Полномочный помощник подробно доложил обо всех перемещениях и действиях нового Субкоменданта за последний день. Приняв рапорт, Главнокомандующий Каул кринну ава Дэно вразвалку прошелся по своей просторной комнате. Его поза выражала подозрение — выражала грубо, но именно это доставляло ему особенное удовольствие.

Мастеров поз кочена Дэно, которые когда-то обучали Каула, это зрелище повергло бы в ужас. Однако Главнокомандующий уже давно обнаружил, что вульгарные позы как ничто другое помогают снять напряжение. Когда он находился в обществе других джао, малейшее его движение отвечало самым высоким стандартам. Но наедине с собой он все чаще позволял себе расслабиться.

Возможно, причиной тому была необходимость постоянно иметь дело с туземцами. Эти дикари имели весьма смутное представление о Языке тела и лишь небольшое число стандартизированных поз. Неудивительно! Ведь столь же смутное представление они имели и об обучении и воспитании. Их лети росли сами по себе, обучались самостоятельно и выходили ясизнь с тем, чего успевали нахвататься. Так можно ли надеяться, что когда-нибудь они научатся вести себя пристойно?!

Главнокомандующий рухнул в кресло и мрачно уставился на голографическую карту галактики, на которой отображались последние передвижения Экхат. Карта медленно вращалась над столом. Системы, в которых шла война, мерцали красным. Те над которыми нависла угроза вторжения, были обозначены синим, а янтарным — те, куда Экхат пока не добрались. Пока. И снова плохие новости — в последнее время других не поступало. Если Свора Эбезона не пришлет помощь в ближайшее время, то этой звездной системе конец. Каул пока тешил себя надеждой, что Гончие все-таки подоспеют вовремя и сумеют создать перевес. На систему Земли, потенциальный источник ресурсов, тоже поначалу возлагали надежды… которые так и остались надеждами из-за упрямства туземцев. Про флот джао и говорить не приходится: война с Экхат идет на многих фронтах, и эскадры рассеяны по всей Галактике.

Но какой смысл размышлять о том, что ты все равно не в состоянии изменить? Сейчас появилась еще одна проблема — его новый заместитель, ава Плутрак. Юноша ведет себя очень странно. Говорят, что он — намт калшти, или, во всяком случае, из тех, кого называют «перспективным». Но почему он так много времени проводит в компании людей? Этого Каул никак не ожидал. Несомненно, Плутрак прислал его сюда повредить репутации Нарво. Но как Эйлле кринну ава Плутрак собирается расширять связи своего кочена, если почти не общается с другими джао?

При этом его фрагта выглядел вполне достойно. Может быть, они послали сюда этого юнца вовсе не для того, чтобы унизить Нарво? Возможно… Каул поймал себя на том, что стискивает кулаки в порыве постыдного злорадства. Возможно, его не послали, а сослали на Землю, потому что он не оправдал их ожиданий. Возможно, он не смог или не захотел соответствовать высоким стандартам Плутрака. Возможно, старейшины решили, что единственная для него возможность принести пользу — это отправиться на беспокойную Землю, ВДе Нарво сотрет его в порошок. Можно не сомневаться, что после такого прецедента конфликт двух коченов перейдет в форму открытого столкновения.

Нет… Нет. Здесь что-то не так. Подобная тактика совершенно не в стиле Плутрака — слишком просто, слишком прямо. Скорее, так стал бы действовать Нарво и почти наверняка — Дэно. Родной кочен Каула был последователем основной доктрины Нарво: если есть возможность — не искать окольных путей. Именно поэтому эти кочены так часто становились союзниками.

Каул вновь зашагал по комнате.

Каким образом можно использовать эту ситуацию с пользой для Дэно? В настоящий момент Эйлле — единственный отпрыск Плутрака на планете. Но можно не сомневаться: отпрысков многочисленных коченов, входящих в Плутрак, можно встретить повсюду, на всех постах… в том числе и самых высоких. Так и должно быть у многочисленного и славного кочена.

Если Эйлле постигнет неудача, Плутрак будет об этом немедленно извещен, причем по неофициальным каналам. И тогда не исключено, что старейшины поверят словам Каула и решат установить связь с Дэно, о чем прежде нельзя было и мечтать. Такой поворот событий будет весьма на пользу его родному кочену. Разумеется, Нарво — давние союзники Дэно, и в этом вопросе легкомыслие недопустимо. Но это неравный союз. При всей своей многочисленности Дэно не сможет противостоять военной мощи Нарво, если Изначальный кочен захочет проявить свою власть. Да, Дэно все еще сохраняет за собой статус Изначального кочена — но надолго ли это? Если ситуация не изменится, с течением времени он будет поглощен Нарво.

Осторожнее, напомнил себе Каул и на миг замер в позе «крайняя-усталость», исполненной подчеркнуто вульгарно. Вся власть и сила, которой Нарво обладают на Земле, сосредоточена в руках Оппака. И ни один из отпрысков его кочена, который оказался бы на его месте, не применял эту силу быстрее и жестче. А значит, ничто не должно указывать — и даже намекать! — на то, что Каул каким-то образом ищет пути связи с Плутраком! Как бы это ни было неестественно для выходца из Дэно, придется действовать тонко… нет, утонченно, как отпрыск Плутрака. Установить связи с Плутраком, подорвав авторитет его же отпрыска… Да, если Оппак это заметит, то будет только рад.

Итак, решено. Течение времени принесло юного отпрыска Плутрака в руки Нарво — и, в определенной степени, в руки Дэно. А как следует поступить с тем, что само плывет тебе в руки? Поймать и найти добыче должное применение, превратить в орудие, которое позволит тебе сделать то, что невозможно сделать голыми руками.

Каул снова замер и придирчиво осмотрел себя. Все линии выстроены кое-как, плечи неуклюже вывернуты, из-за чего и руки оказываются не в том положении, а разворот торса просто безобразен. Если он, Главнокомандующий Каул, хочет извлечь пользу из этой ситуации, стоит быть сдержаннее.

Он вспомнил уроки, которые проходил много лет назад. Инструктора отрабатывали с ним самые изящные из поз, которыми славился Дэно. Медленно, понемногу Каул сгибал руки, пока не принял прекрасную в своей отточенности позу «решимость-и-предвкушение».

Глава 10

На несколько солнечных циклов Эйлле с головой погрузился в повседневную жизнь большого и шумного завода, где работы, похоже, никогда не прекращались. Удивительно, но люди с равной эффективностью трудились как днем, так и ночью, хотя по своей природе были дневными существами — в отличие от джао. При всей своей хрупкости они сравнительно легко адаптировались к различным суточным ритмам. Кроме того, люди могли работать без отдыха гораздо дольше, чем джао, которым требовались короткие, но частые перерывы для дремы. Согласование потребностей представителей Двух рас создавало немало проблем Смотрителям, но в итоге реконструкция шла несравненно быстрее, чем если бы штат рабочих состоял из одних джао.

К несчастью, последние зачастую относились к людям с тем же высокомерием, что и Директор Вамре кринну Вэллт Вау Кэнну, который, в свою очередь, копировал стиль коман-ДУющего Каула. В итоге рабочих непрерывно подгоняли, порой требуя от них невозможного, и никогда не прислушивались к их мнению. Стоит ли удивляться, что недовольство рабочих постоянно росло?

К счастью, теперь эта проблема не сразу, но должна была разрешиться. После того, как Нэсс поступила в личное подчинение Эйлле, ее влияние значительно возросло. Задним числом Эйлле понял, что принял решение несколько поспешно, и попросил Яута проверить ее досье. Однако все тревоги оказались напрасны: с удовлетворением — но без удивления, — он обнаружил, что на участке Нэсс уровень производительности всегда был самым высоким, а частота конфликтов — самой низкой.

Официально Нэсс оставалась на прежней должности. Но одно дело должность, а другое — влиятельность и слава кочена. Так у джао было всегда. Вскоре остальные Смотрители уже подходили к ней за советом и брали с нее пример. Кто-то просто следовал обычаю, а кто-то надеялся таким образом укрепить связи своего кочена с Плутраком.

Отношения между коченами были самой сложной проблемой. Кочены и тэйфы всегда соперничали друг с другом, и в определенной степени это было даже полезно. Но использовать можно все, только не всегда с пользой. На этой военной базе — и, как подозревал Эйлле, на всей планете, — это соперничество то и дело принимало форму враждебности, и о пользе говорить уже не приходилось. Особенно когда соперничество превращалось в самоцель. Эйлле обнаружил, что вынужден то и дело разрешать споры между отпрысками разных коченов, причем одна и та же ситуация могла повторяться по несколько раз. Особенную склонность к противостоянию и нежелание искать пути к примирению проявляли Хидж и Биннат. Главнокомандующий Каул кринну ава Дэно просто «махнул на них рукой», как говорят люди. Похоже, он решил, что стороны рано или поздно сами придут к компромиссу. Эйлле не понимал, какая может быть польза от хаоса, который при таком развитии событий казался почти неизбежным. Поэтому со всей деликатностью, которой прославился его родной кочен, искал то, что могло стать основой объединения. Это была обычная метода Плутрака, которую его отпрыски осваивали чуть ли не с рождения. Плутрак не разделял веру Нарво в действенность командного метода — и тем более в упрощенной версии командного метода, которую предпочитал Дэно.

По мнению Нэсс, одной из причин разногласий могло стать влияние людей, которому многие джао подвергались уже давно. Люди действительно питали склонность к бесполезному противостоянию. Когда Эйлле обратился за советом к Яуту, фрагта сказал то же самое.

— Она права. Похоже, она разбирается в этом вопросе.

Ветераны из Бинната рассказывали, что даже во время завоевания люди не могли отказаться от «соперничества служб» — они это так называют. Странные существа… Ты можешь себе представить, чтобы одни солдаты сражались исключительно на суше, другие на море, третьи в воздухе?! И такое разделение сохраняется постоянно, независимо от обстановки, причем соблюдается очень жестко! Эти искусственно разделенные воинские части напоминают кочены — если можно представить себе кочены, которые не способны объединяться.

Эйлле недоуменно уставился на него.

— Это правда! Ты можешь представить что-нибудь более нелепое? Ты можешь представить, чтобы наши войска различались по… — он попытался выбрать наиболее показательный пример и внезапно рассмеялся. — По отношению к «азартным играм»! Кстати, я начинаю понимать, что это такое… А как тебе такая фраза — я слышал ее от одного из офицеров-джинау: «Джао — это противник, а морской пехотинец — враг».

Кажется, никогда в жизни Эйлле не испытывал такого потрясения.

— «Морская пехота» — это название для группы воинов, которые совершают десантные операции, — пояснил Яут. — Вот она действительно напоминает кочен… — на миг он задумался. — Нэсс действительно права. Поразительно, насколько сильное влияние люди оказали на тех джао, которые находятся здесь длительное время. Многие ветераны, и прежде всего баута, переняли многие людские привычки и обычаи. Загляни как-нибудь в Зал единения Бинната — или в любой Другой. Джао собираются там и слушают музыку!Я это слышал — напоминает церемониальные песнопения, но более замысловато. Там же можно обнаружить человеческие изделия, которые предназначены только для одного — чтобы на них смотрели. Это называется «искусство» — «живопись» или «скульптура». Они стоят рядом с эмблемами кочена! Пожалуй, единственное, в чем до сих пор нельзя упрекнуть джао — это «азартные игры», которые даже самые старые из ветеранов считают абсурдом… Немыслимо, — его поза трансформировалась в «недоумение-и-замешательство».

Его воспитанник поднялся, повернулся к окну и некоторое время разглядывал пейзаж. Удивительно, какая здесь плоская местность…

— Мне кажется, я понимаю, в чем тут дело, Яут, — голос Эйлле звучал негромко. — По крайней мере, начинаю понимать. С нами просто никогда не происходило ничего подобного, и многого мы еще не осознаем. Дело в том, что люди — это существа, почти равные нам. А кое в чем, надо признать, они даже превосходят нас…

Он услышал, как Яут поперхнулся. Уши фрагты были развернуты, выражая беспредельное удивление.

— Тебе это кажется бессмыслицей? — Эйлле повернулся к нему лицом. — Но назови мне хоть одного джао, который скажет, что Экхат уступают нам в развитии! Я думаю, таких не найдется. Экхат порой непостижимы, но что касается уровня их развития… Достаточно хотя бы вспомнить, что Экхат создали нас, а потом неоднократно истребляли. Проблема в том, что мы привыкли мыслить так, как принято у Нарво или Дэно. Мы оцениваем превосходство по успешности военных действий. Но разве это не предрассудок? Точно такой же, как предубеждение, которое воины разных родов войск питают друг к другу!

Фрагта задумался, потом пробормотал что-то неразборчивое — скорее это могло означать «принял к сведению», нежели «согласен», судя по позе «готовность-к-обсуждению».

— Одержав победу — нелегкую победу, — мы тут же придали людям статус низших существ и стали управлять ими соответственно, — продолжал Эйлле. — Положение усугубилось тем, что власть была отдана Нарво.

Заметил ли Яут, что начинает принимать позу «предельно е-внимание»? Во всяком случае, возражать он явно не собирался. Эйлле знал, что делает. Стоило ему провести аналогию с отношениями коченов, и Яут почувствовал себя в родной стихии, как любой фрагта. К тому же Джитра, его кочен, был давним союзником Плутрака и перенял у Изначального кочена стремление к объединению.

— Мне кажется, я начинаю понимать, — проговорил он. —

Попробуй силой подчинить кочен или тэйф, и повсюду проклюнутся ростки недовольства. Это неизбежно. Вместо единства ты собственными руками посеешь хаос.

— Именно так. Нарво может сколько угодно утверждать, что люди — просто подчиненная раса. Нарво могут вбивать им это в голову от раннего солнца до поздней тьмы. Но реальность — это то, что есть, а не то, что мы хотим видеть. В результате… помимо всего прочего, мы получаем ветеранов, которые покрыты знаками отличия до кончиков ушей и при этом перенимают привычки и обычаи инопланетян. Как ни странно, так проявляется стремление к единству! Но это процесс спонтанный, неуправляемый, зачастую неплодотворный, а порой — просто опасный.

Яут подошел к окну.

— Я никогда не думал о людях как о кочене.

— Разумеется. Потому что они действительно не кочен. Возможно, в этом и заключается главная проблема. А возможно — путь к ее решению.

Фрагта посмотрел на своего подопечного.

— Не стоит спешить, юноша. Пока что этой планетой правит Нарво, а не Плутрак. И, по правде говоря, большинство отпрысков Плутрака сочли бы тебя безумцем. Даже я. Если бы только… — он вновь издал короткий отрывистый звук, словно поперхнулся. — И я туда же! Невозможно жить среди людей и не нахвататься человеческих выражений. Как раз вспомнил одно — я услышал его от одного из Бинната: «Это путь к безумию».

В этот миг перед глазами Эйлле возникла картина — залив, над которым ему предстояло построить мост. Или хотя бы придумать, как это сделать.

— «Путь к безумию», — повторил он и негромко рассмеялся. — Только люди могли так выразиться. Я бы тоже назвал это «безумием», но начинаю верить, что к нему действительно есть путь.

* * *

На следующий день Эйлле заметил, как Яут задумчиво поглядывает на одного из Смотрителей — пожилого отпрыска кочена Нак, — который демонстрировал необыкновенную эффективность в работе. Пожалуй, стоило на время прекратить набор в свою команду и для начала разобраться с теми, кто в ней был. Человек по имени Талли по-прежнему оставался упрямым и необщительным. Если он сумеет выдержать интенсивный курс уремфа, который собирается провести Яут, это позволит узнать много полезного о его характере. Пока же Эйлле решил ждать.



С тех пор, как Эйлле прибыл на Землю, прошла «неделя» — так люди называли искусственный отрезок времени длиной в семь планетных циклов. Был ранний свет, и Эйлле ехал на соседний испытательный полигон, где должен был встретиться с Райфом Агилерой. Техник попросил его присутствовать при сравнительной демонстрации возможностей танков, оборудованных лазерами и кинетическими орудиями.

По дороге он вспоминал технические термины, которыми люди пользовались для обозначения течения времени. Термин «неделя» показался ему особенно загадочным. Из каких соображений люди решили объединить в одну искусственную единицу именно семь планетных циклов? Ни в астрономии, ни в биологии Эйлле соответствия не нашел.

Это было одной из странных привычек туземцев. Люди с одинаковой страстью разбивали временной поток на мелкие искусственные отрезки, возводили здания с четкими углами и ходили строем.

Яут, как и полагается фрагте, отправился на полигон вместе с Эйлле и взял с собой Талли, чтобы не оставлять человека без присмотра. Безымянная телохранительница осталась в офисе. Она была грубой и неотесанной, но более смышленой, чем могло показаться на первый взгляд. Если немного вышколить ее, научить как следует двигаться и разговаривать, из нее, пожалуй, выйдет толк. У Яута и в самом деле было чутье на сырой материал.

Курс запечатления, начатый в первую ночь по прибытии, одолжался, зйлле и его фрагта продолжали совершенствовать свой английский — Яут уже не называл местный диалект «человеческим языком». Теперь им уже не приходилось задумываться над фонемами, предложения строились правильно, однако с лексикой по-прежнему была масса проблем. Похоже, людям нравилось придумывать новые слова, которые передавали тончайшие оттенки одного и того же значения, но при этом не имели друг с другом ничего общего.

Сейчас Эйлле беседовал с водителем, чтобы не упускать случая попрактиковаться. Машина покинула территорию базы и двигалась мимо странных коробчатых строений, в которых жили рабочие. Дальше начиналась местность, где во время Завоевания шли бои. Здесь еще ничего не было восстановлено — в том числе и дорога, разбитая, вся в рытвинах и ямах. Собственно, машинам на магнитной подвеске это двигаться не мешало, а довоенные автомобили уже давно вышли из употребления. Их ржавеющие измятые остовы догнивали на обочине, над ними, точно над трупами, кружились тучи насекомых. В одном поселилась стайка грязных черноволосых ребятишек. Когда машина Эйлле проезжала мимо, они высунули головы наружу и проводили ее взглядами пустых голубых глаз.

Эндрю Дэнверс покачал головой.

— Беспризорники, — сказал он. — Охранные подразделения регулярно прочесывают территорию, но они все равно сюда Сползаются.

Потом из зарослей выскочили какие-то некрупные животные, покрытые густым бурым мехом. Некоторое время они бежали за машиной, издавая отрывистые крики, но потом отстали. Дэнверс посмотрел на них в заднее зеркало.

— Когда вернемся, непременно доложу об этом. Не хватало еще, чтобы дикие собаки бегали по базе.

Удивленно шевеля ушами, Яут следил за животными. Те уже прекратили преследование и стояли на дороге, высунув розовые языки.

— Дикие собаки?!

— Ну, раньше они были домашними, — Дэнверс пожал плечами. — Но после Завоевания их стало нечем кормить. Вот им и пришлось самим искать пропитание. Те, что выжили, понемногу одичали. Время от времени их приходится отстреливать, потому что они становятся агрессивными.

После этого разговор сам собой прекратился. Никто не произнес ни слова, пока машина не въехала на испытательный полигон — огромную песчаную равнину, расположенную примерно в двадцати азетах от побережья. Эйлле выбрался из машины и посмотрел в небо. День был жаркий, воздух словно пропитан влагой, а от горизонта уже надвигались низкие облака, которые вот-вот должны были разразиться дождем. В этот период планетного цикла дожди были частыми, но обычно недолгими. Ощущение духоты усиливало обилие крошечных летающих животных.

Одно из них, зеленовато-оранжевое, приземлилось на грудь Эйлле. Он спокойно смотрел, как оно неуклюже пробирается сквозь ворс. Каким-то образом этот маленький кровосос понял, что биохимия джао отличается от человеческой, и вскоре улетел на поиски более подходящей пищи. Однако Эйлле заметил, что люди постоянно страдали от назойливого внимания со стороны этих созданий — разновидности временных паразитов.

Агилера слез с танка, разрисованного бурыми и зелеными пятнами, подковылял поближе и «отдал честь» — теперь Эйлле знал, что этот жест означает приветствие и называется именно так. Это был один из элементов человеческого Языка тела и переводился как «уважение-и-ожидание-приказаний».

Талли слез с переднего сидения и встал рядом с Яутом. Он умудрялся буквально излучать агрессию, не принимая никакой особой позы.

— Мы начнем испытания, как только вы займете места на наблюдательной площадке, сэр, — Агилера указал на два ряда танков, которые выстроились друг против друга на стрельбище. В дальнем конце поля возвышалась металлическая башня, явно человеческое сооружение — ни одной скругленной линии, только плоскости и углы. Направляясь к ней по песку, Эйлле вспугнул пару крапчато-бурых летающих созданий — «птиц», или «пернатых», как их называли люди. Где прямолинейность, там и крайности, думал он, глядя на угловатую неприветливую башню. В чем-то люди почти примитивны, в чем-то стремятся все усложнять. Наверно, потому, что по-настоящему время не было для них течением.

А могло ли быть иначе, если их вид эволюционировал на cvi, а не в водной среде? Конечно, это только догадка, но все же… У людей не было наследственных, инстинктивных воспоминаний о движении волн, о подводных течениях. Но что мешает им открыть глаза и просто оглядеться вокруг? Во вселенной нет ни углов, ни четких границ. И самое главное: время — это непрерывно движущийся, целостный поток, а не множество мелких моментов, которые приходится проживать один за другим.

Сами испытания оказались очень интересными. Сначала три танка, оснащенные лазерами, заняли позицию и прицелились. Они очень точно и эффективно поражали как стационарные цели, расположенные в дальнем конце полигона, так и подвижные мишени — беспилотные установки на магнитной подвеске. Тем не менее, группе людей, возглавляемых Агилерой, удалось подкрасться с флангов и, как и предсказывалось, помешать им при помощи дыма, крошечных алюминиевых полосок и охапок сухой травы.

После этого заняли позицию другие три танка — со старомодными кинетическими орудиями, но также на магнитной подвеске. Точность попадания у этих орудий, безусловно, была ниже, чем у лазеров. Порой приходилось сделать несколько пробных выстрелов — «пристреляться», как говорил Агилера, — чтобы попасть в цель. Кроме того, отдача при стрельбе была более чем заметной, и магнитные приводы не всегда могли удержать машину на месте. Наконец, цели не превращались в пыль, а разлетались на множество мелких неровных осколков, а некоторые части мишени порой оставались нетронутыми.

После испытаний все шесть танков выстроились перед наблюдательной вышкой. Люки с лязгом распахнулись, люди — мокрые, точно после купания, — вылезли и выжидающе уставились на Эйлле, который облокотился на перила. Но что можно было сказать? Сначала стоило бы поговорить с Яутом и сравнить впечатления. В любом случае, это давало повод для размышлений. Для очень серьезных размышлений. Однако в одном Агилера был прав: вооружение джао действительно теряет в атмосфере часть своих преимуществ.

Проблема заключается в другом: к каким бы выводам Эй не придет в итоге, убедить Губернатора Земли в необходимости смены курса будет крайне трудно. Оппак кринну ава Нарво считался лучшим в предыдущем поколении своего кочена — намт камити, «чистейшей водой».

* * *

Талли замешкался на нижнем этаже наблюдательной вышки. От жары голова шла кругом, к тому же он, похоже, простудился. Мозг словно превратился в пульсирующий ком, к горлу подступала тошнота. Испытания закончились, Эйлле и водитель спустились по лестнице, и Яут бросил на него красноречивый взгляд: «Поторопись, или твоя голова превратится в погремушку».

Головокружение усилилось, москиты жужжали и лезли прямо в уши. Талли попытался отогнать их, но жужжание становилось все громче. Ровная спина Яута, буквально излучающая неодобрение, удалялась. Талли попытался идти, потом расстояние между ними еще увеличилось, и локатор наградил его очередным разрядом. Рубашка пропиталась потом и прилипла к коже. Чертовы «пушистики», им-то хоть бы что! Еще в лагере Сопротивления в Скалистых горах он слышал, что так же спокойно джао переносят холод. Теперь он знал, почему: те, кто создавал их с помощью биоинженерных технологий, позаботились об этом. Но должны же у них быть хоть какие-то слабости! Если бы только выяснить… Это знание с лихвой окупило бы все его страдания — и прошлые, и будущие.

Внезапно Талли стало хуже. Эх, парень… Похоже, ты не на шутку разболелся. Перед глазами поплыло, Талли судорожно вцепился в металлические перила, уже нагретые ярким утренним солнцем, и попытался сфокусировать взгляд. Потом нога соскользнула, и он тяжело приземлился на лестницу. Подняться Талли уже не смог. Он беспомощно сидел, щурясь на безжалостно палящее солнце. Яркий свет проникал сквозь веки и, казалось, прожигал дыру до самой глубины мозга.

— Талли? — послышался чей-то голос. — Вставай скорее, пока…

Знакомый разряд заставил его тело забиться в судорогах. Талли скорчился, словно это могло ослабить боль, но она была еще сильнее, чем в прошлый раз.

— Талли, вставай, черт тебя подери!!!

Ступеньки ритмично задрожали. Потом сильные руки рывком приподняли Талли и поставили на ноги.

Он заставил себя разлепить веки, заморгал, и в калейдоскопе размытых пятен на миг мелькнуло морщинистое лицо Дгилеры. Пальцы техника впились в его плечи.

— Ты что, хочешь, чтобы тебе мозги поджарили? Давай, шевелись!

Но ноги не слушались, а по всему телу как будто носилась молния, отражаясь от костей и суставов, нейронов, кожи… Потом ему показалось, что он сам стал этой молнией… что она превратила его во что-то иное, позволив постичь некую важную истину, чего ему до сих пор не удавалось.

— Выключите эту хрень! — заорал Агилера, а потом грубо взвалил Талли на плечо и неуклюже затопал вниз по ступенькам. Бум, бум, бум… Словно кто-то вколачивал гвозди в череп. Теперь при каждом разряде доставалось им обоим, и Талли чувствовал, как Агилера вздрагивает вместе с ним и шипит от боли.

— Да выключите же ее, мать вашу! Вы его сейчас угробите!

Время замерло, и он уже не чувствовал ничего, кроме ослепляющей, оглушающей, запредельной боли, которая пульсировала в каждом нерве. В следующий миг он обнаружил, что почему-то лежит на спине, а яркое солнце обжигает лицо. Талли попытался поднять руку, чтобы защитить глаза, но не смог.

— Какой вам прок от трупа?! — голос Агилеры доносился словно сквозь слой ваты.

— Тебя это не касается, — резко ответил Яут. — Этот человек на службе у Субкоменданта и должен пройти необходимое обучение.

— Да к черту ваше обучение!

Ох, ничего себе! Этот соглашатель осмеливается дерзить фрагте!

— Нельзя обращаться с человеком, как с пойманным животным. Если вам так надо его убить — убейте, но не нужно пытать его. Даже джао не опускаются до подобного.

— Ты так думаешь? — сказал Яут, и в этих словах Талли почудилось что-то смертоносное — словно в безобидном кусте затаилась змея, готовая к атаке.

— Зат… кнись, — пробормотал он, пытаясь махнуть в сторону Агилеры. — Если мне будет нужно, чтобы кто-то… за меня вступился, я… — в глазах у него вновь потемнело, и он остался один на один с болью. — Я сам с этим прекрасно справлюсь… твою мать. Только не дождетесь. Не перед этими ублюдками.

Молния исчезла. Однако Талли все еще чувствовал ее отголоски в каждой клетке своего тела — словно огненные пятна, которые плавают перед глазами после того, как посмотришь на яркий свет. Руки и ноги непроизвольно подергивались, а во рту было солоно от крови. Похоже, он прикусил язык и сам того не заметил.

— Он так ничему и не научился, — произнес Яут на своем родном языке. — В самом деле, мне уже начинает казаться, что он не способен учиться. Он завяз в своих прежних переживаниях, и его уже невозможно перевоспитать.

— Меня не столько интересует обучение, сколько причины такого поведения, — ответил Эйлле. — Если я смогу понять их, то буду знать о людях все.

Талли слабо засмеялся. Его голова перекатывалась в песке то вправо, то влево.

— Зачем он это делает? — спросил Яут.

— Не зачем, а почему, — отозвался Агилера. — Он вообще не понимает, что делает. Он находится в полубессознательном состоянии.

Я все прекрасно понимаю, хотел сказать Талли. Я смеюсь, потому что все это чертовски смешно. Потому что ты, чертов соглашатель, — единственный, кто вступился за меня перед этими меховыми шариками.

Но распухший, прокушенный язык не слушался. Его веки затрепетали, и он погрузился в прохладную тишину.



— Я представить себе не мог, что они так легко заболевают, — озабоченно проговорил Эйлле. Они уже вернулись на квартиру, а Талли так и не пришел в себя.

— Я тоже не знал, — ответил Яут. — Но в каком-то смысле они крепче, чем кажутся. По крайней мере, этот. Если бы джао получил такой сильный разряд, он был бы едва жив.

Агилера остался с ними. Эйлле и Яут наблюдали за тем, как он ухаживает за своим соплеменником, и не понимали, чем объяснить такую преданность.

— Он из твоего кочена? — спросил Эйлле, глядя, как Агилера обтирает лицо Талли. — Поэтому ты так о нем заботишься?

— Кочен — это что-то вроде клана, так? — Агилера прополоскал тряпку в тазике с прохладной водой и обернулся. Коричневые сердцевины его глаз в полумраке комнаты казались черными, почти как у джао.

— Да… «клан» — пожалуй, подходящее слово. Если я правильно тебя понимаю.

— Большинство из нас ни к каким кланам не относится, — сказал Агилера. — Раньше у американцев было что-то похожее — мы называем это «большая семья». Часть членов такой семьи могла жить в одном конце страны, часть в другом… Но после Завоевания от инфраструктуры почти ничего не осталось, с транспортом стало плохо. И вообще людям стало не до того, чтобы поддерживать отношения с родственниками… — он отложил тряпку и встал. — Вот я, например, понятия не имею, что случилось со всеми моими двоюродными братьями, сестрами, тетками и дядьками после того, как вы разбомбили Чикаго.

— Но, — вмешался Яут, — если он не из твоего кочена, какая тебе разница, будет ли он жить или умрет?

Лицо Агилеры застыло. Он снова сел, сплел пальцы в замок и некоторое время рассматривал их.

— Я не могу этого объяснить, — сказал он наконец. — У вас мозги иначе устроены.

Эйлле подошел ближе, бархатистый пух на его голове встопорщился.

— Попробуй, — сказал он. — Я хочу понять.

Глаза Агилеры сузились, взгляд скользнул по потолку, словно там был прилеплен конспект доклада.

— В каком-то смысле люди — действительно клан… ну, или кочен. Все люди, я имею в виду. Мы все друг другу как бы дальние родственники, поэтому каждый из нас должен помогать другим, даже если он не испытывает к ним симпатии и не одобряет их поведение. Обязаны сохранять жизнь, если это возможно. Поступать иначе считается… безнравственным.

Последнее слово он произнес по-английски.

— Мне не знакомо слово «безнравственный», — сказал Эйлле.

Агилера снова намочил тряпку и слегка отжал.

— Сомневаюсь, что смогу объяснить. Вы, джао…

— Продолжай! — перебил Эйлле. Конечно, люди не знают Языка тела, но поза «решимость-и-поиск» получилась сама собой. — Ты будешь пробовать, пока я не пойму.

Талли пошевелился на подстилке на полу, что-то пробормотал и снова замер. Агилера провел рукой по своим пегим волосам и внезапно принял позу, которую Эйлле понял сразу, хотя у джао она выглядит иначе: «усталость».

— Пожалуй, лучше я пойду, сэр, — он покачал головой и встал.

— Нет, — сказал Эйлле. — Объясни мне смысл слова «безнравственный».

Агилера вытянулся, его взгляд был направлен куда-то вдаль.

— Оно происходит от слова «нравственность», которое означает правильное поведение, сэр. «Безнравственно» значит «неправильно» — так, как ни один порядочный человек никогда не поступит. Люди считают убийство безнравственным поступком, если только оно не было совершено для того, чтобы защитить себя, свою семью или страну. Разумеется, есть люди, которые нарушают этот запрет, но таких людей называют преступниками. И все их ненавидят. А еще нравственно помогать тем, кому плохо. Честно говоря, мне Талли не очень нравится — уж больно он задирает нос. Но он человек, поэтому я несу за него ответственность, как если бы он был моим братом… — он отсалютовал. — С вашего позволения, я бы хотел пойти домой. Я не виделся со своей семьей почти неделю.

— Иди, — ответил Эйлле. — Ты предоставил мне достаточно пищи для размышлений.

Когда за спиной Агилеры сомкнулось дверное поле, Яут нахмурился и повернулся к своему подопечному. Положение его ушей означало «озабочен-ухудшением-сиуации».

— Ну вот, — сказал он. — Теперь ты знаешь. Они верят в единство, которого не может быть, и путают честь в отношениях между коченами с этим оллнэт, которое называют «нравственность». У них все поставлено с ног на голову. По нашим стандартам их всех можно считать безумными.

— Так и в самом деле может показаться, — отозвался Эйлле.

— Ты действительно считаешь, что существует способ с ними объединиться?

— Не знаю. Но попытаюсь его найти.

Эйлле решил ничего больше не говорить — пока. Нечто в глубине его сознания наконец-то начало принимать очертания, но эти очертания были еще слишком расплывчатыми. Кроме того, при всех своих достоинствах, Яут — все-таки фрагта. Он не обучен восприятию новых идей и не склонен к этому. Так что не стоит его торопить, чтобы не спровоцировать ссору.

Потому что Яут неправ. А если и прав, то лишь наполовину. Да, по стандартам джао люди и в самом деле безумны. Но Яут забыл, что нельзя мерить всех одной меркой. Главное — не стандарты, а их наличие. А также способность и желание им следовать.

Теперь, оглядываясь назад после беседы с Агилерой, он лучше понимал то чувство единства между ними, которое ощутил во время встречи с людьми-ветеранами. Пожалуй, это чувство возникло даже у Талли, хотя он почти не принимал участия в разговоре и считал их поведение недостойным соглашательством. И это было очень показательным. Как и то, что Агилера счел своим долгом оказать помощь и поддержку Талли, хотя этот поступок казался совершенно нелогичным.

Если попытаться объяснить это Яуту, он просто придет в ярость. Значит, надо подождать. Всему свое время. Для джао считать стремление к единству недостойным поведением эквивалентно преступлению. Вот оно, проклятие любого фрагты. Но в отношении людей…

Все гораздо сложнее. Эйлле ни на миг не сомневался, что еще не до конца разобрался в ситуации. Возможно, он вообще никогда не сможет в ней разобраться. Но одно было ясно: во время того разговора очень многое разделяло Талли и бывших солдат. Очень многое разделяло Агилеру и Талли. Пожалуй, такие барьеры неизбежны, если твое мышление столь прямолинейно. И тем не менее, все их поступки были продиктованы понятиями чести.

Честь — это основа основ и начало начал. Таков был первый урок, преподанный ему наставниками коченаты. Первый и самый главный. Честь — фундамент, на котором строится здание, именуемое единством. Не будет фундамента — и здание рухнет от малейшего толчка.

И на этой планете честь действительно была основой всего. Да, у людей очень странные понятия о чести. Жесткие, грубые, порой нелепые, как груда колючих прутьев. Но это была головоломка, которую было необходимо решить, а ее объявили бессмыслицей.

Но если есть честь, он, Эйлле кринну ава Плутрак, сможет воздвигнуть здание.



Однако с наступлением следующего планетного цикла выяснилось, что с возведением здания придется повременить. Губернатор Оппак кринну ава Нарво назначил прием в своем столичном дворце в честь недавно прибывшего отпрыска Плут-рака. Столица называлась Оклахома.

Разумеется, это была великая честь. Но и большая опасность. Из глубины поднималось морское чудовище — соперничество между коченами. Чудовище коварное, которое сперва показывает хребет, и лишь затем — пасть.

Часть 2

ЧЕСТЬ ОДНОГО, ЧЕСТЬ ВСЕХ

Получив известие о приеме, который Губернатор устроил в честь Эйлле, главный агент Своры Эбезона на Земле опечалился — правда, лишь на миг. Неплохо было бы там побывать. В качестве «жучка», как сказал бы на его месте человек. У людей есть множество очень милых образных выражений.

Но, увы, это невозможно. Во-первых, как и следовало ожидать, ему никто не прислал приглашения. А во-вторых, еще не пришло время войти в основное течение событий.

Он — всего-навсего наблюдатель, простой советник Круга Стратегов и должен таковым оставаться. По крайней мере, пока.

И все-таки жаль. Можно не сомневаться, он получил бы большое удовольствие от присутствия на этом рауте. Первые донесения из Паскагулы показались многообещающими. Кроме того, вот уже двадцать лет агент Своры пристально наблюдал за Оппаком кринну ава Нарво. И успел проникнуться к Губернатору глубочайшим презрением. И похоже, впервые за двадцать лет Оппаку предстоит…

Встретить соперника? Нет, все гораздо серьезнее.

У людей есть очень удачное выражение…

Ну конечно. Поймать тигра за хвост.

Глава 11

Кэтлин только что вышла из транспорта джао. Она стояла посреди залитой солнцем термакадамовой взлетно-посадочной площадки, и смотрела на запад, на пыльную равнину Оклахомы, которая тянулась до самого горизонта. Приглашение пришло два дня назад. «Приглашение»… Ей попросту приказали явиться, а ее родителям — нет; можно себе представить, что они сейчас чувствуют. Если все сложится удачно, она переживет этот прием, как переживают бомбардировку — притаившись и не высовываясь. И самое позднее завтра вернется в колледж. Не исключено, что Губернатор Оппак вообще ее не заметит.

Хуже было другое. Профессор Кинси тоже получил «приглашение». Зачем он понадобился Губернатору? Сам Кинси клялся и божился, что не приложил для этого никаких усилий, просто очень хотел туда попасть. Кэтлин решила поверить.

Скорее всего, это постаралась Банле. Телохранительница вбила себе в голову, что Кинси был для девушки кем-то вроде фрагты. Конечно, такого бестолкового фрагту надо было поискать, но чего ждать от людей?

Однако джао, несмотря на всю свою хваленую «прямоту», в которой совершенно отказывают людям, лицемерят похуже Борджиа и Макиавелли. И пример тому — этот прием в честь ава Плутрака. На первый взгляд, Губернатор просто желает выразить уважение и почтение новому Субкоменданту. Но за этим скрывается конфликт между кланами. Мы так счастливы видеть вас, наш дорогой враг, что готовы задушить в объятьях.

К несчастью, Губернатор Оппак решил, что декорациям этого спектакля не хватает такой милой детали, как Кэтлин. А в качестве дополнительного штриха решил добавить Кинси, что было еще большим несчастьем. Ей и так предстояло пройти по краю пропасти. А с ним…

Кэтлин почувствовала, что внутри все сжимается. Безусловно, профессор — любезный и доброжелательный человек, блестящий специалист… Но даже коллеги поражались, насколько он не умеет вести себя в обществе. Например, он вполне мог на похоронах жены своего сотрудника — кажется, такой случай в самом деле имел место — спросить прямо после завершения церемонии: «Ну, как успехи?»



Насколько Кэтлин помнила по своим прошлым визитам, здешние места напоминали бы пустыню — плоско и жарко если бы не повышенная влажность. Сейчас был конец августа и влажный раскаленный воздух казался таким густым, что им было почти невозможно дышать после относительной прохлады Мичигана.

Вряд ли люди, выбирая место для новой столицы Соединенных Штатов — вернее, того, что когда-то было Соединенными Штатами, — рассматривали бы Оклахому даже в качестве возможного варианта. Равно как и джао — они слишком любили море. Но Губернатор, скорее всего, исходил из более простых соображений. Оклахома-сити была самым центральным городом Северной Америки.

Кэтлин обернулась и посмотрела на своего научного руководителя. Профессор Кинси, весь сияющий, как новенький доллар, любовался пейзажем. Он испытывал по поводу предстоящего мероприятия столько же опасений, сколько ребенок по поводу рождества.

На трапе появилась Банле. Впереди, с багажом, шел человек-стюард. Крепкая, одетая в темно-синие штаны характерного кроя, перепоясанная темно-синей портупеей им в тон, она казалась такой же невозмутимой, как всегда, и совершенно не страдала от жары. Кэтлин поймала себя на том, что рассматривает лицо своей телохранительницы. Джао придавали особое значение окрасу на лице — ваи камити, лицевому рисунку — который считался знаком принадлежности к определенному кочену. У Банле по щекам проходили темные полосы, но вокруг глаз — мерцающих, иззелена-черных — пух оставался золотистым. Как-то она обмолвилась, что такой же рисунок у большинства отпрысков ее кочена. Это было единственное, что она рассказала о своем происхождении — за все двадцать лет их совместного пребывания.

— Машина, на которой мы доберемся до дворца Губернатора, должна ждать где-то поблизости, — произнесла Банле, тщательно сохраняя нейтральную позу.

Кэтлин неплохо разбиралась в «Языке тела» — общепринятых позах, при помощи которых джао выражали свои чувства, — поэтому ее телохранительнице приходилось потрудиться, чтобы избегать разоблачения. Это непрерывное состязание продолжалось столько, сколько Кэтлин себя помнила.

В таком порядке они и вошли в терминал: стюард, за ним Кэтлин и профессор Кинси и последней — Банле. Здесь было шумно и людно — именно людно. Кэтлин старалась не обращать внимания на удивленные взгляды: очевидно, люди в сопровождении джао были здесь редкостью. То, что Банле — не просто телохранитель, должно было стать ясно каждому, у кого еще оставалось хотя бы капля здравого смысла: самым почетным считалось место в конце процессии, и джао, обладающие высоким статусом, всегда шли замыкающими. Банле строго следила за тем, чтобы Кэтлин соблюдала это правило.

Машину действительно подали — черный человеческий автомобиль, оснащенный магнитной подвеской, которая позволяла не беспокоиться по поводу состояния дорог. Кэтлин забралась внутрь, на середину кожаного сиденья, и с удовольствием отметила, что машина оборудована кондиционером для спасения от жары, которая в конце лета становилась невыносимой. Значит, на этот раз Кэтлин здесь все-таки, скорее, в качестве гостьи, чем заложницы. Может быть, все в итоге окажется не так скверно.

Машину вел человек, кабину от салона отделял толстый слой матового стекла. Откинувшись на спинку сидения, Кэтлин следила, как город проплывает мимо. Район аэропорта явно считался престижным. Жилые дома соседствовали с небольшими магазинчиками и чаще всего выглядели ухоженными. Однако вскоре картина изменилась. За окном мелькали разбитые ржавые корпуса автомобилей, среди которых копошились бездомные дети с раздутыми животами и тонкими, как спички, ручками и ножками. Кэтлин видела, как они посмотрели вслед ее огромной черной машине, которая бесшумно проехала мимо, обдав их облачком легкой пыли. Один из них держал в руке осколок бетона, и Кэтлин отчетливо видела, как пальцы малыша сжались.

Ходят ли они в школу? Чем занимаются их родители — ковыряются в земле на убогих делянках, которые есть почти в каждом дворе? Получают ли они какую-нибудь медицинскую помощь? Что с ними станет? Ее отец пытался изыскать средства на нужды таких, как они, но джао не считали необходимым заботиться о тех, кого считали «бесполезными». Этот термин включал все и всех, чья полезность не была очевидна. Возможно, кто-то из этих голодных беспризорников на которых трудно было смотреть без боли, мог принести пользу. Но джао это мало интересовало.

Большинство мостов и скоростных путепроводов в этой части города так и не были восстановлены и напоминали торчащие из земли скелеты динозавров. Отдельные позвонки-секции выпали и разбились. Кэтлин вспомнила старые видеозаписи, которые когда-то просматривала. До вторжения джао жизнь была совсем иной. Машины, увеселительные заведения, книжные магазины, кинотеатры, всевозможные спортивные и электронные игры…

— … и серия опросов, — произнес профессор Кинси. Оказывается, он что-то ей говорит, а она даже не слышала!

Кэтлин сделала над собой усилие и отвернулась от окна.

— Вы уверены, что джао согласятся открыто рассказывать о самих себе во время приема?

— Если я правильно выражу просьбу — да, — профессор прищурил свои карие глаза, снял очки и тщательно протер. — Нужно только их убедить, что конечный результат принесет пользу не только нам, но и им. Джао такие практичные.

— Они не станут с вами болтать, — внезапно произнесла Банле. Гладкая золотистая голова повернулась, обсидиановые глаза посмотрели на людей. — Они не расскажут ни о себе, ни о том, что произошло в прошлом. Интересно лишь то, что происходит сейчас. То, что происходило во время сражений прошлого — неинтересно. Мы сделаем так, чтобы Земля принесла пользу во время будущих сражений, и больше вам ничего не надо знать.

Кэтлин почувствовала, что по затылку пробегают мурашки.

— Ты говоришь о войне с Экхат?

— Что вы можете о ней рассказать? — оживился профессор, подаваясь вперед. — В общественных архивах нет практически никакой информации…

— Такие, как вы, никогда не встретятся с Экхат, — ответила Банле. — Когда они придут, — а это обязательно произойдет, — сражение будет проходить в космосе. И скорее всего, вы будете мертвы еще до того, как оно завершится. Как и все, кто останется на планете. Так что вам незачем беспокоиться.

— Тем не менее, — Кинси явно не ожидал такой отповеди, но не сдавался. — Мне интересно.

И он покосился на Кэтлин.

— Я не уполномочена предоставлять такого рода информацию, — отрезала Банле и устремила взгляд в окно. Кэтлин отметила, что плечи телохранительницы характерным образом напряглись — признак беспокойства. — Вам придется обратиться в более высокие инстанции.

Например, к Губернатору Земли. Кэтлин поняла, что не испытывает ни малейшего желания снова с ним встретиться. Ее отец тоже терпеть не может Оппака, хотя и вынужден работать под его началом. По большому счету, Бен Стокуэлл согласился принять пост президента лишь для того, чтобы спасти свою семью и попытаться облегчить участь людей. Например, он убедил джао выделить хотя бы какие-то средства на восстановление штатов Иллинойс, Техас, Луизиана и Вирджиния, которые сильнее остальных пострадали во время войны. Ему все еще удавалось удержать инопланетян от метеоритной бомбардировки горных районов, где предположительно скрывались последние группировки Сопротивления.

Внезапно машина повернула и притормозила перед огромными воротами. Один из охранников-джао махнул рукой, автомобиль проехал на аллею. Ровные ряды деревьев отбрасывали густую тень, а за деревьями пестрели бегонии. Целое море — розовые, белые, красные… При взгляде на этот живой ковер начинало рябить в глазах. Странно. Обычно джао не питали склонности к декоративному садоводству. Нет, чувство прекрасного было отнюдь им не чуждо, но прекрасное должно было быть еще и полезным. О красоте говорили в связи либо с манерой поведения — это касалось, например, «Языка тела», — либо с такими «практичными» искусствами, как архитектура и дизайн. Интересно, кто санкционировал это впечатляющее шоу.

Когда-то здесь жили люди. Однако тех, кто уцелел во время войны, давно переселили в другие районы, и зеленые поля раскинулись вправо и влево до самого горизонта. В конце бульвара возвышался дворец. Он казался оплавленной глыбой квантового кристаллина, чернеющей на фоне безоблачного неба. Ни одной прямой линии, ни одного угла — типичный образчик архитектуры джао.

Прищурившись Банле разглядывала все это великолепие, и ее тело понемногу принимало позу «потрясение-и-негодование».

Кэтлин с трудом сдержала улыбку и подвинулась вперед, чтобы выглядывать из-за плеча телохранительницы. Кажется, она почти слышала мысли Банле. Бесполезная растрата сил и средств. Бесполезное использование территории и рабочей силы. Неужели дух Губернатора пребывает в упадке?

Машина затормозила перед дворцом, и человек-служитель в ливрее, стоявший у стены, подбежал и распахнул дверцу. Чем дальше, тем удивительнее. Джао считали этот человеческий обычай нелепым. Подобный жест не воспринимался ими как способ выказать уважение — напротив, его могли счесть оскорблением.

Правда, не исключено, что этого служителя наняли специально для приема, как знак любезности к человеческим гостям. Но нет, вряд ли. Губернатор Оппак, мягко говоря, не отличался предупредительностью в отношении людей. И уж точно не стал бы проявлять ее столь открыто, одевая служителя в цвета своего кочена.

Может быть, Оппак решил обзавестись человеческими привычками?

Кэтлин вышла из машины, щурясь от жаркого солнца. Здесь уже не было никаких бесполезных цветочков — только черные хрустальные ступени и строгие линии свода над ними, напоминающего портик…

Ах, да. Заметив повелительный жест Банле, Кэтлин повернулась. Конечно, время покажет, но поездка обещает оказаться куда более интересной, чем предполагалось.



Яут оценил значимость послания, едва оно высветилось в электронном списке. Об этом надо было немедленно доложить Эйлле.

Его подопечный находился в офисе завода по реконструкции и изучал последние отчеты о работах. Когда Яут вошел, он поднял голову. Молодой ава Плутрак только что вернулся с моря, где купался на пляже, огороженном специально для Джао, и его намокший ворс напоминал цветом старое золото.

— Каул по-прежнему требует демонтировать кинетические орудия, несмотря на результаты испытаний, — сообщил он.

— Значит, ты согласишься на демонтаж, — Яут служил слишком давно, чтобы не питать иллюзий по поводу превосходства здравого смысла над долгом. — Если лазеры плохо покажут себя, мы снова установим на танках человеческие пушки. Тогда, возможно, нам повезет, и Оппак простит тебе твою правоту.

— Но это бесполезная трата сил и материалов! — Эйлле прошелся по полутемной комнате. — И времени! Времени, которого у нас, судя по докладам, меньше, чем всего остального!

— Согласен, это глупость. И твоя задача состоит в том, чтобы сделать эту глупость быстро и без лишних пререканий, — Яут включил свою личную ком-панель и положил ее на стол перед Эйлле. — А если впоследствии обнаружатся какие-либо ошибки, то ты приложишь все усилия, чтобы их исправить.

— И люди еще сильнее разозлятся. — Эйлле шевельнул ушами, чтобы их наклон выражал «дурное предчувствие». — Они решат, что их мнением в очередной раз пренебрегли, и будут правы. Потому что если оснастить танки так, как хочет Каул, они потеряют в эффективности. Нам же воевать на планете, а не в космосе!

— Давай решим этот вопрос потом, — произнес Яут, привлекая его внимание к ком-панели. — Губернатор Оппак крин-ну ава Нарво устраивает прием в твою честь. Разумеется, ты приглашен. Посему тебе надлежит явиться в этот Оклахома-Сити. Я надеялся, что вашу встречу удастся отложить, но он, похоже, уже обратил на тебя внимание.

Эйлле осознал возможные последствия этой встречи, и его глаза вспыхнули. Исторически сложилось так, что Плутрак и Нарво почти никогда не вступали в союз, зато противостояние между ними не прекращалось. Вряд ли Нарво заинтересован в том, чтобы отпрыск Плутрака преуспел на Земле — да и не только на Земле, если на то пошло.

— Но почему он согласился с моим назначением? Я не могу этого понять. Разумеется, отказ был бы расценен как грубость, но Нарво никогда не стеснялся казаться грубым.

— Ты молод, — сказал Яут, и его тело приняло угловатую позу «прямота-и-честность». — Молодые часто ошибаются, потому что без ошибок обучение невозможно. И этими ошибками можно воспользоваться, если хочешь бросить тень на Плутрак. Что существенно осложнит налаживание связей в gудущем, если их вообще можно будет наладить.

— Значит, я не могу позволить себе ошибки, — произнес

Эйлле.

— Не можешь, — сказал Яут. — Даже тех, к которым тебя толкают.

— Например, эта бессмысленная реконструкция, — Эйлле откинулся на спинку кресла и поглядел на стеклянную стену, за которой находился цех.

— Меня больше беспокоит Талли.

Яут резко выдохнул, подавляя вспышку раздражения, которое охватывало его при одной мысли о «воспитаннике». Руководить нужно строго, но тонко.

— Я бы не советовал тебе взваливать на себя это бремя, но… Перед отъездом его можно усмирить.

— Нет, — Эйлле сделал резкий жест отрицания. — Люди следят за тем, что я делаю. И об этом тоже узнают. Никто не хочет ему смерти, даже Агилера, хотя и осуждает его.

Яут беспомощно развел руками и принял позу «разочарование-и-безнадежно сть».

— Как только мы покинем базу, Талли найдет способ сбежать. И локатор ему не помешает. Этот человек до сих пор здесь только благодаря моей бдительности.

— Тогда пусть едет с нами.

Яут обошел вокруг стола, чтобы успокоиться, потом еще раз перечитал приглашение.

— Комнаты приготовлены для пятерых — это уже завуалированное оскорбление. Подчиненные Губернатора должны знать, что ты начал набирать себе штат подчиненных, как только вступил в должность.

— Значит, мы берем с собой Талли и еще двоих, — Эйлле очень изящно принял классическую позу «размышление-и-спокойствие». — Полагаю, нашу новую телохранительницу…

— Ее зовут Тэмт, — уточнил Яут. — Она обучается настолько успешно, что я даровал ей право зваться по имени.

— И Агилеру, — сказал Эйлле, разглядывая свои руки. — Я переведу его в свое личное подчинение. Он поможет нам присматривать за Талли.

— Два человека из четверых сопровождающих? — Яут с сомнением склонил голову набок. — Может быть, лучше заменить одного на джао?

— Мы на Земле, — сказал Эйлле. — И я командую всеми формированиями джинау. Если я не продемонстрирую способность находить общий язык с туземцами, меня могут счесть некомпетентным.

Яут пожал плечами.

— Верно. Поэтому важно, чтобы ты не попал в неловкое положение из-за Талли. Позволь мне организовать несчастный случай. Например, он может утонуть, сопровождая тебя во время утреннего плавания. Люди плавают плохо, это всем известно. Его соплеменники решат, что он погиб с честью, сопровождая своего командира.

Эйлле расправил уши.

— Они не поверят. Талли еще ничего не делал без принуждения. Он поедет с нами, а если откажется вести себя как следует, мы заставим его об этом пожалеть.

На самом деле все не так просто, подумал Яут. Но промолчал.



Утром, когда распоряжения были получены, Талли был переведен в подчинение Райфа Агилеры. Теперь пульт локатора перекочевал на пояс к технику. Агилера определил своего нового подчиненного в соседний цех, где велись работы по демонтажу двигателей и гусениц со старых «Брэдли». Разумеется, установку магнитных отражателей ему никто бы не доверил. Испортить же что-то, демонтируя устаревшее оборудование — дело непростое.

Вскоре Талли увидел, как один из Смотрителей остановился через одну платформу от него и протянул Агилере ком-панель. Агилера пробежал текст глазами, нахмурился, посмотрел на джао… Присев на корточки и вытирая потный лоб, Талли украдкой наблюдал за обоими.

— Черт возьми! — Агилера нехорошо прищурился. — Вы уверены, что здесь все правильно?

Уши джао наклонились под таким углом, что Талли стало не по себе. Он уже научился понимать их «Язык тела».

— Вы оспариваете приказ? — спросил джао — по-английски с сильным акцентом.

— Нет, конечно! — воскликнул Агилера. — Но испытания оказали, что наша артиллерия лучше ведет себя в атмосфере— он бросил взгляд на застекленную галерею, где находились апартаменты Эйлле. — Ладно, неважно. Когда смогу, справлюсь на всякий случай у Субкоменданта.

— Это приказ!

Джао шагнул к Агилере. Теперь разница в росте и телосложении была более чем очевидна: человек вдруг показался хрупким и почти беззащитным.

— Вы следуете без вопроса!

И одним толчком он сбил техника с ног.

— Эй, постойте! — Талли вскочил, еще не успев понять, что он делает. — Он не заслужил такого обращения!

Джао повернулся к нему с грацией бульдозера. «Морской скотик» не был зол, внезапно догадался Талли. Чтобы понять это, достаточно взглянуть на его позу. Более того: инопланетянин был в замешательстве. Шлепок, от которого Агилера полетел кубарем, не заставил бы другого джао даже пошатнуться.

Наверно, он недавно на Земле, подумал Талли. Казалось, можно было услышать, как в голове джао, точно шестеренки, вращаются мысли. Ему сказали, что люди обязаны подчиняться. Что они не обсуждают приказы. Как холодильник, у которого нет собственного мнения по поводу того, нужно его включать в розетку или нет. Агилера уже успел привыкнуть к вниманию Субкоменданта Эйлле и забыл, что остальных джао мотивы людей мало интересовали.

Талли опустил глаза.

— Простите его, — сказал он на джао — настолько смиренно, насколько позволяли стиснутые зубы. — Он всю ночь работал, очень устал и немного забылся. Безусловно, приказ будет выполнен.

Вокруг уже собрались рабочие. Пока они просто наблюдали за этой сценой, но инструменты у них в руках могли во мгновение ока превратиться в оружие. Когда Талли заговорил, люди переглянулись, потом сбились в кучу и забормотали. Покосившись на них, Талли помог Агилере подняться.

— Ну, говори же! — настойчиво прошептал он.

— Я… прошу прощения, — выдавил Агилера. Он еще нетвердо стоял на ногах и, казалось, не мог сфокусировать взгляд. — Я не хотел… выказать неуважение.

Джао только засопел и зашагал прочь. Талли посмотрел ему вслед, его лицо окаменело от злости.

— Как глупо… — наконец пробормотал он.

— Да уж…

Агилера провел рукой по лицу. Он был бледен, как восковая кукла.

— Ладно, ребята, — сказал он чуть более уверенно. — Ничего не поделаешь. За работу.

— Но ведь танки… — начал Эд Петерсон.

— Они хотят танки с лазерами, — сказал Агилера. — И пусть получат танки с лазерами. Может быть, в конце концов припрутся эти Экхат, надерут им мохнатые задницы, а потом они все вместе отправятся в… куда-нибудь в другое место, воевать дальше.

Талли посмотрел на пульт, закрепленный на поясе Агилеры. Эх, надо было отключить эту хрень, когда он помогал технику подняться. И тогда минут через пятнадцать эту базу можно было бы вспоминать, как страшный сон.

Агилера проследил за его взглядом.

— Хочешь забрать?

Талли покраснел и отвернулся.

— Как там у вас живется — в Скалистых горах? — голос Агилеры стал приглушенным. — Вдоволь медикаментов, еды, теплой одежды? И дети, наверно, в школу ходят? Топливо для машин, патроны?

Всего вдоволь и завались, подумал Талли. А кто виноват, что у кого-то этого нет? Во всяком случае, не силы Сопротивления.

То, что Агилера его раскусил, он не удивился. Может, конечно, этот старый вояка и соглашатель, но уж точно не идиот.

— Просто дай мне уйти, Райф, — негромко проговорил он. — Рано или поздно этот плюшевый Субкомендант и его фрагта, чтоб им пусто было, расколют меня как орех, — он сунул большие пальцы за ремень. — Ты же человек. Ты не можешь мне такого желать.

— Это ты ошибаешься, — без улыбки ответил Агилера. — Я хочу того, что лучше для всех людей, а не для одного, но нам незачем дельно взятого. Мы проиграли сражение, проиграли войну. Если перестанешь лезть на рожон и нарываться на неприятности, у тебя есть неплохие шансы вынюхать что-нибудь полезное. Что понадобится нам всем, когда ветер переменится, — он огляделся и убедился, что большинство рабочих вернулось на свои места и принялись за

— Прямо сейчас нам от «пушистиков» не избавиться.

Мы должны выжить и попытаться узнать о них как можно больше.

— Ты предлагаешь лизать им задницы?!

— Иди ты к черту. Ты знаешь, как сказал Паттон? «Мертвые не могут принести пользу своей стране. Ты приносишь пользу, заставляя другого придурка умереть за свою страну». Наша главная задача — выжить и по ходу дела узнать про джао так много, как только удастся. [7]

Талли посмотрел ему через плечо, но Смотритель уже успел утопать в дальний конец прохода.

— Значит, придет день, и мы выгоним джао с Земли?

— Да, — Агилера выпрямился и тут же скривился от боли: он чувствительно приложился поясницей к бетонному полу. — Может быть, мы с тобой этого и не увидим, но когда-нибудь это произойдет. Как показывает история, империи всегда разваливаются. Черт побери, если уж на то пошло… мы, американцы, считали себя самой крутой нацией… а потом явились джао и…

— Я понимаю, — перебил Талли. — Рим, Англия, Америка… Но это были человеческие империи. С чего ты решил, что у джао все будет так же?

— Да ни с чего, — Агилера махнул рукой. — Но это единственное, на что нам можно надеяться. А посему наша главная задача — выжить.