квартиры не стихали, взрывы петард превратились в артиллерийскую канонаду. Паузы между записками стали все дольше, и наконец связь перестала работать. Убитый собственной беспомощностью, незаметно для себя я провалился в сон.

Мне снился парк, и утки на воде, и ее глаза. Изредка в сон влетали какие-то люди с ошалевшими глазами, бывшие по сценарию моими коллегами, но совсем на них не похожие. Еще приходил Нестеров и грозил вывести всех на чистую воду, и жена, выговаривавшая за позднее возвращение. Но последние два факта даже во сне я тут же списал на состояние рассудка, который не может отключиться от реальности. Утки моментально вернулись…

Очнувшись, я первым делом посмотрел на часы – половина третьего. Выходило, что я проспал часа полтора. Я представил себе глаза Светы, гостей, которые презрительно глянут на меня и картинно отвернутся, продолжая свои беседы. Конфуз вышел дикий, особенно если учесть серьезность компании. Выйти незамеченным, пожалуй, не получится. Потупив глаза, с порога рассказать про стрессы на работе? Изобразить пошедшую носом кровь? Чистосердечно раскаяться в том, что заснул, положив начало бракоразводному процессу?

Положение было, мягко говоря, смешным. Снова заиграл «Satisfaction», а через несколько секунд что-то большое, шумное и звенящее (возможно, елка) грохнулось об пол, и все опять дружно захохотали, а музыка зазвучала громче. Во рту стоял привкус горечи, и я было начал всерьез переживать, но на дисплее телефона оказалось четыре неотвеченных записки от Ани, и, честное слово, это волновало меня гораздо больше.

Выйдя из туалета, я нашел гостей истово топчущими паркет в гостиной. Компания образовала некое подобие круга и отвязно танцевала. Им бы в середину положить женские сумки, прикрывающие бутылку водки, вышла бы натуральная сельская дискотека. Чуть постояв в стороне, я сделал несколько робких шагов и влился в ряды танцующих. Вклинившись между хозяйкой дома и девушкой, рассказывавшей про «креативную работу», я попытался понять реакцию на свой come back. Но публика, как оказалось, была столь интеллигентна, что никто из присутствующих, встречаясь со мной глазами, не задавал вопросов, хотя количество пустых бутылок на подоконнике свидетельствовало о том, что период светской скованности давно миновал. Я не вызвал ни малейшего интереса, если не считать его проявлением девушку Катю, заехавшую мне локтем в нос в приступе танцевального экстаза. Потом заиграл «Purple Rain» Принса, и все разбились на пары, причем Света совершенно органично положила руки на плечи другу Вадима, а меня пригласила Катина подружка, арт(?) – дилер Даша. И мы с ней начали странными зигзагами двигаться по комнате, а Даша пьяно шептала рядом с моим ухом, интересуясь, какой у меня бизнес, и я ответил: «Ну, занимаюсь продажами». Даша не унималась и спросила, что конкретно продаю, и я ответил: «Ну, всякое такое», что ее вполне удовлетворило. На одном из зигзагов я слегка задел плечом свою жену, а она повернула голову в мою сторону, и увидев, кто ее толкнул… помахала рукой. Потом мы встретились в танце еще пару раз, и она захихикала и даже дотронулась до меня. Меня охватила растерянность, я не понимал, как реагировать и даже запаниковал, подумав, что Света, вероятно, копит гнев, чтобы выплеснуть его дома. Но в этот момент телефон во внутреннем кармане завибрировал, прожигая подкладку, а Даша стала изгибаться, падая спиной на мои руки, наверное, намекая на то что, смотрела в юности кино «Грязные танцы» или училась шестовому стриптизу. Я сделал попытку повернуться, чтобы украдкой еще раз взглянуть на Свету, но в этот момент Даша вздрогнула всем телом, резко откинулась назад, приложилась головой о дверной косяк, и этот «суицидальный медляк» наконец кончился…

Двое или трое, включая Дашиного парня, начали суетиться вокруг ее тела, потом набежали женщины с мокрыми полотенцами, но танцовщица уверенно поднялась сама, а незадействованные в реанимации мужчины, улучив момент, двинули на кухню, куда, выждав пару минут, предпочел свалить и я.

На кухне Вадим сосредоточенно нарезал кокаиновые нити, а еще пятеро увлеченно наблюдали за этой процедурой. Гвоздем программы было то, что среди присутствующих (звучит музыка из кинофильма «Бригада»), вытянув руку со свернутой банкнотой, будто предъявляя контролеру проездной, с совершенно идиотским лицом стояла моя жена. Встретившись с ней взглядом, я показал глазами на кокаин, потом на нее, потом открыл рот, собираясь поинтересоваться давно ли эта представительница фокус-группы для стирального порошка «Тайд» стала клубной дивой, но Света опередила меня, брякнув совершенно блядским голосом:

– Чо, думаешь, я не пробовала, что ль? – и пьяно расхохоталась. Видимо, ей было здесь по-настоящему прикольно… круто… и позитивно.

– О! – оторвался от стола Вадим. – Будешь?

– Теперь, пожалуй, нет, – обронил я и вышел в прихожую, доставая телефон.

Минут пятнадцать я ждал, пока Аня ответит, но, видимо, она уже легла спать или надулась, сразу не получив ответа, а теперь сидит, читая мои послания и собирается уморить меня ожиданием до утра, одновременно борясь с желанием настучать ответ. На полке рядом с зеркалом стоял чей-то бокал с шампанским. Я внимательно посмотрел на свое отражение. Мое измученное лицо очаровывало безысходностью. Если бы не горящие после прочтения записок глаза, можно было бы подумать, что оно восковое. Вспомнилась обложка диска со стола Загорецкого. Я взял бокал, чокнулся с зеркалом и тихо произнес:

– Надеюсь, этот год действительно будет новым, старик!

Я стоял, прислонившись лбом к прохладной поверхности стекла, а из кухни периодически слышались взрывы хохота и хлопки в ладоши. Вероятно, там рассказывали анекдоты или просто у собравшихся спонтанно наладилась жизнь.



К началу шестого гости – те, кто не успел нелепо раскинуться в креслах, – стали собираться домой. Мы уезжали одними из последних, и Вадим на прощанье лихо хлопнул меня по протянутой руке, тряхнул головой, с шумом втянул ноздрями воздух и изрек:

– Заезжайте еще! Вы классные!

«Я смотрю, ты уже заехал», – подумал я, сказав вслух:

– Обязательно!

Света принялась долго и страстно расцеловываться с его другом, а я смотрел на это и с надеждой думал о том, что они любовники. Я попытался прочитать страсть в мутных глазах этого парня, но, как ни старался, у меня не получилось.

В лифте я мысленно хохотал над тем, что, возможно, являюсь одним из немногих мужей в городе, страстно желающих, чтобы жена наставила ему рога. Чего не сделаешь ради того, чтобы расстаться наиболее комфортно для социума…

А потом, в такси, Света долго оживляла вслух картины прошедшей вечеринки, то разражаясь смехом, то погружаясь в серьезность. «А здорово Степа…», «А ты видел, когда его жена разбила…», «А помнишь как?» – пуляла она в меня сценами, которые, видимо, произошли в мое отсутствие. Главное в этой вечеринке было то, что сама она не помнила лишь одного: как я уходил. Убедившись в этом, впору было вслед за Бивисом сказать «Типа круто, чувак, и все такое».

А из динамиков неслось «Life is a beautiful thing, life is miracle», и мне вдруг вспомнилась услышанная когда-то фраза: «Жизнь, она такая штука, не дай бог никому». У меня было ощущение, что вот-вот наступит какой-то необратимый, катастрофический, глобальный пиздец.

– С наступившим вас! – сказал таксист в ответ на протянутые ему деньги.

«Что, уже?» – подумал я, посмотрел на спящую, в дребезги пьяную жену, потом на припорошенную чистым белым снегом дорогу, на которой я через минуту оставлю свои первые в новом году следы. Было бы здорово дать водиле еще некоторое количество денег, открыть дверь и уйти в ночь, в известном мне направлении. Будто бы ничего и не было все эти годы. Просто хлопнуть дверью и начать все заново. Но таксист, словно прочитав мои мысли, лишь понуро поинтересовался:

– Вам с супругой помочь?

– Спасибо, не надо. Я сам справлюсь, – ответил я, тряся ее за плечо.

«Я справлюсь. Обязательно справлюсь. Наверное».

Бунт обреченных

Идеализм любви – это новый реализм делового мира. Бизнес, который строится на уважении и любви, способен изменить мир. Кевин Робертс, генеральный директор рекламного агентства Saatchi & Saatchi
Написанное ниже – самое мерзкое, циничное и лицемерное вранье, какое я слышал за последние 27 лет своей жизни. Сергей Минаев, просто хороший чувак
Это было похоже на мифологическую оперу, поставленную с техническим размахом, где герои-террористы превращались то в лис, чтобы поймать свою добычу, то во львов, чтобы никого не бояться, пока жертва находится у них в лапах, то в баранов, чтобы все это не причинило ни малейшего вреда режиму, с которым им предстоит померяться силами. Ги Дебор
19

– Какое достижение вы считаете главным в своей жизни за последний год?

– Календарный или финансовый?

Она задумалась:

– Календарный.

«Достижение… Трахнул двух хохлушек одновременно? Не развелся? Сменил машину? Научился воровать деньги? Точно!»

– Удачно провел испытательный срок и был назначен начальником департамента прямых продаж! – отрапортовал я.

– Что ж… прекрасно, – изрекла сучка в черном деловом костюме, наш новый HR-менеджер, которая допрашивала меня уже битый час. – Прекрасно! – и сделала пометку в блокноте.

Через сорок минут я прошел еще одно собеседование. На этот раз с «полиграфом». Вопросы о моей работе в компании, которые задавала сучка, чередовались с ничего не значащими, типа «любите ли вы романтическое кино?». Детектор фиксировал мою реакцию вместе с двумя типами в серых костюмах. «Психологами», как нам их представили. Поголовная проверка менеджеров и начальников департаментов на «полиграфе» была абсолютным нарушением трудового законодательства и гражданских прав, однако никто из нас и пикнуть не посмел после того, как на общем собрании, посвященном слиянию, нам объявили, что лишь двадцать процентов сотрудников нашей бывшей компании останутся работать в объединенной корпорации.

На самом деле никакого слияния, о котором с извиняющимися улыбками твердило прежнее руководство, не было. Это было поглощение. «Республика Детства» была банально съедена мультинациональным монстром по имени «Крахт Тойз». Куплена со всеми долговыми обязательствами, складами, никчемным персоналом и офисной мебелью (неизвестно, что из двух последних оценивалось выше). С констатации этого факта и началось собрание «объединенной корпорации», состоявшееся 25 января. Ровно через неделю после того, как последний представитель акционеров «Республики Детства» собрал со своего рабочего стола цвета дерева «венге» серебряные рамочки «Tiffany» с фотографиями жабообразной супруги и отвалил из офиса проверять счет, на который вот-вот должен был упасть бонус от сделки.

«Крахтовцы» заезжали в офис основательно. Сначала приехали хозушники, которые самым тщательным образом прошлись по этажам. Они деловито переворачивали мониторы, системные блоки и кресла, смотрели инвентарные номера, сверяясь с ведомостью. Мне казалось, еще чуть-чуть и они попросят нас закатать рукава рубашек, с удивлением отмечая:

– У меня здесь с грифом 44–32/м значится «менеджер среднего звена, одна штука». У кого такой номер? Как это ни у кого? Почему без номеров?

Из коридоров и со стен пеналов попросили снять вымпелы, грамоты и фотографии прежнего руководства. На ресепшн-десках сменились секретарши и полностью поменялась охрана, которой теперь стало вдвое больше. Новые айтишники за четверо суток переустановили все программное обеспечение и сменили все пароли компьютеров.

После этого сотрудники новой службы безопасности проверили все помещения на предмет прослушивающих устройств, сообщив сотрудникам о недопустимости наличия на рабочих местах фотоаппаратов и диктофонов.

Видимо, так в годы оккупации производилась зачистка помещений райкомов отрядами гестапо и СС. С обысками, допросами, срыванием знамен и портретов вождей. Я удивился тому, что после тотальной проверки на «полиграфе» некоторых из нас не повесили во внутреннем дворе «за сопротивление новому топ-менеджменту», или «за мысли о сокрытии секретной информации», или «за отсутствие радости по поводу слияния». Так и вижу раскачивающиеся на виселицах тела менеджеров в деловых костюмах, с табличками на груди:

ОН СОТРУДНИЧАЛ С ПАРТИЗАНАМИ (зачеркнуто)ПРЕЖНИМ РУКОВОДСТВОМ!

На самом деле «детектору лжи» для упрощения задачи и сокращения временных затрат следовало бы задать всего два вопроса:

– Правда ли, что вы бездельничали на работе все время с момента поступления на нее?

– Правда ли, что кроме нанесения этим компании косвенных убытков, вы занимались прямым воровством?

И после двух ответов «нет», тут же опровергнутых безумно скачущей синусоидой, все деревья от офиса до станции метро «Краснопресненская» были бы в менеджерье, повесившемся на своих галстуках и колготках.

– Сегодня хороший день! – Так начал свое первое выступление перед объединенным коллективом, руководитель объединенных продаж Владимир Сморчков, человек с лицом провинциального комсомольца, выправкой офицера и бабьим голосом. Это был воистину «человек без свойств». – Вы стали членами команды профессионалов. Членами «Крахт Тойз». Теперь вас поддерживает сильная компания со столетней историей и высочайшей репутацией. Вам в помощь передаются последние технологии продаж и маркетинга, воплотившие опыт мировой дистрибуции. Но базовым элементом является наша продукция!! Узнаваемые бренды высочайшего качества!!!

– И у этих высочайшее качество, – шепнул я Загорецкому. – А вообще бывает продукция среднего или например не очень высокого качества?

– Не бывает, потогонные мастерские у всех одни и те же. И люди везде одинаковые.

– Я не случайно упомянул о том, что главное в нашей работе – люди! – продолжил Сморчков.

– Когда он упомянул-то? Прослушали, что ли? – снова зашипел я.

– Ну, вчера, наверное. Или позавчера. Он таких выступлений знаешь сколько проводит? Будь снисходительным.

– Ребят, не мешайте слушать! – зашикали на нас сзади.

– Членство в команде «Крахт Тойз» не только большая удача, но и большая ответственность. – Мне показалось, что в этот момент Сморчок посмотрел на нас. – И всем нам нужно научиться ответственно относиться к каждодневной работе. Здесь я особенно хочу обратиться к нашим новым членам коллектива. Иначе, без должной ответственности, получится…

– Безответственное безобразие, которое не останется без ответа со стороны ответственных, ответственно отвечающих за то, чтобы ответственность отвечала интересам компании, – забубнил Загорецкий. – Господи, какой же косноязычный мудак!..

– Интересно, какой текст у их гимна? – спросил я вполголоса.

– …интересам компании, во имя которых мы и работаем. – Сморчков потер переносицу, словно задумавшись. – Поэтому теперь многое изменится. Перемены не могут не наступить. И они наступят!



И перемены действительно наступили. Конкретно так, реально. Ответственно. Все продажи и управление объединенным ассортиментом были взяты Сморчковым под прямое управление. «Нематериальные поощрения», «бонусы» и «премии клиентам» отменены. Рекламную продукцию выделяли теперь после прямых переговоров новых бренд-менеджеров с клиентом. А главное – было покончено с откатами. Выделение баснословных маркетинговых бюджетов напрямую владельцам бизнеса превращало торговые подразделения «Крахт Тойз» в простых мерчандайзеров, от которых не требовалось договариваться с клиентами на местах. Все решалось между головными структурами. Рабочие отчеты и распределение задач между нашими подчиненными теперь контролировались супервайзерами и контролерами. Отчеты с магнитных карточек, отмечающих время ухода и прихода на работу, в конце каждой недели ложились на наши столы с требованием комментариев по поводу позднего прихода и позднего ухода (это также считалось подозрительным. Задерживаешься – значит не успеваешь, не успеваешь – значит бездельничаешь).

В нашем отделе появились три новых менеджера. Это были гладко выбритые и аккуратно причесанные типы с выпуклыми глазами, похожие на окуней. Наши ровесники, выглядевшие лет на пять старше из-за глубоких теней под глазами и продольных морщин на лбу, которые, казалось, вот-вот сложатся в рекламный слоган:

«Дом, работа, семья, коллеги – с двумя сим-картами ты успеваешь все!»

С нами они практически не общались, если не считать общением чисто деловые вопросы. Я даже не уверен, что знал их имена. Возможно, они и не представились. С обеда и на обед они ходили вместе и, по-моему, появлялись и исчезали из офиса в одно и то же время. Единственный вопрос, который у меня возникал по их поводу: берутся ли они за руки, выходя на улицу?

В коридорах повесили ящики «для связи с руководством по возникающим вопросам». Сначала я недоумевал, полагая, что такие «вопросы» можно задать по почте, но знаток человеческих душ Загорецкий объяснил, что наличие подобных ящиков выполняло визуальную функцию психической атаки. Ящики означали, что стучать отныне можно не стесняясь. Эти ящики и есть твоя «корпоративная вовлеченность».

В туалете появилась табличка, гласящая, что «минимальное время мытья рук должно составлять сорок пять секунд». Для тех кто с бронепоезда, мелким шрифтом ниже пояснялось, что мытье рук в течение более короткого времени не убьет бактерий, способных вызвать болезнь не только у вас, но и у ваших коллег, что нанесет корпорации ущерб в виде снижения производительности труда и в связи с оплатой больничных листов. Таким образом, закос от работы, произведенный путем массового заражения коллег мандавошками, был невозможен. Они учли даже это…

Наша хитроумная система воровства и безделья, столкнувшись с железобетонным фасадом по-настоящему жесткой корпорации, издала неприятный звук, скукожилась и обвисла, как воздушный шарик…



Тем временем денег становилось все меньше, а проблем вокруг все больше. По телевизору говорили, что начавшийся в США, а следом – в Европе экономический кризис будет мировым, но локальным, и это наводило на мысли о том, что либо у телевизора проблемы с географией, либо у меня – с головой.

Появилось ощущение, что окружающая среда усилила свое давление. Это проявлялось в разного рода подчас не связанных друг с другом вещах, как то: подорожание стройматериалов, увеличение толпы гастарбайтеров на Ярославском шоссе, обвальные, не по сезону, распродажи в гипермаркетах, разговоры о необычайной стабильности рубля. Один знакомый неожиданно получил отказ в выдаче автокредита, другому на один процент повысили ипотеку. Кому-то стали чаще звонить из банка, осведомляясь о следующем платеже за плазменный телевизор, хотя чувак исправно платил. В ресторане я краем уха услышал о волне увольнений в страховых компаниях, якобы связанной с ротацией кадров. Знакомый финансист в проброс заметил, что решил отложить поездку на море в январе, мол, «чего-то перспективы рынка неясны». Началось еле заметное падение биржевых индексов и увольнения в банках. Но страна, не отошедшая от новогодних каникул, все еще вяло реагировала на происходящее. Вместе с тем в воздухе витала какая-то скрытая угроза.

Неожиданно позвонила Лера, и мы болтали минут пятнадцать. Детали быстро стерлись, но поскольку диалог начался с поздравлений по поводу слияния, а закончился выяснением моих перспектив в новой компании, суть лежала на поверхности: узнать, не «поднялся» ли я случайно? Не встретиться ли нам? Как раньше, когда было так здорово! Выслушав в ответ сразу несколько причин, в силу которых наша встреча в ближайшее время невозможна, Лера жеманно попрощалась. Я отчетливо представил себе, как она закусила губу. То, что я больше не хочу с ней спать, осталось за гранью ее понимания. В ее системе координат мой отказ мог значить лишь одно: я резко сменил социальный статус. Следовательно, эту ситуацию необходимо развернуть в свою пользу. Как минимум трахнуть меня. На перспективу. Учитывая нестабильную финансовую ситуацию.

Дома начались нескончаемые разговоры о текущем моменте. То ли Света стала чаще смотреть новости, то ли в реалити-шоу стало больше экономических тем, но факт оставался фактом: даже в собственной квартире я не имел возможности уйти от биржевых котировок, прогнозов экономистов и роста цен на молоко.

Как мне стало известно от жены, все вокруг оказались буквально повернутыми на судебных процессах. Продюсеры судились со своими артистами, директора компаний с корпорациями, звездные жены со звездными мужьями. Предъявлялись иски, выставлялись счета, выдвигались обвинения в незаконном использовании торгового знака. «Все это к кризису, – комментировала Света, – перед кризисом народ начинает друг с друга бабки тянуть под любым предлогом». Кажется, ей сообщили об этом у Малахова.

Аня мельком обмолвилась о задержке выплат рекламных бюджетов крупным клиентом, чему я в тот момент не придал никакого значения, утонув в ее волосах. Любовь оставалась для меня единственным «дауншифтингом» в этой чертовой реальности.

Несмотря на то, что я пытался хорохориться, обстановка вокруг становилась все более депрессивной. Я просыпался с мыслями об Ане, продолжал день с мыслями о кризисе и ложился спать, размышляя о разводе. И о будущем, которое представлялось мне все более туманным.

В интернете мне попалась на глаза новая песня Ноггано. Хмурый ростовский самородок, никогда прежде не интересовавшийся экономической ситуацией, теперь вопрошал:

У нас тут ходит рамс за финансовый пиздос.Как у вас с этим вопросом, ебаный насос?

Одним на редкость погожим январским вечером, когда я ехал с работы (скорее всего) к Ане, радио поведало мне о том, как группа российских поп-исполнителей, коллективно перепевших какую-то западную песню и совместно с благотворительным фондом издавших ее, планировала вырученные от продаж деньги направить детишкам из детдомов с задержкой развития. По этому поводу они бурно радовались, но вскоре получили иск от одного из «мейджоров», обвинивших всю агитбригаду в незаконном тиражировании музыки, права на которую ей не принадлежат. И не имеет никакого значения, на что ушли полученные деньги. Вдогонку представитель «рекорд-лейбла» заявил, что ситуация с пиратством в России просто ужасна. И вслед за преследованием ресторанов, не платящих роялти за транслируемую в их помещениях музыку, преследованию по закону об охране авторских прав подвергнутся также те, кто исполняет чужие песни в караоке и на домашних вечеринках.

Из всего этого я сделал два вывода: а) копирайт отныне стал тотальным; и б) следует предупредить знакомых, что напевать в ванной опасно.

О надвигающемся кризисе больше не поговаривали. О нем говорили.



Новым директором по маркетингу стала сорокапятилетняя полька южнокорейского происхождения – Кристина Хе. Надо полагать, именно от мамы польки она унаследовала гренадерский рост и рано увядшие сиськи, а папа наделил ее копной иссиня-черных волос, напоминающих паклю, и лицо азиатского типа, чуть вдавленное внутрь. Вероятно, папе во время Корейской войны наступил на лицо хромовым сапогом советский офицер (не исключено, что папа Сморчкова), и это стало передаваться генетически. Учитывая то, что папа Сморчка на самом деле был офицером спецслужб, теоретически он мог близко знать и маму Кристины, участницу «Солидарности», которую он разгонял в 80-х (о чем Кристина любила напоминать нам, рожденным в «коммьюнистиской России»). Вот такой был в «Крахт Тойз» причудливый коктейль из человеческих судеб. Получилось ли намеренно, в результате работы по исследованию поколений, проведенной нашим HR, либо компания сама притягивала к себе морально-генетических уродов, мне неизвестно. Оставалось просто вслед за Булгаковым возгласить: «Как причудливо тасуется колода», блядь!

Кристина сразу прославилась тем, что после собрания в отделе логистики поспособствовала увольнению трех человек, которые не смогли ответить на вопрос, когда уже, fucking hell, на наш склад поступят рекламные стенды из Австралии, предназначенные для детских косметических наборов. Сотрудники пожимали плечами, хлопали глазами и пытались сказать, что мы не возим рекламных стендов из Австралии. За что и были уволены с формулировкой «недостаточное знание ассортимента и пренебрежение служебными обязанностями». Слушать про то, что наборы мы возили на самом деле из Австрии, никто не стал. Австрия, Австралия, who the fuck cares? Сразу вспомнился анекдот об одном президенте, уточняющем, как правильно пишется, Ирак или Иран.

Еще одной страстью Кристины была благотворительность. Сначала она пробила приказ об обязательном ежемесячном отчислении десяти долларов с каждого сотрудника в фонд Альберта Крахта (сокращенно ФАК) для помощи детям стран третьего мира (надо полагать, деньги шли исключительно на гробы маленьким невольникам, которых «Крахт Тойз» ежедневно уничтожала в азиатских потогонках).

Затем наступила эпоха «благотворительных вечеров», на которых устраивались аукционы по продаже барахла, а сборы перечислялись все тем же детям (так как суммы сборов были немалые, думаю, тратились они уже на рытье гигантских котлованов для детских братских могил. Что поделать – производство-то росло). Вечера проводились практически еженедельно, ставя на уши все департаменты корпорации. Всю неделю Кристина пулялась истеричными емейлами с обязательной пометкой «please respond urgently», которые приходили, как правило, часа в два ночи, в сопровождении эсэмэс-сообщений на телефон ответственного лица (гражданка Хе много времени проводила в перелетах между интернациональными офисами и перестала отдавать себе отчет в том, который сейчас час в России). После «почтовой комы», в которую она повергала департаменты, неожиданно, за сутки до мероприятия, выяснялось, что цвет благотворительных каталогов «недостаточно фисташковый», или шрифт текста «довольно примитивный», что, ясное дело, наносит ущерб имиджу корпорации. Все это переделывалось ночами, привозилось потом на место за пять минут до начала мероприятия и в конце вечера благополучно выбрасывалось на помойку.

Кристина приходила на такие вечера в странно скроенных платьях безумных, леопардовых расцветок, и в любое время года с голыми ногами (потомки корейских заготовителей риса и польских крестьян не ведают холода). Ее всегда окружали пекинесы – маленького роста девушки из маркетинга, привлекаемые, должно быть, для пущего контраста. Эти несчастные были бледны, забиты и вздрагивали от каждого взгляда Кристины. Но не увольнялись – то ли из-за хорошей зарплаты, то ли из-за приобретенного «стокгольмского синдрома».

«Вечера» проводились главным образом ради двух страстей Кристины – страсти знакомиться с «элитой», характерной для всех плебеев, сделавших карьеру, и страсти к молодым барменам, характерной для взбалмошных дам в преддверии климакса, отягощенного недоебом. Итогом вечера для Кристины становилась продажа пары картин «молодых талантливых авангардистов», обмен визитками с парой десятков депутатов и банкиров и съем очередного смазливого бармена/официанта. А пекинесы на следующее утро приступали к написанию многостраничного отчета о «новом шаге, укрепляющем имидж “Крахт Тойз” в глазах российского общества»…

И вот сегодня эта тварь читала нам лекцию о стимулировании конечного потребителя. После часовой пытки слайдами и диаграммами, сдобренными комментариями на ломаном русском, Кристина отпустила всех на «дьесяти минит кофе-брейк», после которого решила все же воспользоваться услугами переводчика в лице одной из своих пекинесов. Мадам Хе, которой, вероятно, долгие годы не давали спокойно спать лавры Шерон Стоун, или просто не давали, картинно закинула ногу на ногу, показав сидящим в первом ряду нижнее белье цвета фуксии, взяла микрофон и начала финальный спич на английском языке. Тема была «Креативные подходы к технике продаж».

– Идеализм любви – вот новый реализм делового мира! Нет ничего более ценного, чем любовь. В нашем случае это любовь родителей к своему ребенку. Ничто не доставляет родителям такой боли, как слезы ребенка, вызванные желанием новой игрушки. Как уже говорилось, главный объект воздействия нашей рекламы – ребенок. В отличие от родителей, он не может переключить программу, зачарованный красками и визуальным рядом рекламного ролика, и не будет самостоятельно искать опровержение информации о том, что «Динозаврик Джей» на самом деле станет его лучшим другом, – она метнула злобный взгляд на пекинеса, которая недостаточно синхронно переводила, – но одной рекламы недостаточно (hurry up, please, Helena). Главной движущей силой для побуждения ребенка к обладанию именно нашей игрушкой всегда будет внешняя среда. Именно на нее ориентирована программа «Наставник», в рамках которой представители концерна контактируют с воспитателями детских садов, заведующими игровых комнат и залов, старшими групп продленного дня. Основная цель программы – воспитание в детях чувства ущербности, вызванного отсутствием у ребенка «Главной Игрушки Дня». – Кристина перебросила ноги. – С помощью ненавязчивых шутливых фраз воспитателя, например: «Какой у Саши Динозаврик, это самая красивая игрушка!», или: «Ты заправлял свою постель дольше всех, ведь тебе не помогал Динозаврик, как Леше», или: «У тебя нет такого, как у них, Динозаврика, вот дети тебя и не взяли играть», можно вызвать у ребенка стойкое ощущение невостребованности, у… ущербности. – Пекинес запнулся и изменился в лице. Кристина еще раз испепелила ее взглядом.

– Какой кошмар! – довольно внятно сказал я.

– Это не кошмар, это мультинациональный маркетинг, – спокойно ответил Загорецкий.

– Я никогда не буду этим заниматься.

– Тебе это и не доверят, не волнуйся!

– Очевидно, что, услышав такое, ребенок приложит все усилия, чтобы родители приобрели ему игрушку, определяющую его положение в социуме, – затараторил пекинес, опустив глаза (неужели от стыда?!). – Таких детей сотни тысяч, воспитателей гораздо меньше – вот ваши настоящие клиенты! Подобная программа так же эффективна, как использование «чаек» для родителей. Очевидно, что мать, услышавшая в общественном транспорте громкий разговор своих сверстниц про «непромокающий зимний костюм для дочки, который стоит своих денег», поверит ему гораздо больше, чем телевизионной рекламе.

– Скажи жене, чтобы не ездила на метро, – улыбнулся Загорецкий.

– У нас нет детей, – тихо сказал я.

– Все равно.

– Кроме устных коммуникаций вы не ограничены в применении печатной продукции. Бесплатные учебники, по которым дети учатся математике, складывая мишек «Берд» или кукол «Лиза», делают их лояльными потребителями брендов «Крахт Тойз» гораздо быстрее, чем вся телереклама.

– Теперь надо сказать соседям, чтобы учебники проверяли, – буркнул я.

– Поздно, они по этой программе уже лет пять здесь работают.

– Коллеги! Я не случайно назвала этот тренинг «Нами движет мечта». Любая самая фантастическая идея может стать реальностью. Главное – использовать собственный креативный, нестандартный подход. Помните, что браслет из каучука, продаваемый теперь в сетях фаст-фуд с благотворительными целями, родился когда-то из проблемы уничтожения отходов при изготовлении каучуковых мячей.

– Ни фига себе! – синхронно выдохнули мы.

– Тридцать центов от продаж такого браслета идет на благотворительность, а семьдесят – прибыль розничного оператора и поставщика. Добавьте сюда экономию по утилизации. А отправной точкой стала всего-то мечта об оптимизации производства. Одним из ярких примеров нашей компании является пример Боба Роттена, директора по продажам в Восточной Европе. Как-то Боб смотрел религиозный канал, где шла речь о воспитании у детей любви к Библии. «А почему бы не сделать эту любовь понятной на ощупь?» – подумал Боб. Так в «Крахт Тойз» появилась серия веселых статуэток библейских персонажей – «Святые ребята». Скоро она появится и в России, с дополнительным нанесением сусального золота, учитывая специфику местного рынка!

– Господи, сделай так, чтобы мы все умерли раньше! – прошептал Загорецкий.

– Любовь и Мечта! Именно так! Любя – мы мечтаем! Мечтая – мы создаем будущее. Спасибо!

Раздались бурные аплодисменты. Присутствующие подскочили со своих мест и отчаянно лупили в ладоши. Материалы тренинга, бесспорно, являлись документом обвинения, но на лицах присутствующих это никак не отражалось. Никто не собирался бежать в прокуратуру или в комитет по защите потребителей. Для них это был еще один инструмент продаж.

Стоя в курилке с Загорецким, я продолжал негодовать:

– Нужно немедленно бежать отсюда!

– Куда?

– Куда угодно. Туда, где потребителей все-таки считают людьми, а из сотрудников не делают беспринципных мразей!

– А в больших корпорациях бывает такое? – сделал Загорецкий удивленное лицо.

– Значит, надо идти в маленькую компанию!

– Которая первой грохнется в начале кризиса. «Мечтая, мы создаем будущее», – передразнил Кристину Загорецкий. – Нечего, Саш, рассусоливать, нужно думать, как максимально безболезненно переждать здесь кризис.

– Уважаемые коллеги! Руководство компании напоминает вам, – нежно запел женским голосом динамик, висящий в курилке, – что время, отведенное на перекур, составляет пять с половиной минут. Сверьте часы.

– Непременно, – выдернул Загорецкий шнур из динамика. – Сука… как же я ее ненавижу…

20

Первой жертвой начавшихся сокращений пал Старостин. В департамент пришло еще трое новичков с рыбьими глазами. Мы с Загорецким понуро ожидали своей очереди. Наша с ним история заканчивалась довольно смешно. Мы чудом избежали подстав, пересидели всех, кого могли пересидеть, и победили всех, кого победить теоретически не могли. И наша победа носила отныне славное имя «Крахт Тойз». Мы опять стали часто посещать бесшабашные вечеринки, оставляя жалкие остатки нашего теперешнего жалованья на лоснящихся от пролитого спиртного и пахнущих духами местных шалав барных стойках. Мы стали больше пить.

После одной из таких вечеринок, попрощавшись с Загорецким, я стоял на улице и с интересом следил за развернувшейся у входа в бар полемикой.

У джипа «Тойота Раф 4» стояли два клерка в распахнутых пальто и энергично жестикулировали, переругиваясь. В конце концов один из них, обведя руками вокруг, заорал:

– Я добился всего этого сам!

Видимо, ввиду имелись: джип – 1штука, джинсы, ботинки, пуловер с v-образным вырезом, серое пальто в «лапку» – 1 комплект, бар «Риал Маккой», расположенный у него за спиной, и даже курящие у входа в бар потасканного вида первокурсницы в количестве пяти штук.

Саунд-треком ко всему этому безобразию звучала песня группы «Барто» «Скоро, скоро», которой последние недели подпевала, кажется, вся Москва. Подпевала, подпрыгивая на высоких стульях барных стоек, ерзая задницами в офисных креслах, потея в салонах кредитных «фокусов», дергаясь на пятничных домашних вечеринках и лобызаясь на диванах «фешн-кафе» и клубов.

Скоро все ебнетсаааааааааааа,не успеешь опомнитьсаааааааа!Скоро все ебнетсаааааааааааа,не успеешь опомнитьсаааааааа! —

неслось отовсюду.

Только успела смотаться в Европу,Вернулась домой – уволили в жопу.И вот уже сотни таких же, как я,Сосем как одна большая семья, —

вторил хор карьерными губами московских секретарш, пиарщиц, креативщиц и туроператоров, подвывал надрывными от избыточного оптимизма голосами старших сейлс-менеджеров, супервайзеров, кикаунтов, девелоперов и финансовых контролеров. Каждый из поющих почему-то полагал, что эта песня не про него, а «про того парня».

Сначала казалось, что все это ненадолго. Обычный рыночный спад, за которым последует неминуемый подъем. Доллар вырос на два рубля, и всех это только забавляло, несмотря на то, что медиа-среда была наполнена стенаниями о надвигающейся катастрофе. Мы считали это обычной паникой, а в офисных кругах распространялась оптимистичная версия о том, что кризис затронет только банки и инвестиционные компании, помиловав торгашей. Начался тотальный обвал биржевых индексов, а доллар вырос еще на полтора рубля, но большая часть всех нас получала долларовую зарплату в рублевом эквиваленте, поэтому планктон ответил финансовому кризису «антикризисными вечеринками». Средней руки бары, небольшие клубы, пивняки и караоке забились менеджерьем. Места нужно было бронировать чуть ли не за неделю. Мы танцевали на барных стойках, срывали рубашки с себя и своих подруг, мы накачивались недорогим алкоголем и все отчаяннее ныряли в отчаянное веселье. Мы брали пример с более состоятельной прослойки, которая упивалась двенадцатилетним виски «Dewars» и шампанским «Ruinart» в местах типа «Рай», «Китчкок», «Опера» и «Сохо румз». Начался традиционный русский пир во время чумы. Веселье было не остановить. Жизнь продолжалась в пьяном угаре.

Через неделю катастрофически упала цена на нефть. Банки стали рушиться один за другим, и правительство не успевало вбрасывать в топку кризиса поленья похудевшего Стабфонда. Банкротились инвестиционные фонды, девелоперы, строительные и страховые компании. Поговаривали о банкротстве «Миракс-групп» и РБК. Начинался кризис неплатежей.

Потом стали рушиться сетевые ритейлеры. За ними торговые компании. Пошли первые увольнения. Сначала увольняли знакомых твоих друзей, потом самих друзей, и вот уже первые ласточки начали вылетать из гнезда твоей корпорации. Зарплату зафиксировали по курсу двадцать пять, несмотря на то что доллар неуклонно полз вверх. Потребительская корзина заметно дорожала.

Тем временем на мою почту ежедневно приходили «внутренние рассылки», сообщающие об очередных «экономных решениях». Отмена бонусов, отмена оплаты мобильной связи, замораживание корпоративной страховки, отмена дотаций на офисную столовую с одновременным удорожанием питания. Последней пала крепость офисного чая и кофе. Теперь его рекомендовалось приносить из дома. Мы обреченно ждали циркуляра по туалетной бумаге.

Каждая неделя начиналась с новости о том, что такому-то отделу предписывается в недельный срок сократить свой штат на столько-то единиц. Sales пока никто не трогал, ведь мы приносили деньги. Но чем хуже платили наши клиенты, чем быстрее они схлопывались, тем неотвратимее надвигалась наша очередь. На последнем собрании торговых структур было объявлено, что до конца весны наша численность сократится на сорок процентов. «Каждый из вас может завтра оказаться на улице, – с сожалением констатировал Филинов. – Мы вынуждены пойти на такой шаг, чтобы корпорация осталась жить. Чтобы вам было куда вернуться, – лицемерно добавил он. – Мы находимся на военном положении. Мы ищем новые ресурсы во имя жизнеобеспечения корпорации». И это было чистой правдой. Пять уволенных сотрудников склада с общей годовой зарплатой в сорок две тысячи долларов являлись тем самым ресурсом, который позволил пяти топ-менеджерам продолжать свои мобильные разговоры, обходившиеся компании в девяносто тысяч в год…

«Антикризисные вечеринки» закончились так же внезапно, как и начались. Бары и караоке опустели. Кафе и пивбары стремительно умирали. Встречаясь в редких теперь местах общепита для среднего класса, мы смотрели друг на друга как на живые трупы, задавая один и тот же вопрос: «Ты как?», внутренне сжимаясь от страха получить ответ: «Уволили», – означающий, что снаряды рвутся все ближе и ближе к тебе.

Из новостей меня интересовали только курс валют и прогноз на будущее. В отчаянии я пытался читать между строк, хотя и ни черта не понимал в экономике: насколько будет хуже и есть ли свет в конце этого тоннеля? Я серфил сеть, читая истории про увольнения, или рассказ о посещении банка, поднявшего ставку, или предупреждения о грядущем сокращении зарплат. Мой интернет стал Сетью Обреченных. Я пытался хоть в каком-то, пусть самом непосещаемом блоге, уловить надежду, что все это скоро кончится. Надо потерпеть месяц, два, три – и все образуется. Но ничего подобного на глаза не попадалось. Каждая страница вопила: завтра это может случиться с тобой. Непременно случится. Не может не случиться. Страх ожидания переполнял нас.

Но просто держать в страхе было недостаточно: в нас еще ежедневно возбуждали чувство стыда.

С одной стороны, новое руководство не уставало напоминать, в каком сложном положении была наша компания перед слиянием: низкая прибыльность, падение оборотов, неразбериха в бухгалтерской отчетности, отсутствие четкой стратегии, разобщенный и дезориентированный коллектив, слабые кадры, воровство, коррупция, разгильдяйство… И во всем этом были виноваты мы, менеджеры. Базовая прослойка любого бизнеса. И теперь именно мы, а не получившие солидные барыши прежние акционеры и топ-менеджмент, должны постоянно помнить об ответственности за содеянное. Осознавать ошибки, раскаиваться и стараться их искупить. Конечно, речь идет только о тех, кто останется. Ведь большую часть персонала придется отправить на улицу. Во-первых, из-за вышеуказанных ошибок, во-вторых, из-за финансового кризиса, в-третьих, – из-за финансового кризиса.

Мы пытались убежать от всего этого в сеть, обратиться к телевизору, но там нас поджидала другая сторона – общество. По телевизору народу рассказывали о запредельной стоимости социальных пакетов для офисных сотрудников, льготных кредитах, льготных ипотеках, безлимитных тарифах мобильной связи, умопомрачительных представительских расходах, корпоративах стоимостью полмиллиона евро, гигантских годовых бонусах и неприличных зарплатах. Конечно, резюмировал телевизор, при такой расточительности все это не могло не закончиться кризисом. Офисный житель – вот истинный виновник случившегося.

И благодарный за указание на пойманного с поличным вора народ отвечал телевизору взаимностью. Когда ты ехал в метро, окружающие принимались на повышенных тонах обсуждать «корпоративных бездельников, просравших страну», и «правильно, что их наконец в шею погнали». Когда толкался в пробках, тебя норовил подрезать любой хач-бомбила или водитель маршрутки, не забывая при этом бросить в открытое окно: «Машину купил, права купил, а водить не купил, менеджерье поганое!». Интернет буквально сошел с ума. Блоги, форумы, левацкие сайты пестрели главным лозунгом года: «ВЕШАЙСЯ, ОФИСНЫЙ ПЛАНКТОН! ТВОЕ ВРЕМЯ УШЛО» и «УБЕЙ МЕНЕДЖЕРА!». Бастионы офисных жителей, такие, как, например, «Одноклассники» или «ЖЖ» ежедневно взрывались тысячами сетевых баталий. Люди заходили на наши форумы, личные «стены» и дневники, чтобы, глумясь, сказать о том, что наши кредитные машины, квартиры и плазменные телевизоры завтра отнимут, нас выкинут на улицу, и мы превратимся в бомжей, живущих в картонных коробках.

И неважно, что львиная доля всех этих внезапно обретших правду чуваков оказывалась нашими ниже оплачиваемыми коллегами. Всем было плевать, что корпоративы, бонусы и огромные зарплаты не имели к «планктону» никакого отношения, и эти чрезмерные траты обогащали лишь верхушку. Никого не волновало, что вся вина среднестатистического менеджера среднего звена состояла в его глупом стремлении соответствовать: коллегам, начальству, корпоративной этике, образу преуспевающего человека, который вдолбили в наши головы СМИ. Глупость и пресловутое общественное мнение толкали его набирать потребительские кредиты, платить гигантские проценты по кредитным картам, услужливо втюханным банками, приобретать машины в псевдо-беспроцентную рассрочку, покупать квартиры по фантастически невыгодной ипотечной системе и в результате еле сводить концы с концами.

Никто не вспоминал, что еще несколько месяцев назад все гребаное общество верещало лишь одно: «Потреблять! Потреблять!! Потреблять!!!» Об этом кричали СМИ, умоляли интернет-рассылки, заклинали радио и журналы. Потребление стало национальной идеей. Даже больше, чем национальной, потому что само понятие «нация» стерлось. Казалось, на ее место пришел один большой рынок. И наши сегодняшние гонители, мечтательно раскрыв рты, следили за новым героем – МЕНЕДЖЕРОМ СРЕДНЕГО ЗВЕНА.

Теперь они злорадно хихикают, читая, как банки повышают кредитные ставки, замораживается строительство новых домов и отбираются взятые в кредит авто. Смеются, истово крестясь и благодаря судьбу за то, что им так повезло. Они не успели влиться в наши ряды, и теперь им, в отличие от нас, нечего терять, ведь у них ничего и не было. Все дружно отмежевались от корпоративного клерка и объявили себя «честными тружениками» (интересно, что скрывается за этим определением?). Общее счастливое вчера перестало существовать. О нем предпочли стыдливо забыть. Война началась. «РАБОЧИЙ КЛАСС ИДЕТ В РАЙ!» – вот был ее лозунг.

Они еще не поняли, что сокращения неминуемо начнутся на заводах и фабриках, задержка зарплаты целым паркам водителей маршруток станет привычным явлением, повысятся цены на продукты, электроэнергию и квартиры. Банки вдруг вспомнят об их еще вчера никого не волновавших копеечных кредитах на стиральные машинки и телевизоры. А крупнейшие российские и западные концерны объединятся в картель, и толстомордые кроты станут рассказывать с экранов о необходимости консолидации нации перед лицом кризиса, о необходимости затянуть пояса. Пояса действительно затянут – выбрасывая людей на улицу без компенсаций, увеличивая рабочий день без доплат и урезая и без того нищенское жалованье. Уже завтра банды озверевших, покинувших замершие стройки гастарбайтеров начнут грабить и насиловать их жен, как сегодня, под всеобщее улюлюканье, они делают это с нами и нашими женами. Но это случится завтра. А сегодня они рукоплещут ежедневным новостным заголовкам:

Первая волна увольнений оставила за бортом более полумиллиона менеджеров.Банки начинают охоту за неспособными выплатить ипотеку.Автосалоны объявили войну задержавшим ежемесячные выплаты по кредитам.Менеджер повесился, узнав, что банк поднял кредитную ставку до семнадцати процентов.В Москве дефицит метел: миллионы менеджеров готовятся переквалифицироваться в дворники.

Москва постепенно тонула в панике и страхе, и «замороженная» башня Федерации взирала на все происходящее, грустно мигая неоном своих огней, как недостроенное напоминание о всеобщей беспечности и самовлюбленности, которые остались в прошлом. На заброшенной стройке рядом с «Федерацией» постоянно тусовались кутавшиеся в лохмотья таджики, угрюмые хохлы, нервные киргизы и прочие настоящие москвичи. Теперь они были нашим будущим…

А разномастное менеджерье неожиданно осознало себя классом, консолидировавшимся против остального общества. Это порождало еще больше ответной ненависти, выталкивало нас в экстремизм…



– Есть, – крякнул Длинный, разбивая боковое стекло серебристой «девятки», – готово!

– Моя тоже, – ответил я, выглядывая из-за болотного цвета «Нивы». – Тряпки давайте!

От крайнего подъезда «хрущевки» отделилась тень и, пригнувшись, побежала вдоль длинного ряда припаркованных у детской площадки машин, раздавая участникам пропитанную горючкой ветошь.

– На третий палец, – тихо сказал Загорецкий, поднимая руку вверх, и Боцман шустрее задвигал рукой с аэрозольным баллончиком, заканчивая свои художества.

Загорецкий согнул указательный палец, и мы, синхронно запалив тряпки, начали бросать их в салоны. Вскоре семь охваченных языками пламени автомобилей освещали выведенную красным надпись на асфальте:

РАБОЧИЙ КЛАСС ИДЕТ В РАЙ. ПЕШКОМ.

Завыли сирены сигнализаций. Начали открываться окна квартир. Двор, еще несколько минут назад погруженный в глубокий сон, ожил и наполнился криками, хлопаньем дверей и топотом. Но мы всего этого уже не слышали. Семерых одетых в деловые костюмы молодых людей с портфелями и папками в руках ноги сами несли к метро «Речной вокзал».

В дальнем конце аллеи, начинающейся у метро и прорезающей парк Дружбы до Флотской улицы показались мутные фары.

– Интересно, кто это ночью по парку на машине разъезжает? – хмыкнул Боцман.

– Да хачи с рынка, бухие! – предположил Теркин.

– Оборзели вконец! – кивнул Длинный, сплевывая.

Машина тем временем ускорилась и доехала уже до середины парка. Фары ярко осветили нас, и я подумал, что семь человек в костюмах, бредущих по пустой дороге, не могли не привлечь внимание водителя и пассажиров авто.

– Менты! – бросил Загорецкий, разглядевший наконец машину. – Валим!

Слева от нас тянулся невысокий забор детского сада, через который мы и перемахнули один за другим. Я быстро оглянулся на дорогу, где, взвизгнув тормозами, остановился бело-голубой ментовский «жигуль». Послышалось хлопанье дверей.

– Разбегаемся порознь! – крикнул Загорецкий. – В разные стороны!

Мы вдвоем побежали вперед, к противоположному забору, быстро перелезли через него и двинулись в проход между двумя стоящими рядом домами. После детской площадки мы оказались перед высокой шестнадцатиэтажной башней светлого кирпича. За ней шумело никогда не умолкающее Ленинградское шоссе.

– Тачку поймаем? – предположил я, но развить идею не успел. Нам оставалось выйти из-за кустов на дорогу, идущую параллельно Ленинградке, когда сзади послышался звук мотора, и мы, не оглядываясь, рванули вправо, за дом. Нас все-таки успели заметить. Раздался топот, короткие команды и окрики «Стой!»

Мы бежали через кусты, школьные дворы, помойки. Бежали не оглядываясь и не говоря ни слова. Мы слышали только собственное тяжелое дыхание и буханье сердца где-то там, в животе. Минут через пятнадцать, поняв, что погоня отстала или потеряла нас из виду, мы упали, задыхаясь, на расшатанную, припорошенную снегом скамейку.

– Чуть не поймали! На пару минут раньше бы приехали, и все!

– Это та же тачка была?

– Думаю, нет. Облава. Они несколькими машинами район прочесывали.

– Интересно, ребята отвалили?

– Завтра узнаем. Слушай, я представил себе лица этих работяг, которые выбежали в исподнем свои «помойки» тушить. Знаешь, я каждый раз об этом думаю. Об их тупых, растерянных лицах…

Он закрыл лицо руками, трясясь от смеха. Он ржал долго, заливисто. Его истерика передалась и мне. Мы смеялись в голос, развалившись на скамейке и запрокинув головы в небо. Это был смех безысходности. Смех людей, у которых в жизни не осталось ничего веселого. Смех экстремистов от отчаяния.

Минут через двадцать мы стояли на площади у метро «Водный стадион» и болтали с ментом лет сорока пяти.

– И чо, поймали?

– Да какой там! – Мент махнул рукой. – Облавы каждую неделю, а толку нет. Сегодня опять на районе семь тачек сожгли. Два часа назад.

– Вот суки какие! – с чувством сказал Загорецкий. – Собственными руками бы душил ублюдков!

– Говорят, молодая шпана. Ну, гопники, или типа того. Такие дети пошли…

– Им же заняться нечем после школы! – посетовал я. – А родители бухают.

– Мы сегодня у телок тут одних подвисли и видели из окна, как ваши тачки рассекали, – посерьезнел лицом Загорецкий. – Я еще подумал, чего случилось-то?

– А это где, у телок? – внезапно проявил бдительность мент.

– Да тут, рядом, – махнул в сторону домов Загорецкий. – На Флотской.

– Ясно, – как-то обреченно выдохнул мент. – Ладно, мужики, пойду работать. Удачи!

– И тебе, – сказал я.

– Дети плохие! Вы подумайте! А кто, сука, их нарожал-то в 1992-м? Я? Или он? А родители, можно подумать, лучше, – возмущался Загорецкий, когда мент ушел. – Главное, всегда запоминай улицу, на которой «работаешь». Вот для таких случаев. Менты, как правило, свой район знают хуже тебя.



Это случилось в начале февраля, когда Загорецкий впервые кинул мне ссылку и пароль на сайт www.front2009.ru. Ярко-красная страница с логотипом, на которой клерк, держащий двумя руками японский меч, разрубает компьютер, и слоганом:

СОЮЗ КОРПОРАТИВНЫХ САМУРАЕВ

На сайте было все – форум для общения, хроника незаконных увольнений, советы по борьбе за свои права в случае задержки зарплаты, сокращения штатов и прочих падавших на наши головы неприятностей. Руководил сайтом человек с никнеймом Том и еще пятерка близких к нему людей. На сайте образовались сообщества по сферам деятельности: торгаши, банкиры, страховщики, продавцы электроники.

Начиналось все весьма невинно. Сначала мы просто делились своими проблемами в сети, потом стали встречаться в барах, обсуждая ответные атаки на форумы интернет-гопников, которые постепенно выживали нас с «Одноклассников» и из «ЖЖ». Но чем сильнее был общественный негатив, чем чаще мы слышали в свой адрес оскорбления в транспорте, подъездах и на улицах, чем больше наших коллег получали письма, уведомлявшие, что в их услугах больше не нуждаются, тем сильнее в нас закипала злость.

Сначала «акции сопротивления», как мы их называли, носили локальный характер: на форуме время от времени появлялись сообщения о том, что посетители сайта обрушили локальную сеть в своем офисе, или измазали краской лобовые стекла такси, припаркованных в их дворе, или парализовали на день службу логистики, взломав программу, распределявшую заказы по машинам.

Потом акции стали жестче – спущенные колеса и разбитые стекла машины ненавистного HR-менеджера или вдребезги разнесенный сервер на предприятии. Но настоящим катализатором движения стала новость о появлении картеля.

В один прекрасный день СМИ радостно сообщили, что «в целях консолидации перед лицом кризиса» тридцать ведущих компаний крупного бизнеса объединились в союз под названием «Картель30», который, как сообщалось в пресс-релизе, «готов стать системой, помогающей государству выйти из периода экономической нестабильности и сохранить максимальное количество рабочих мест». Через неделю в союз вошли еще двадцать компаний, в том числе наш «Крахт Тойз», а еще через неделю картель пролоббировал в Госдуме поправку к трудовому законодательству, позволяющую сокращать сотрудников без выплаты компенсаций. Поправка носила «временный» характер, и вводилась для того, чтобы компании «не утонули под бременем исков со стороны сотрудников».

Пресс-секретарь картеля нес такую же ахинею, как наш Сморчков:

– Мы ставим перед собой задачу сохранения экономики страны. Сохранения корпораций. Затем, чтобы вам было куда вернуться.

Общество в лице трудящихся заводов, фабрик и госпредприятий, которых телевизор заверил, что их это не коснется, долго и продолжительно аплодировало, поливая помоями «менеджерье».

В ответ на эту «справедливую антикризисную меру» мы начали действовать. Мы жгли машины в Бутово, Марьино, Орехово-Борисово, Текстилях и Химках. Мы сжигали дотла ВАЗы, «Лады», «Шеви-Нивы» и прочие развалюхи гребаного пролетариата. Мы утверждались как класс.

Раз в неделю в разных концах Москвы наша группа вела «огненную герилью». Деловые костюмы и портфели в руках служили отличной конспирацией. Как правило, нас даже не останавливала милиция. В прессе распространилась легенда о таинственных подростках-«пироманьяках». Мы злорадно подхихикивали. Но ничего, кроме этого, акции не приносили. Ничего, кроме еще большей злости и ощущения собственной беспомощности. Ни у кого не хватало смелости брать на себя ответственность за поджоги. Ее не то что не хватало – ее не было…



Однажды в пятницу курилки наполнились слухами, почерпнутыми из «надежных источников в сети», о том, что в понедельник доллар будет стоить на пять рублей дороже. После обеда тысячи клерков бросились осаждать банкоматы. Это продолжалось все выходные. В банках образовались длинные очереди, жалящие слух телефонными разговорами, что «доллары кончились даже в Сбербанке». Неудивительно, что чертова паника подтянула к понедельнику доллар к очередной рекордной отметке.

Со вторника поползли слухи, что вот-вот в банкоматах закончатся и рубли. Я не боялся смотреть в сторону банков: свою карту я обналичил еще в четверг. Но это ничего не меняло.

Страх стал основой нашего существования. Он подступает незаметно. Сначала ты боишься обсуждать корпоративную политику по сокращению зарплат, потом боишься общаться с коллегами, чьим отделам грозит сокращение, потом боишься общаться с друзьями уволенных. Потом ты боишься даже заговаривать о своей компании с незнакомыми людьми. Потом страх как будто исчезает. Ты привыкаешь к нему, как привыкают к трущей ногу обуви. Ты перестаешь различать, где, собственно, кончается страх, и где начинаешься ты. Потому что тебя вроде как и нет. Есть только твоя корпоративная солидарность.

Сотрудник расформированного отдела внутренней логистики, кажется, его звали Егор, попытался выброситься из окна. Это случилось в тот момент, когда мы с Загорецким и кем-то еще возвращались из столовой. На наших глазах он разбежался по длинному коридору, зажмурился, пригнул голову, выставил вперед руки и… распластался по стеклу огромного офисного окна, неизвестно когда замененному на ударопрочное. Удар был таким сильным, что он, кажется, потерял сознание и сполз по стеклу, как какое-нибудь насекомое. Через минуту на месте были сотрудники эсбэ, которые подняли его под руки и поволокли по направлению к лифтам. Мы стыдливо отвернулись и постарались раствориться в своих пеналах, будто нас тут и не было. Уходя вечером домой, я обратил внимание, что на стекле не осталось даже царапины. Будто никто не скользил по нему на пол, оставляя за собой две кровяных дорожки из разбитого носа. Будто и Егора этого не было. Я поймал себя на том, что меня беспокоит не судьба Егора, а то, что в тот момент кто-то мог меня там видеть…



Однажды субботним вечером, стремительно напившись, я поделился всем этим с Аней. Я рассказал, как каждое утро, войдя в пенал, быстро подхожу к своему рабочему месту, снимаю пальто, вешаю его на вешалку и пристально всматриваюсь в лица коллег. И только после того как удостоверюсь в отсутствии на их лицах участливости, позволяю себе посмотреть на свой рабочий стол, понимая, что на его поверхности еще не лежит фирменный бланк с тем самым текстом.

Шепотом, будто говоря сам с собой, я рассказывал ей, что уже не вижу, как потеют подмышки моих соседей по офису, если в их почте обнаруживается письмо из HR. Я этого не вижу. Достаточно того, что я это чувствую.

Я тряс ее за руку, говоря о том, что все мы теперь чувствуем. Что завтрашнего дня нет или почти нет. Что даже алкоголь перестал действовать, а на наркотики не хватает средств и силы духа.

Она сидела на диване, обхватив руками колени, и испуганно смотрела на меня. И я не мог оторваться от этих глаз. Я всматривался в них, будто пытаясь найти ответы на все вопросы. Утонуть в этом Балтийском море. Уйти на дно, спрятаться, переждать, пока все не кончится. Я ощущал себя маленьким, потерявшимся ребенком. Не знавшим, к кому обратиться за помощью и стоит ли обращаться вообще. А ее голос звучал будто за кадром:

– Тебе нужно перестать жить в этом страхе. Бросить все и уйти…

– Куда? – отвечал чужой голос.

– Все равно куда. Попытаться начать делать что-то другое.

– У меня нет сил.

– Тебе стоит хотя бы попробовать, у тебя получится.

– Не уверен, я ничего не вижу впереди.

– Господи, какие у тебя голубые глаза! – сказала она, гладя меня по волосам, а я хотел было ответить, но запнулся на полуслове. – У тебя удивительные глаза… у нас все получится. Все будет хорошо.

– Я люблю тебя, я не могу без тебя жить, – повторял я как заклинание. – Я хочу быть с тобой…

Всю ночь я провел у нее. Впервые за последний год. Без «официальных увольнительных», без заранее подготовленного плана и алиби. Я спал совершенно спокойно, словно не было страха и депрессии. Я поверил в то, что следующее утро станет началом новой жизни. Я уйду. Отовсюду. Я принял это решение. Я больше никогда не вернусь в свое вчера.

Моей воли хватило ровно на двенадцать часов. В три двадцать пять следующего дня я снова пересек порог своего офиса. А в двадцать один десять приехал домой…



В конце февраля, в виду финансового кризиса, входящие в картель корпорации сделали совместное заявление о сокращении зарплаты по отраслям. В заявлении говорилось о том, что «это лишь первый этап сокращения зарплаты ввиду того, что мировой кризис все сильнее сказывается на российском рынке». Если не произвести такое сокращение, «лидеры отраслей отечественного бизнеса задохнутся, похоронив под собой экономику страны». Нам в очередной раз рекомендовалось «потуже затянуть пояса». Рубль по отношению к доллару упал до отметки сорок пять, о евро даже не вспоминали.

Машины в московских дворах стали гореть чуть ли не ежедневно. Подобные поджоги начались в Питере и Казани. «Фронт2009» впервые взял на себя ответственность за сожженные машины, обозначив эту акцию как протест менеджеров против незаконных действий корпораций и СМИ, направивших против них народное недовольство. Несмотря на то что заявление «Фронта» было выложено в открытом доступе и разослано всем телеканалам, медиа-ресурсы буквально на следующий день сообщили, что милиция вышла на след банды «подростков-пироманьяков». Все каналы передали репортажи, в которых было рассказано об этих детях и их тяжелой жизни на окраинах больших городов и дан снисходительный комментарий о том, как «общество должно помочь тяжелым подросткам социализироваться». Мы были в отчаянии.

Клерки московских компаний продолжали тихо роптать, но не были готовы к конкретным действиям. Сподвигнуть этих людей принять участие в собственной судьбе могло лишь одновременное блокирование по всей стране доступа на «Одноклассники. ру».

Двадцать пятого февраля Том, лидер «Фронта» впервые обратился к посетителям сайта с предложением начать всероссийскую забастовку менеджеров. Эта идея быстро стала темой для анекдотов. Всерьез говорить об этом просто боялись…

21

– Нашей корпорацией было инвестировано в новые производственные линии более двадцати пяти миллионов долларов. – Кажется, переводчица сама была шокирована названной цифрой. – Просторные помещения, самое современное оборудование, очистные сооружения, не допускающие загрязнения атмосферы. Здесь, в «Крахт Энтерпрайзис Солнцево» в очередной раз воплотился в жизнь наш корпоративный девиз: «Производить лучшее. Для человека. Для природы». Мы создали здесь более тысячи рабочих мест, и наша идеология – комфортное ведение бизнеса, ведь сотрудники концерна, помимо высокой оплаты труда и социальных пакетов…

Кристина говорила безостановочно, попеременно указывая на три огромных производственных корпуса из стекла и алюминия, розарий, через который шла дорога от столовой до проходных, маленькие белые электрокары, сновавшие по территории, а переводчица старалась сохранять видимое спокойствие, но широко раскрытые, изумленные глаза ее выдавали. Честно говоря, гости равнодушными тоже не оставались. Перешептывались между собой, присвистывали, услышав очередную цифру. Некоторые даже просили Кристину разрешить сделать пару снимков мобильным телефоном, на что та великодушно соглашалась, всякий раз напоминая, что нарушает корпоративное законодательство. Она сияла, эта переросшая лошадь Пржевальского. Еще бы, ведь ее звездный час только начинался!

– Как говорят в России, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, поэтому приглашаю вас войти. – Кристина театрально махнула рукой, и группа из десяти топ-менеджеров крупнейших российских дистрибуторов игрушек поспешно засеменила вслед за ней. Процессию замыкала переводчица, двое из отдела планирования производства и я, взятый на экскурсию в качестве нового члена команды «Крахт Тойз».

Помещение сборочного цеха больше напоминало лабораторию по созданию сверхоружия из футуристических фильмов. Светлое, хорошо кондиционируемое, просторное пространство прямоугольной формы, по периметру которого проходил конвейер. За лентой человек сто рабочих в белых халатах, шапочках и латексных перчатках, проверяли игрушки на наличие внешних дефектов и упаковывали их на противоположной стороне в коробки.

– Это финальная стадия производства, проверка и упаковка кукол премиум-класса «Хелена». Здесь продукция проходит аттестацию и финальную сборку. Следуя более чем столетним традициям нашей корпорации, последний этап производства делается вручную. – Кристина подняла руку вверх, приветствуя рабочих, затем взяла одну из кукол с конвейера. – При создании наших игрушек мы не используем токсичные краски или материалы, способные вызвать аллергию у детей. Наши рабочие носят стерильную одежду. И хотя конкуренты говорят о слегка завышенной, на их взгляд, цене на нашу продукцию, – Кристина послала присутствующим самую теплую из своих улыбок, – разве уместно говорить о высоких затратах на производство и контроль за качеством, когда речь идет о здоровье наших детей?

Мне показалось, что ее глаза увлажнились. Дистрибуторы одобрительно захлопали в ладоши.

– И еще один немаловажный факт. Сегодня, в век низкокачественных азиатских подделок, заполонивших рынки, мы – одна из немногих компаний, твердо следующих трудовому кодексу России. Мы не используем труд нелегальных эмигрантов. Все наши сотрудники – высокооплачиваемые профессионалы экстракласса!

Аплодисменты зазвучали было снова, но затихли, заглушенные журчащей мелодией из динамиков. Эта музыка была похожа на микс из добрых мелодий из советских мультфильмов, сдобренных электронными семплами, и, что не исключено, спродюсированный самим Тимбалендом.

– Прошу прощения, это сигнал, означающий, что начинается обед. – Она снова чарующе улыбнулась. – Работники производств нашей корпорации имеют часовой перерыв на обед и десятиминутные брейки каждый час. Рабочий день, разумеется, длится восемь часов. И никаких ночных смен. Социальная ответственность для нас не пустое словосочетание.