— Всю, — твердо сказала она. — Мой греческий стал почти идеальным.

Девушка поколебалась, но не удержалась и честно добавила:

— Ну… по крайней мере в том, что касается чтения. Думаю, мой акцент по-прежнему ужасен.

Отец и дочь медленно шли рука об руку по направлению к дверям. У входа в айван выстроились солдаты. Персидские дехганы стояли слева, римские катафракты — справа.

— Тогда ты все понимаешь, — сказал Баресманас. Ему не требовалось указывать дочери на ликующую толпу для объяснения, что он имеет в виду.

— Да, папа.

Баресманас торжественно кивнул.

— Учись, дочь. Отбрось все предубеждения против римлян, которые все еще могут оставаться у тебя. Ты станешь их императрицей еще до заката солнца, но они — великие люди, достойные тебя. Никогда не сомневайся в этом ни на минуту. Во многом более великие, чем мы.

Он посмотрел на солдат, стоявших на почетных постах у входа в айван. На персов он взглянул бегло. Дехганов Баресманаса возглавлял Мерена, самый прославленный среди них.

Но внимание шахрадара в первую очередь привлек старший в строю римлян. На самом деле, этот солдат выглядел более чем странно. Он не мог стоять без помощи костылей. Этого человека звали Агафий и он потерял ноги во время сражения у Нехар Малки, когда Велисарий разбил армию малва. Агафий был человеком низкого происхождения, даже по римским меркам. За него вышла замуж дочь самого Мерены.

— Тысячу лет назад, — резко произнес Баресманас. — Время, о котором мы сами многое забыли, дочь, а они — нет. Тысячу лет назад один из их лучших историков объяснял своим соотечественникам, как арии воспитывают ребенка-мальчика.

— Учат его ездить верхом и стрелять из лука, — пробормотала Тахмина. — И ненавидеть любую ложь.

— Это обещание тебе от императора Рима, дочь, тебе и всем ариям, — сказал Баресманас. — Мальчику еще нет одиннадцати лет. Ты понимаешь?

Дочь кивнула. Она слегка повернула голову, изучая скандирующую толпу.

— Фотий! Фотий!

— Я так удивлена, — прошептала она. Баресманас рассмеялся.

— Чем? Что наполовину грек, наполовину египтянин, причем незаконнорожденный сын шлюхи, так хорошо нас понял?

Она покачала головой, чадра пошла волнами.

— Нет, папа. Я просто удивлена…

— Фотий! Фотий!

Они входили в благословенную прохладу айвана, в огромный зал, типичный для персидской архитектуры. Солдаты выстраивались позади них.

— До этой минуты мне ни разу не приходило в голову, — прошептала она. — Ни разу. Что я могу полюбить своего мужа.



Внутри огромного айвана хмурилась римская императрица-регентша. Конечно, в этом не было ничего нового. Феодора пребывала в раздражении с момента своего прибытия в Персию. По многим причинам.

Во-первых, она ненавидела путешествовать.

Во-вторых, она особенно не любила путешествовать по пустыне.

В-третьих, она не больно-то любила персов (это, правда, не самый главный пункт. Феодора, как правило, вообще никого не любила).

В-четвертых, к этому времени она стояла в тяжелых официальных императорских одеждах уже более часа. Неужели эти глупые персы никогда не слышали о стульях? Идиоты! Даже арийский император Хусрау стоит.

В-пятых…



— Ненавижу, когда оказывается, что я не права, — прошипела она.

— Ш-ш-ш, — прошипела в ответ Антонина. — Предполагается, что это — торжественное мероприятие. И даже сквозь чадру видно, как ты хмуришься.

— И она мне тоже не нравится, — проворчала Феодора. — Как женщина должна дышать, когда эта чудовищная штука закрывает ей лицо? В особенности в такую жару?

Когда она повернула голову, чадра слегка закачалась.

— По крайней мере, у них достаточно здравого смысла, чтобы проводить публичные церемонии в этом… этом… как его называют?

Стоявший с другой стороны Феодоры Велисарий склонился к ней и прошептал:

— Это называется айван. Отлично придумано, не правда ли? Конечно, в нашем климате не сработает. По крайней мере, зимой.

Несмотря на огромные размеры — айван был сто сорок футов в длину, восемьдесят в ширину, а в самой высокой точке купол располагался в сотне футов над полом, — строение было открыто всем ветрам. Вход, которым воспользовались Баресманас и Тахмина, представлял собой огромный дверной проем. Подобно рода строения встречаются только у персов. Чудесное изобретение — в айване гораздо прохладнее, чем снаружи или в закрытом зале.

Феодора теперь злилась на Велисария.

— О, хорошо. Давай, говори. Ты был прав, а я не права.

Велисарий ничего не сказал. Он знал, что нельзя злорадствовать, если дело касается Феодоры. Даже насекомые не настолько глупы, чтобы насмешничать над императрицей.

Его дипломатичность, казалось, нисколько не успокоила императрицу-регентшу.

— Ненавижу, когда оказываюсь не права, — злобно повторила она. — И я все равно предпочла бы взять ценности. Золото — это то, что я могу увидеть. Могу сосчитать и подержать в руках.

Велисарий решил, что Феодора не сочтет его ответ чересчур дерзким. Да, ей не нравилось, когда с ней не соглашались. Но женщина была достаточно умна, чтобы давно научиться принимать противоречащие ее мнению советы и не наказывать советчика. Или, по крайней мере, выслушивать такие советы.

— В любом случае, мы бы вскоре потеряли сокровища, — заметил он. — Привели бы Персию к краху, и что тогда? Персы отправились бы на поиски новых богатств взамен утраченных. И лучше всего для этого подходят римские территории.

Он сделал паузу, прислушиваясь к пению огромной толпы за стенами дворца.

— Фотий! Фотий! — Затем добавил:

— Лучше уж так.

Феодора ничего не ответила, если не считать неизбежного рефрена:

— Ненавижу, когда оказываюсь не права.



Фотий стоял в одиночестве в центре айвана, как и надлежало ему по статусу. Никто не может отрицать то, что он мужчина, хотя ему всего десять лет. Он же женится, не так ли?

Этот новый статус не радовал римского императора. Фотия полностью устраивало, когда он был просто мальчиком.

Ну…

Его взгляд переместился на группу римских ученых, стоявших вместе с персидскими священниками, сгрудившимися у дальней стены айвана. Это были его учителя. Даже на таком расстоянии, как думалось Фотию, от выражений их лиц могло скиснуть молоко. Греческим философам и педантам, специалистам по грамматике и риторике не нравилось, что им приходится ожидать начала церемонии в обществе персидских мобадов и хербадов. Языческих колдунов. Склонных к предрассудкам, занимающихся магией, торгующих…

Император отвел взгляд. Первая улыбка появилась на его лице, когда он проснулся сегодня утром. Может, теперь, когда он официально признан «мужчиной», ему не придется выслушивать столько ворчания и нытья от учителей.

Когда взгляд Фотия упал на небольшую группу телохранителей, улыбка стала шире. А увидев ухмылку на лице Юлиана, начальника его охраны, мальчик с трудом сдержался, чтобы не расплыться в дурашливой гримасе.

Конечно, он хотел бы, чтобы его нянька Ипатия тоже была здесь. Черт бы побрал его новый статус!

Он вздохнул. Надменные арии разрешают присутствовать на подобных мероприятиях лишь малому количеству женщин — только невесте и ее ближайшим родственницам. Фотий мрачно подозревал, что арии и их бы не пустили, если бы не простой факт, с которым приходится мириться, — к сожалению, для свершения брака необходима хотя бы одна женщина.

Теперь, когда наметилось движение у двери в айван, взгляд Фотия переместился туда. В зал входила его невеста.

Как он знал, мать Тахмины не придет. Присутствие матери на свадьбе дочери было традицией, но женщина заявила, что подхватила какую-то таинственную болезнь, лишившую ее возможности появиться в айване. Баресманас заранее многословно извинился за ее отсутствие, и римская делегация милостиво приняла эти извинения.

Хотя никто из римлян — и из персидских господ благородного происхождения, кстати, тоже — ни на мгновение не сомневался в истинной природе ее болезни. Да, не позволяющая присутствовать, но далеко не таинственная. Древняя болезнь, называемая «аристократическая спесь».

Ее дочь? Из Суренов, самой чистой крови ариев, если не считать самого императора! Замуж за… за…

Римская дворняжка, незаконнорожденный сын шлюхи тяжко вздохнул.

«Отлично. Просто отлично. Моя жена будет каждый раз задирать нос, когда я окажусь в одном помещении с ней».

Теперь Тахмина подошла гораздо ближе. Несмотря ни на что, Фотия очаровала ее манера двигаться. Даже под тяжелыми персидскими одеждами он почувствовал гибкую атлетическую фигуру. Тахмине было пятнадцать лет. Как раз достаточно взрослая — в отличие от самого Фотия, — чтобы научиться управлять своим телом. В ее легком, скользящем шаге совсем не было неуклюжести. Маврикий, катафракт его отца, видел девушку раньше. Он сказал, что она поразительно красива. На мгновение Фотия порадовала эта мысль. Но только на мгновение.

«Отлично. Просто отлично. У меня будет самая красивая жена в мире. И она будет задирать нос, когда бы я ни находился рядом».

Наконец его глаза встретились с глазами приближающейся невесты. Из-за тяжелой чадры Фотий мог видеть только темные глаза и переносицу Тахмины. Римский император застыл на месте. Тахмина неотрывно смотрела на него. Она ни разу не отвела взгляд, пока не заняла свое место рядом с ним. Конечно, красивые глаза. Такие же ясные и яркие, как лунный свет, хоть и темные. Карие глаза, но такого необычного, глубокого цвета, что казались почти черными. Этого-то Фотий как раз ожидал. Он не ожидал увидеть теплоту. Глаза Тахмины мерцали, как угли костра.

И когда церемония наконец-то началась, он определенно не ожидал услышать шепот. На идеальном греческом, хотя и с сильным акцентом.

— Будь спокоен, муж. Я тебе понравлюсь. Я обещаю.

И он на самом деле успокоился, несмотря на то что обряд был долгим и изматывающим, и от него требовалось следовать по лабиринту тщательно выученных жестов и слов. Фотий тоже читал Геродота. И знал кредо ариев.

Научите их ездить верхом и стрелять из лука.

И научите их ненавидеть любую ложь.



Несколько часов спустя, на пышном празднестве, проводившемся во всех залах дворца — и по всему городу, что тоже немаловажно, — император Хусрау Ануширван остановился рядом с Велисарием.

— Я думаю, все прошло просто прекрасно.

Велисарий кивнул. Для разнообразия эта его улыбка оказалась совсем не хитрой. Она была такой же широкой и открытой, как у самого императора.

— Мне тоже так показалось.

Они все еще стояли в айване. Через огромный проем были видны последние лучи заходящего солнца. Велисарий бросил взгляд на небольшую дверцу, которая вела в личные покои императорской свиты. Фотию и Тахмине предоставили там апартаменты до тех пор, пока римская делегация не отбудет обратно в Константинополь. Не более десяти минут назад новоявленные муж и жена удалились через эту дверь.

Теперь улыбка Велисария стала более привычной — в ней появился хитроватый оттенок.

— Конечно, я не уверен, что Фотий все еще придерживается этого мнения. Казалось, раньше он был повеселее. Но теперь… — римский полководец усмехнулся, — он выглядел, как человек, которого ведут на казнь.

Хусрау улыбнулся.

— Чушь. Я воспитывал эту девочку в той же мере, что и сам Баресманас. Она настолько же умна, насколько красива. Уверяю тебя: твой пасынок скоро перестанет чувствовать себя неловко.

Владыка земель иранских и неиранских сделал паузу.

— Ну… возможно, я выразился не совсем точно… — Велисарий удивленно поднял брови.

— Ему только десять лет, Ваше Высочество.

На лице Хусрау появилось крайне самодовольное выражение.

— Римляне. Какие вы примитивные.



После того как слуги переодели его и забрали парадные одежды, Фотий нервно вошел в спальню и обнаружил, что Тахмина уже ждет его. Она лениво лежала на постели в ночной сорочке. Завидев Фотия, она улыбнулась и похлопала ладошкой по кровати рядом с собой.

— Иди сюда, муж, — позвала она мягко.

— Мне только десять лет, — удалось выдавить Фотию.

— Успокойся, — прошептала жена. Она встала и нежно подвела его к кровати. — Ложись.

Фотий сделал так, как ему приказали. Он не мог представить, что может не повиноваться ей. Тахмина сохраняла самообладание и одновременно вела себя на удивление скромно.

«Как ей это удается, когда на ней только шелковая рубашка?»

Ее руки были сильными и крепкими. Да, она старше его. Но в большей степени Фотия заставили подчиниться ее уверенность и чистая красота — Маврикий был прав, прав, прав.

Показалось, что прошло только мгновение перед тем, как она заставила его вытянуться на кровати, сама легла рядом и стала нежно гладить его маленькое тело. Фотий почувствовал, как медленно уходит напряжение из мышц.

— Мне только десять лет, — повторил он. На этот раз слова прозвучали скорее как извинение.

— Конечно, это так, — прошептала Тахмина. И нежно поцеловала его в лоб. — Расслабься, муж. — Она подняла голову и спокойно улыбнулась, глядя на Фотия сверху вниз, в то время как ее руки продолжали гладить его.

— Ты станешь старше. Довольно скоро, не сомневайся. А когда придет время, ты совсем не будешь волноваться. Ты все будешь знать. Обо мне. О себе. Все получится очень легко.

Фотий подумал, что у нее самый красивый голос, который он когда-либо слышал. Он чувствовал, что тонет в темноте ее глаз.

Оставшаяся часть ночи, пока они не заснули, стала временем чудес. Частично — чудес тела. В конце концов, десять лет — это не слишком рано, а Тахмина была такой же чувственной, как и красивой. Ее ласки казались более прекрасными, чем что-либо, что мог представить себе Фотий.

Но больше всего его поразило другое. Он никогда не мог предположить такого. Ни разу. Что может полюбить свою жену.



Утром удивление превратилось в уверенность. В конце концов, десять лет — не слишком рано для мужчины, чтобы понять: наслаждения духа перевешивают наслаждения тела.

Его жена оказалась гением. По крайней мере, это было твердым убеждением Фотия. Кто еще знает столько способов сорвать планы назойливых учителей?

— И вот еще что, — объясняла она, устраивая его голову у себя на плече. — Когда они станут ворчать по поводу твоей грамматики…

Впервые Фотий принял позу властного мужа.

— Замолчи, жена! — приказал он. Он поднял голову, собрался с силами — вот он, император Рима! — и поцеловал жену в щеку. После прошедшей ночи это получилось почти легко.

Тахмина рассмеялась.

— Видишь? Недолго!



И снова через некоторое время Тахмина смотрела на него сверху вниз спокойным взглядом.

— У тебя будут наложницы, — тихо сказала она. — Но я намерена проследить, чтобы ты не проводил с ними много времени.

Фотий откашлялся.

— Э, видишь ли, на самом деле содержать наложниц не разрешается законами христианства, — сообщил он. Потом добавил несколько виновато: — По крайней мере, так предполагается.

Тахмина казалась крайне удивленной.

— Правда? Как странно! — Красивые глаза слегка прищурились.

— Конечно, я поменяю веру, потому что в христианской империи должна быть императрица-христианка. — Она прищурилась сильнее. — Я просто вижу себя рьяной христианкой. — Глаза стали щелочками. — Просто религиозной фанатичкой.

В горле у Фотия забулькало, как у младенца.

— Я согласен!

— Это хорошо, что согласен, — проворчала жена. И уже мгновение спустя она пустилась в рассуждения, какие наказания должны ожидать христианских грешников.



И так их нашли слуги. Слуги и Юлиан.

Не нужно говорить, что правильные и высокомерные слуги нахмурились. «Недостойное поведение для особ королевской крови!» Но Юлиан, покрытый шрамами ветеран, участвовавший во многих сражениях, был очень доволен. Персидская императрица, щекочущая римского императора, подумал он, предвещает хорошее будущее обоим державам. Возможно, Велисарий оказался прав, и тысячелетняя война наконец закончилась.

Конечно, оставались малва. При этой мысли катафракт только усмехнулся. Все солдаты мира — дети по сравнению с персидскими дехганами на поле брани.

Глава 3

В то самое утро, когда Фотий и Тахмина начали закладывать фундамент своего брака, состоялась еще одна свадебная церемония. Она не была публичной и на ней присутствовало очень мало гостей. На самом деле, если быть абсолютно точными, она являлось государственным секретом, и если кто-то, кому не следовало, узнал бы о ней, его ждал бы меч палача.

Этим браком закладывался еще один фундамент. В огне любви этих двоих выковывалась новая империя, которой судьбой было предначертано подняться на руинах малва. Или, скорее, сыграть большую роль в уничтожении малва.

Церемония была христианской, соответственно вероисповеданию невесты, и настолько простой, насколько позволяла вера. Так решила сама невеста, бросив вызов всем законам, — и настаивала, чтобы все было именно так. Она заявила, что хочет короткую и непышную свадьбу, исключительно исходя из соображений безопасности. Поскольку невеста была признанным мастером в искусстве шпионажа и плетения интриг, требование было с легкостью принято. Большинство людей, Вероятно, даже поверили ей.

Но Антонина, наблюдая за тем, как лучшая подруга стоит на коленях у алтаря, с трудом сдерживала улыбку. Она знала правду.

«Первое, что сделает эта хитрая женщина после того, как доберется до Пешевара, — это устроит самое роскошное бракосочетание по буддийским законам в мировой истории. Готова поспорить: празднование продлится целый месяц».

Ее взгляд переместился на мужчину, стоявшего на коленях рядом с Ириной. Кунгас монотонно произносил фразы, которые требовалось произносить жениху по христианскому обычаю. Говорил он уверенно и легко.

«Конечно, если кто-то из христиан станет возражать, она заявит, что муж заставил ее сделать это».

Кунгасу было предназначено стать новым правителем возрожденной Кушанской империи. Ну а кушаны в массе своей придерживались буддизма. Конечно, не открыто, их правители из малва постановили, что единственной религией империи будет гротескная версия индуизма, именуемая культом Махаведы, и запретили исповедовать остальные. Но необходимость сохранять тайну и жестокие муки, на которые обрекались отступники, только крепче привязали кушанов к их исконному вероисповеданию. Естественно, их новый правитель будет настаивать, чтобы его царственная жена сама перешла в эту веру. Естественно. Он — упрямый человек, все это знают. Ха!

Велисарий посмотрел на жену сверху вниз. Антонина с большим трудом подавила желание хихикнуть.

«Ха! Это была идея Ирины. Этой интриганки. Такое никогда бы не пришло в голову Кунгасу».

Он больше всего походил на тех, кого называют атеистами — больше чем кто-либо, знакомый Антонине. Если уж совсем точно, то он — агностик. Кунгас был готов принять — в качестве гипотезы — существование «души». Он был даже готов принять, что «душе» требуется «создатель души». Совсем с неохотой Кунгас допускал, что такой «создатель души» по насущной необходимости должен обладать сверхчеловеческими возможностями. Однако то, что он — или она — или оно — это бог… Единственный Бог?

Кунгас называл это «досужими домыслами». Конечно, в узком кругу, в компании самых близких друзей.

Теперь Кунгас умел читать и писать, как по-гречески, так и по-кушански. Но он не был ученым и никогда им не станет. «Досужие домыслы» — это мягкий, крайне свободный перевод его позиции Ириной. «Чистые догадки» — вот что собственными ушами слышала Антонина.

Но хоть Кунгас и не являлся ученым, с головой у него все было в полном порядке. Этот человек с детства варился в котле сражений. И если, что на редкость маловероятно, человек, вышедший из этого Ада, оставался в некотором роде нежным и мягким — конечно, это не стоит понимать буквально, — то его разум становился подобным алмазу — ясным и твердым.

Что бы ни думал сам Кунгас, его народ исповедовал буддизм. Значит, и он будет буддистом. И его жена тоже — после того, как сама сказала об этом будущему императору.

«Ха! Бедных малва можно только пожалеть!»



Во время короткого приема, последовавшего за бракосочетанием, вперед вышел владыка земель иранских и неиранских и вместе со своей супругой поздравил молодоженов. Как и Феодора, римская императрица-регентша. Как и Эон, негуса нагаст Аксумского царства и Аравии, которого сопровождала жена Рукайя. Мужчина и женщина, которым было предначертано стать правителями государства, все еще существовавшего только в их воображении, получили официальное признание трех из четырех наиболее могущественных империй мира.

Конечно, представители четвертой, самой сильной державы, отсутствовали. Что не особо удивляло, поскольку если бы малва знали о бракосочетании, то навряд ли одобрили его. Ведь новую империю планировалось выстроить на их территории и на их крови.

Велисарий и Антонина не видели необходимости присоединяться к толпе, сгрудившейся вокруг Кунгаса и Ирины. Равно как и Усанас.

— Глупо, глупо, — пробормотал аквабе ценцен Аксумского царства, фактически визирь, хотя его титул буквально переводился, как «хранитель мухобойки». Странно и скромно, что полностью соответствовало политическим традициям Аксумского царства.

— Глупо, — повторил он и бросил взгляд на Антонину. — Не ври, женщина. Ты знаешь не хуже меня, что вскоре она перейдет в буддизм. — Он фыркнул. — И одному Богу известно, кем еще она станет. Горы полны язычников. Она будет устраивать брачные церемонии каждую неделю, клясться в верности любому гарцующему или встающему на дыбы богу-козлу, который будет любим местным населением.

Антонина выдавила из себя вежливую усмешку.

— Не могу поверить, что ты настолько циничен. — Она посмотрела на Велисария.

Он улыбнулся в ответ, чуть более хитро, чем обычно, но ничего не сказал.

Антонина одарила улыбкой небольшую группу солдат, стоявших за спиной мужа. Там были все трое высших командиров-кушанов армии Велисария — теперь уже бывших командиров. Васудева стоял в центре, Вима и Хувишка — по бокам.

— Вы определенно с ним не согласны, — заявила Антонина.

По обыкновению Васудева сдержанно улыбнулся.

— Меня это не удивит, — сказал он. — На самом деле это неплохая идея. Конечно, язычники — глупые люди, подверженные предрассудкам, но все они склонны считать себя особенными. — Он задумчиво подергал себя за бороду. — Может быть.

— И ты, Брут? — пробормотала Антонина. Васудева широко ухмыльнулся.

— Антонина, будь серьезной, — он кивнул на молодоженов и собравшуюся вокруг них небольшую толпу. — Разве я сам — я и мои офицеры — этим утром не были свидетелями такой тщательно спланированной, устроенной напоказ брачной церемонии?

Антонину немного обеспокоила проницательность кушанского полководца. Велисарий не раз упоминал о ней, но сама женщина плохо знала этого человека.

«Он и в самом деле проницательный!»

Теперь улыбались все трое кушанов.

— И очень неплохо спланированной, — одобрительно заметил Васудева. — Какой амбициозный полководец, мечтающий о создании своей династии, станет рисковать привлечь на свою голову гнев таких империй? И кто теперь посмеет сбросить признанного правителя, это после всеобщего-то одобрения?

Велисарий внимательно изучал лица военачальников, на этот раз совершенно серьезно.

— Это делалось раньше и достаточно часто, — тихо сказал он.

Его взгляд остановился на Васудеве. Тот продолжал усмехаться.

— Не здесь, — сказал кушан и бросил взгляд на Кунгаса. — Мы все общались с ним после его прибытия, Велисарий. Мы удовлетворены. Из него получится хороший император.

Двое остальных согласно кивнули. Вима добавил:

— Где же найти такую императрицу-интриганку?

Вима кинул изучающий взгляд на Ирину.

— Предполагаю, можно жениться на вдове, после того как пройдет немного времени со смерти мужа. Но…

Хувишка пожал плечами.

— Ты лучше расскажи о том, как спать с открытыми глазами!

Кушаны засмеялись. Велисарий кивнул. На самом деле он не удивился, с какой легкостью его бывшие солдаты приняли Кунгаса как своего будущего правителя. За последние два года Велисарий хорошо изучил всех троих, Они смотрели на жизнь расчетливо и практично и не имели привычки предаваться праздным мечтаниям.

Тем не менее…

Кунгас и Ирина привели с собой из Махараштры менее трех тысяч кушанских солдат. Под предводительством Васудевы в армии Велисария служило более десяти тысяч. Две тысячи из них находились под командованием Васудевы, когда Велисарий разбил их во время сражения под Анатой. Остальные перешли на его сторону после поражения малва в Харке. Когда командующие малва начали пеший переход в Индию с тем, что осталось от разбитой армии, кушанские войска вышли из подчинения. Этот марш был самоубийством, и они знали это. Как знали они и то, что кушанов умрет значительно больше, чем представителей других народов. Не им, а йетайцам достанутся дополнительные, пусть и малые, пайки того, что удастся получить контрабандой с судов на побережье6.

Возникла сложная ситуация. Все кушаны, служившие под командованием Велисария, были освобождены от выполнения обязанностей, чтобы начать свою войну. Таким образом Кунгас получал хоть и небольшую, но вполне серьезную армию. С другой стороны, это означало, что Кунгас и Ирина отправятся через Персидское плато, чтобы заново отстроить разбитую империю кушанов в сопровождении войска, где большинство солдат клялись в верности вовсе не им. Так что все будет зависеть в первую очередь от офицеров, которых эти солдаты знают и которым доверяют. То есть, от Васудевы, Вимы и Хувишки.

Как проницательно заметил Васудева, основной целью этого бракосочетания было сделать отношение Рима, Персии и Аксумского царства к будущему кушанскому государству прозрачным, как хрусталь.

И они получили официальное одобрение. Больше им ничего не нужно.

— Хорошо, — сказал Велисарий. — Очень хорошо.



Тем же утром, чуть позже, Ирина и Кунгас отправились в покои римского императора, чтобы заручиться и его благословением. Не нужно говорить, что получили они его в значительно менее сдержанной форме, чем от всех остальных. В конце концов Ирина была вынуждена силой отрывать от себя императора.

Фотий боролся со слезами, которые не пристало лить мужчине.

— Мне будет тебя не хватить, — прошептал он. Ирина тихо засмеялась.

— Так приезжай в гости. И мы будем делать то же самое.

Фотию удалось улыбнуться.

— С удовольствием! Феодора ненавидит путешествовать, но мне это кажется страшно интересным!

Он колебался. На его лице промелькнуло легкое опасение, потом он быстро взглянул на стоявшую рядом с ним девушку.

Тахмина крепко держала его маленькую руку в своей.

— Все, что пожелает мой муж и господин, — проворковала она.

Ирина улыбнулась.

— Прекрасно сказано! В точности моя философия.

Кунгас хрюкнул, жена его холодно проигнорировала эти звуки. На ее лице появилось очень суровое выражение, и она погрозила Фотию пальцем.

— И помни! Все книги, которые только можно достать! Я ожидаю, что мне тут же будут их высылать! Или начнется война!

Фотий важно кивнул.

— Все. Я буду забирать первый экземпляр и сразу же отсылать тебе, с самым быстрым курьером. — Он расправил плечи. — Ты ведь знаешь, я могу это сделать. Я — римский император.

— Именно так, — подтвердила Тахмина.



Этим вечером в покоях, отведенных для Кунгаса и Ирины, произошла еще одна церемония. На заходе солнца в комнату вошла Антонина. За ней шел слуга с тяжелым ящиком.

Антонина положила руки на бедра и гневно посмотрела на мужчин, сидевших на многочисленных диванах, установленных в большом помещении. Она не обделила никого — ни собственного мужа, ни его непосредственных подчиненных — Маврикия, Ситтаса и Агафия, ни Усанаса с Эзаной, ни Кунгаса, ни персидского полководца Куруша.

— Вон! — она указала на дверь. — Вы все, немедленно! Отправляйтесь с вашими военными пустяками куда-нибудь в другое место. С этой минуты здесь будет проводиться торжественный ритуал.

Маврикий встал первым.

— Мы должны уважать священную традицию, — серьезно согласился он. — Пойдемте, господа. Мы практически все обговорили, за исключением обеспечения армии. — Он тяжело вздохнул. — Но мы с Агафием можем обсудить это и в покоях Велисария. — Он улыбнулся Антонине. — Конечно, это займет несколько часов, ну и что с того? Эта госпожа туда сегодня не вернется.

И добавил на полдороги к двери:

— По крайней мере, не вернется самостоятельно.

Антонина проворчала что-то себе под нос. Маврикий ускорил шаг. Антонина сильно нахмурилась и заворчала громче. Она напоминала маленькую, но очень недовольную тигрицу. Остальные мужчины поспешно последовали за Маврикием.

Когда мужчины ушли, Антонина приказала слуге поставить ящик на ближайший стол. Тот выполнил приказ и тут же удалился. Царственным жестом Антонина сняла крышку с ящика. С еще большей торжественностью извлекла бутылку вина.

— Солдаты, — хмыкнула она. — Что они знают о погромах?

Ирина уже достала кубки.

— Ничего, — сказала она, ставя кубки на стол. — Пожалуй, начнем погром. Давай первую бутылку.

Глава 4

— Мне бы хотелось, чтобы вы все это прекратили, — проворчал Агафий. — Это неприлично.

Мощные руки на подлокотниках инвалидной коляски дернулись, словно Агафий собирался схватиться за ободы колес и выпрыгнуть вперед. Затем он быстро схватил карты и выкладки по снабжению войск, пока они не соскользнули на пол с его колен.

Маврикий фыркнул.

— Ты сошел с ума? — Потрепанный жизнью ветеран, который широкими шагами шел рядом с инвалидной коляской, бросил взгляд на своего командира. — И вообще, неплохо было бы заняться какой-нибудь честной работой, вместо того чтобы строить заговоры и интриговать.

Велисарий улыбнулся.

— Определенно! И тем не менее Юстиниан настаивал на полном отчете со всеми деталями — лично от меня. А как я могу его представить, если сам не видел, как эта штука работает?

Агафий проворчал что-то неопределенное. Инвалидная коляска в сопровождении Велисария и Маврикия заехала в одно из помещений императорского дворца. Персидские офицеры и придворные отскочили в стороны. К этому времени, через много дней после начала стратегического совета в Ктесифоне, все они научились быстро уступать дорогу. Велисарий управлялся с инвалидной коляской не так ловко, как маневрировал армиями на полях сражений. Здесь он действовал более грубо.

Когда они добрались до лестницы на противоположной стороне помещения, ведущей в жилые покои наверху, Велисарий с Маврикием встали по бокам инвалидной коляски. Агафий продолжал ворчать, когда Велисарий с Маврикием ухватились за ручки, которые Юстиниан изобрел специально для этой цели, и стали поднимать Агафия наверх, сетуя на тяжесть ноши. Несмотря на отсутствие ног, Агафий по-прежнему представлял собой груду мускулов.

Внизу персидская знать наблюдала за этим действом с неодобрением и суеверным ужасом. Конечно, они и раньше видели, как это делается, много раз, но все равно…

«Немыслимо! Работа для слуг! Главнокомандующий величайшей после Дария армией не должен…»

На первой площадке Велисарий с Маврикием опустили коляску на пол и сделали по несколько глубоких вдохов. Агафий переводил взгляд с одного на другого, яростно хмурясь.

— Между прочим, я сам в состоянии подняться по лестнице. Я все время делаю это дома.

Велисарию удалось улыбнуться.

— Ты не забыл о Юстиниане? Думаешь, главный юстициарий Римской империи — не говоря уж о том, что он муж Феодоры — удовлетворится отчетом из вторых рук?

— Он в Асэбе, — запротестовал Агафий. — И полностью поглощен строительством новых судов.

Но протест был слабым, очень слабым. Велисарий пожал плечами.

— Да к тому же он еще и слепой. И что с того? Думаешь, у него нет шпионов?

Маврикий саркастически фыркнул:

— И кроме того, Агафий, ты же знаешь, как Юстиниан любит изобретать всякие глупости. Поэтому просто заткнись и смирись с неизбежным. — И добавил кисло: — По крайней мере, тебе не приходится таскать эту проклятую штуковину. С огромным бывшим катафрактом в ней.

Они достаточно отдохнули, так что, вздыхая и ворча, Велисарий с Маврикием снова подняли Агафия и, шатаясь, отправились наверх. Когда они добрались до верхней площадки лестницы и оказались в коридоре, ведущем в личные покои Агафия, то опустили инвалидную коляску на пол.

— Все… хорошо, — выдохнул Велисарий. — Теперь можешь сам. Юстиниан хочет знать, как работают рычаги управления.

— Они работают прекрасно! — рявкнул Агафий.

Чтобы доказать это, он поехал по коридору с такой скоростью, что Велисарию с Маврикием пришлось бежать, чтобы не отстать от чересчур резвого инвалида. Казалось, Агафий злорадствует, слыша, как они пыхтят за его спиной.

У входа в свои покои Агафий остановился. Он посмотрел на Велисария, немного поморщился и откашлялся.

— Э-э…

— Я поговорю с ней, — заверил его Велисарий. — Уверен: она послушает доводы разума после того…

Дверь резко распахнулась. На пороге стояла молодая жена Агафия, Судаба, гневно сверкая глазами на римлян.

— Что за безобразие? — яростно прошипела она. — Я настаиваю на том, чтобы сопровождать моего мужа! — Мгновение спустя она оказалась перед Велисарием и трясла у него перед носом маленьким кулачком. — Римский тиран! Чудовищный деспот!

Маврикий быстро схватил инвалидную коляску и завез Агафия в комнату, оставив Велисария — римского magister militum per orientem7, главнокомандующего союзной армией, почетного вурзургана земли арийской — одного разбираться с разъяренной женой Агафия.

— Это обязанность командующего, — пробормотал Маврикий. — Так я ее понимаю.

— Именно так! — с готовностью кивнул Агафий и добавил: — В конце концов, именно он принял решение ограничить до минимума количество сопровождающих и повозок. Мы не настаивали, что высшее командование должно подавать остальным личный пример.

— Диктатор! Зверь! Разрушитель! Я этого не потерплю!

— Должно быть, приятно иметь в женах одну из этих робких, покладистых персидских девушек, — задумчиво произнес Маврикий.

Но Агафий пропустил этот комментарий мимо ушей. Появился его двухлетний сын, который сначала гордо шел ножками, а потом залез на руки отцу.

— Папа уезжает? — спросил мальчик неуверенно.

— Да, — ответил Агафий. — Но я вернусь. Я обещаю.

Когда Агафий стал его щекотать, мальчик радостно загукал.

— Папа разобьет малва! — гордо объявил он.

— Полностью разобьет, — согласился Агафий.

Его взгляд скользнул по огромному открытому окну, выходящему на восток. Из него были видны горы Загрос, за которыми начиналось Персидское плато, и дальше — долина реки Инд, место, где намечается окончательная расплата по счетам.

— Они вернут мне назад мои ноги, — проворчал Агафий. — По крайней мере, заплатят подобающую цену. Я считаю, что это должна быть кровь императора Шандагупты.

Маврикий усмехнулся.

— Какой ты несдержанный человек, Агафий! Я думал, что сын булочника удовлетворится простым сатрапом.

— Шандагупта, и не меньше, — последовал твердый ответ. — Я увижу, как его мертвые глаза смотрят в небо. Клянусь, что увижу.



Когда через некоторое время к ним вновь присоединился Велисарий, выражение лица римского полководца было несколько странным. Возможно, ошеломленным — как у быка, который получил удар промеж глаз. По крайней мере, оно сильно отличалось от его обычной невозмутимости.

Агафий откашлялся.

— Я тебя предупреждал.

Велисарий неопределенно махнул рукой. Словно бык, который трясет головой, пытаясь отделаться от неприятных ощущений.

— Как, ради всего святого, ей удалось заставить меня согласиться? — простонал он. Затем добавил со вздохом: — А теперь мне еще предстоит разбираться с Антониной! Она проломит мне голову, когда я скажу, что у нее на борту будет еще одна проблема.

Маврикий улыбнулся.

— Полагаю, Усанас тоже скажет тебе пару ласковых. Если ты помнишь, сарказм является его неотъемлемой чертой. А он — главнокомандующий морской экспедицией. Ну или станет им, когда аксумиты соберут свой флот.

Велисарий поморщился. Его взгляд упал на огромный стол, стоявший в центре комнаты. Агафий уже развернул карты и разложил сведения об обеспечении армии, которые принес с собой на совещание. Они терялись среди гор свитков, рукописей и отдельных листов пергамента, покрывавших весь стол ровным слоем.

— Ну и бардак, — заметил полководец. Агафий кивнул.

— Да. Это на самом деле бардак — выглядит бардаком, бардаком же и является. Настоящий хаос! — Он гневно посмотрел на ворох бумаг. — Кто был тот философ, который утверждал, что все состоит из атомов? Нужно спросить Анастасия. Кто бы это ни был, он являлся наивным оптимистом. Если бы он когда-нибудь попытался организовать снабжение всем необходимым армии, состоящей из ста двадцати тысяч солдат, которые планируют сражаться как на суше, так и на море, он бы понял, что все рассыпается на атомы.

— Слава Богу, — пробормотал Велисарий, с удовольствием глядя на кипу бумаг. — Хоть что-то здесь просто и понятно.



Несмотря ни на что, Антонина не впала в ярость. Она отмахнулась от проблемы, беззаботно пожав плечами, когда наливала себе очередной кубок воды с гранатовым соком. В свое время Велисарий сам угостил им Антонину, которой уже порядком надоело вино — основной напиток Римской империи. В особенности вода с гранатовым соком нравилась женщине, когда та страдала похмельем. Наполнив кубок, она взяла его в руку и откинулась на спинку дивана.

— Мы неплохо ладим с Судабой. Конечно, будет тесновато, поскольку и она, и Кутина собираются жить в моей каюте. — На мгновение у нее в глазах появилось подозрение. — Надеюсь, ты не разрешил ей взять с собой мальчика?

Велисарий с гордостью выпрямился.