Я преодолел череду разбитых мраморных ступеней.



Облака пыли вздымались с каменного пола, в горле у меня запершило; немолчное эхо рикошетом возвращало мне звук моих шагов, сгущающаяся тьма усиливала впечатление погребальной мрачности имения. Вокруг не было никакой мебели — вообще никаких следов человеческого присутствия.

Наконец я достиг одной из удаленных башен здания и поднялся на самый ее верх, к устланному коврами проходу, с потолка которого свисали три мозаичных светильника, распространяя вокруг тусклый лиловый, багряный и алый свет.

В противоположном конце галереи я различил две фигуры, стоявшие подобно молчаливым стражам по обе стороны двери, задрапированной кожей питона. Одна из них — статуя Афродиты Книдской, копия, выполненная из паросского мрамора, в другой я признал гигантскую фигуру негра Хэма, единственного слуги князя. Его свирепое, лоснящееся черное лицо расплылось в улыбке при моем приближении. Кивнув ему, я без дальнейших церемоний проследовал в покои Залесского.

Комната была небольшой, но с высоким потолком. Несмотря на слабый зеленоватый свет похожей на кадило лампы чеканного золота, которая висела в самом центре расписного куполообразного потолка, я не мог не восхититься варварской роскошью обстановки. Воздух был напоен тяжелым, терпким ароматом, который источала лампа, и парами дурманящей cannabis sativa[34] — основного компонента магометанского гашиша, которым мой друг имел обыкновение утолять свою боль. Тяжелые занавеси с золотой бахромой были сделаны из бархата винного цвета и расшиты в Муршидабаде. Всему миру Залесский был известен как мыслитель и эрудит, тонкий знаток и страстный любитель искусства, и все же я был совершенно ошеломлен при виде того огромного множества редкостей, которыми он окружил себя. Орудие эпохи палеолита соседствовало тут с китайской статуэткой — символом мудрости, гностическая гемма[35] — с амфорой греко-этрусской работы. Комната была сущей bizarrerie [36] — странным смешением напускного лоска и запустения. Фламандские медные надгробия причудливо перемежались с руническими табличками, миниатюрами, статуей крылатого быка, статуэтками индийских божеств, тамильскими надписями на покрытых воском пальмовых листьях и средневековыми мощехранительницами, богато инкрустированными драгоценными камнями. Целую стену в комнате занимал орган, раскатистые звуки которого в этом замкнутом пространстве, должно быть, заставляли все эти останки давно ушедших эпох звенеть и кружиться в фантастическом танце. Когда я вошел в комнату, в затуманенном воздухе тоненько дребезжала невидимая музыкальная шкатулка.

Князь возлежал на кушетке, с которой на пол ниспадало серебряное парчовое покрывало. Позади него, в открытом саркофаге, стоявшем на трех медных опорах, лежала мумия жителя древнего Мемфиса; погребальный покров был украден или сгнил, обнажая взору ужасающую гримасу. Отбросив инкрустированный чубук и старый томик Анакреона, Залесский поспешно поднялся мне навстречу. Он тепло встретил меня, произнеся несколько приличествующих случаю фраз о том, как он «рад» моему «неожиданному» визиту. Затем князь распорядился, чтобы Хэм приготовил мне постель в соседней комнате. Большая часть вечера протекла в беседе, столь загадочной и дремотной, какую один лишь Залесский способен был поддерживать. За разговорами он то и дело угощал меня довольно безобидной смесью из индийской конопли, чем-то похожей на гашиш, которую готовил сам. И лишь на следующее утро, после незатейливого завтрака, я перешел к тому, в чем отчасти заключалась цель моего визита. Князь по-прежнему возлежал на кушетке, запахнувшись в халат восточного покроя, и слушал меня, сплетя пальцы, вначале слегка рассеянно, с тусклым отстраненным взором, какой зачастую бывает у старых отшельников и звездочетов. Черты его вечно изнуренного лица были освещены блеклым зеленоватым светом.

— Вы знали лорда Фаранкса? — спросил я.

— Мне доводилось встречать Фаранкса в свете. Его сына, лорда Рэндольфа, я тоже видел как-то раз при дворе, в Петергофе, и еще раз — в Зимнем дворце государя. Отец и сын весьма схожи меж собой — та же горделивая стать, взлохмаченная грива волос, примечательной формы уши и заметная резкость в манерах.

Я привез с собой охапку старых газет и, то и дело сверяясь с ними, продолжил свой рассказ о случившемся.

— Отец, — сказал я, — занимал, как вам известно, высокий пост в прошлом правительстве и был видной фигурой в политике. К тому же он возглавлял советы нескольких научных обществ и известен как автор труда «Современная этика». Его сын сделал стремительную карьеру на дипломатическом поприще и недавно объявил о помолвке с принцессой Шарлоттой Марианной Наталией Морген-Уппигенской, дамой, в чьих венах, вне всякого сомнения, течет благородная кровь Гогенцоллернов — хотя, строго говоря, он для этого unebenburtig [37]. Орвены — род старинный и знатный, но, особенно в последнее время, далеко не столь состоятельный. Впрочем, вскоре после того, как Рэндольф объявил о помолвке с этой особой королевских кровей, его отец застраховал свою жизнь на огромную сумму денег в нескольких компаниях, как в Англии, так и в Америке, и теперь бедность уже не угрожает этому роду. Полгода назад, почти одновременно, отец и сын разом отказались от всех своих многочисленных постов. Я вам все это рассказываю лишь потому, что полагаю, что газет вы не читаете.

— Нынешние газеты, — отозвался он, — вещь для меня совершенно невыносимая. Я и в самом деле их не читаю, поверьте.

— Итак, лорд Фаранкс, — продолжил я, — отказался от всех своих постов на самом пике карьеры и удалился в одно из загородных имений. Много лет тому назад между ним и Рэндольфом произошла ужасная ссора из-за какого-то пустяка, и с тех пор, со свойственной их роду непримиримостью, они и словом не обменялись друг с другом. Но спустя некоторое время после отставки отца сын, который тогда находился в Индии, получил от него сообщение. Если это и был первый шаг к сближению двух гордых и себялюбивых людей, то шаг весьма странный, и поэтому сообщение было передано телеграфными служащими в качестве улики. Оно гласило: «Возвращайся. Грядет начало конца». И Рэндольф вернулся, а через три месяца после его приезда в Англию лорд Фаранкс умер.

— Его убили?

Что-то в тоне, которым Залесский это произнес, насторожило меня. Я не совсем понял, утверждение это или простой вопрос… Должно быть, чувства мои отразились у меня на лице, поскольку он тотчас же добавил:

— Об этом легко догадаться по манере вашего рассказа. Возможно, я давно мог это предсказать.

— Предсказать — что? Не убийство же лорда Фаранкса?!

— Что-то подобное, — с улыбкой ответил он, — но продолжайте, поведайте мне все, что вам известно.

Говорить загадками было вполне в духе князя. Я продолжил свой рассказ:

— Итак, эти двое встретились и воссоединились в лоне семьи. Но в воссоединении этом не было ни чувства, ни сердечности — как в рукопожатии через решетку, да и само рукопожатие было весьма условным, поскольку при встрече они лишь сухо кивнули друг другу. Впрочем, наверняка никто сказать не мог — на людях они появлялись не часто. Вскоре после того, как Рэндольф приехал в Орвен-холл, его отец стал совершенным затворником. Орвен-холл — старинный особняк, в нем три этажа: на верхнем в основном находятся спальные комнаты, на втором — библиотека, гостиные и другие подобные помещения, а на первом, помимо столовой и прочих комнат, есть еще одна маленькая библиотека — ее низкий балкончик выходит на лужайку с клумбами. Из этой библиотеки убрали все книги и превратили ее в покои для лорда. Туда он перебрался и там жил, почти никуда не выходя. Рэндольф же поселился в комнате на втором этаже, прямо над комнатой своего отца. Многим слугам было отказано от места, а те немногие, что остались, с чувством смутной тревоги дивились этим новшествам. В имении воцарилась напряженная тишина, ибо даже малейший шум вызывал сердитые нарекания хозяина. Как-то раз, когда слуги ужинали на кухне — в части дома, наиболее удаленной от покоев хозяина, — лорд Фаранкс, в домашних туфлях и халате, возник на пороге, багровый от ярости, и пригрозил разом выставить всех за дверь, если те не перестанут стучать ножами и вилками. Домашние всегда страшились его гнева, один звук его голоса заставлял их трепетать от ужаса. Еду приносили ему в покои; было замечено, что лорд, прежде не бывший гурманом, теперь — вероятно, из-за своего затворнического образа жизни — стал привередлив и требовал, чтобы ему подавали самые изысканные яства. Я привожу все эти подробности — среди прочих других — не потому, что они сколь-либо связаны с приключившейся трагедией, но лишь потому, что вы просили меня сообщить все, что мне известно.

— Что же, — отозвался князь скучающим тоном, — вы правы. Раз уж начали рассказывать, так говорите все.

— Так вот, Рэндольф виделся с отцом по меньшей мере раз в день. И при этом жил он столь уединенно, что многие его друзья полагали, будто Рэндольф по-прежнему находится в Индии. И лишь в одном он счел для себя возможным нарушить свою приватность. Вы, разумеется, знаете, что Орвены были и, думаю, всегда будут самыми ярыми и убежденными консерваторами. Во всей Англии трудно найти другой столь же древний и славный род, который был бы так страстно предан этой партии. Так вот, представьте, Рэндольф выставил свою кандидатуру на парламентских выборах от партии радикалов округа Орвен, дабы потеснить нынешнего представителя! Посему, согласно заметкам в местной прессе, ему пришлось три раза выступить с публичными заявлениями и огласить свои новые политические воззрения. Вслед за этим он присутствовал при закладке фундамента новой баптистской церкви, председательствовал на методистском чаепитии и проявил неожиданный интерес к плачевному положению местных рабочих. Одну из спален на верхнем этаже Орвен-холла он приспособил под классную комнату и дважды в неделю обучал там деревенских неучей основам механики.

— Механики?! — вскричал Залесский, на мгновение подавшись вперед. — Фермеров?! Почему не основам химии? Или ботаники? Почему — механики?

Впервые он проявил хоть какое-то внимание к этой истории. Я обрадовался этому проблеску интереса с его стороны и продолжил:

— Почему — не важно, да и нельзя найти объяснения подобным причудам. Полагаю, он хотел дать юным невеждам некое представление о самых простых законах силы и движения. Но тут я должен вывести на сцену нового персонажа этой драмы — ключевого персонажа. Однажды в Орвен-холл пришла некая женщина и потребовала встречи с его хозяином. Говорила она с сильным французским акцентом. Женщина была немолода, но все еще хороша собой: огненные черные глаза, бледная матовая кожа. Одета она была в дешевое платье кричащей расцветки, причем изрядно поношенное, волосы растрепаны, манеры — отнюдь не великосветские. Во всем ее облике и поведении сквозили злоба, раздражение и вместе с тем неуверенность. Дворецкий не впустил ее, сказав, что лорд Фаранкс никого не принимает. Но незваная гостья упорно настаивала на своем, пытаясь проникнуть внутрь, поэтому пришлось выдворить ее силой. Все это время из коридора доносился разгневанный рев хозяина дома; лорд был взбешен этим неожиданным нарушением тишины. Женщина ушла, яростно жестикулируя и призывая проклятия на голову лорда Фаранкса и на весь свет. Позже выяснилось, что она обосновалась в Ли — деревушке неподалеку от усадьбы. Женщина эта, назвавшаяся Мод Сибрас, еще трижды пыталась попасть в Орвен-холл, но всякий раз ей отказывали в приеме. После этого слуги решили, что уместно будет сообщить о ее визитах Рэндольфу. Он распорядился, чтобы женщину провели к нему, если она придет снова. Она явилась на следующее утро и долго беседовала с Рэндольфом наедине. Служанка, некая Хестер Дайетт, слышала, как Мод Сибрас то и дело повышала тон, как бы возражая собеседнику, а Рэндольф тихим голосом пытался ее успокоить. Беседа велась на французском, так что служанке не удалось разобрать ни слова. Наконец женщина вышла, гордо подняв голову, и торжествующе ухмыльнулась, проходя мимо дворецкого, который прежде не пускал ее в дом. Больше она не искала возможности попасть в Орвен-холл. Но ее сношения с обитателями этого дома отнюдь не прекратились. Вышеупомянутая Хестер утверждает, будто как-то раз, припозднившись, возвращалась домой через парк и увидела, что на скамье в тени деревьев беседуют двое. Спрятавшись за кустами, Хестер разглядела, что это были Рэндольф и та самая странная женщина. Эта же служанка показала, что не раз встречала эту пару в самых разных местах, а среди писем, которые нужно было относить на почту, то и дело попадались конверты на имя Мод Сибрас, надписанные рукой Рэндольфа. Позднее одно из этих писем удалось отыскать. Эти частые встречи, кажется, некоторым образом поумерили радикальный пыл нашего политического неофита. Таинственные рандеву, происходившие всегда под покровом тьмы и неусыпным оком бдительной Хестер, зачастую приходились на тот же час, что и занятия с фермерами, так что последние случались все реже и реже, пока, наконец, почти не прекратились.

— Ваша повесть становится неожиданно увлекательной, — сказал Залесский, — а что с тем найденным письмом Рэндольфа — что в нем было?

Я прочел ему:

Дорогая мадемуазель Сибрас,

Я прилагаю все усилия, чтобы переменить отношение моего отца к Вам, но оно остается неизменным. Если бы я только мог уговорить его встретиться с Вами! Но он, как Вам известно, человек несгибаемой воли, и посему Вам остается лишь поверить мне — я делаю все, что в моих силах. Признаю, что Ваше положение довольно непрочно: я уверен, что Вы упомянуты в завещании лорда Фаранкса, но он собирается на этой неделе составить новое. Поскольку он весьма разгневан Вашим приездом в Англию, думаю, теперь Вам не достанется и сантима. Но пока этого не произошло, нам стоит надеяться на благоприятный исход Вашего дела, и прошу Вас — не позволяйте своему справедливому негодованию выходить за границы разумного.

И скренне ваш

Рэндольф.

— Отличное письмо! — вскричал Залесский. — Вот истинная мужская прямота! Но как насчет фактов — это все правда? Лорд действительно составил новое завещание?

— Нет, но, быть может, тому препятствовала его смерть.

— А полагалось ли мадемуазель Сибрас что-то по старому завещанию?

— Да, тут все верно.

На мгновение лицо князя искази лось, как от боли.

— Ну а теперь, — продолжил я, — мы переходим к развязке драмы, в которой один из самых выдающихся мужей Англии пал от рук неизвестно го злодея. Письмо к Мод Сибрас, которое я вам прочитал, было написано пятого января. На следующий день, шестого января, лорд Фаранкс на целые сутки перебрался из своей комнаты в другую, в то время как опытный мастер производил в его покоях какие-то усовершенствования. Когда мастер закончил работу, Хестер Дайетт спросила его, что именно он там делал, и тот ответил, что установил на окне, выходящем на балкон, некое запатентованное устройство, чтобы лучшим образом защитить дом от вторжения грабителей: недавно в округе было совершено несколько краж. Однако показаний мастера на суде так и не услышали, поскольку накануне произошедшей трагедии тот внезапно скончался. На следующий день, седьмого числа, Хестер, которая принесла обед лорду Фаранксу, почудилось, будто лорд «мертвецки пьян», хотя она и не может толком объяснить, что навело ее на эту мысль (она видела лорда лишь со спины, тот сидел в кресле, повернувшись к камину). Восьмого числа случилось нечто примечательное. Лорд, наконец, согласился принять Мод Сибрас и утром того же дня собственноручно написал ей записку, извещая о своем решении. Записку почтальону передал Рэндольф. Позже содержание записки также стало известно. Вот что там говорилось:

Для Мод Сибрас.

Вы можете прийти сегодня вечером, после наступления темноты. Зайдите с южной стороны дома, подойдите к балкону и войдите в мою комнату. Но помните, что Вам не стоит питать никаких надежд и что с сегодняшнего вечера я навсегда вычеркиваю Вас из своей памяти. Однако я готов выслушать Вашу историю, хоть и знаю заранее, что в ней не будет и слова правды. Уничтожьте эту записку. Фаранкс.



Продолжая свой рассказ, я заметил, что выражение лица князя Залесского стало постепенно меняться. В резких чертах его лица все более и более проявлялось то, что я могу описать лишь как необычайную пытливость — пытливость самого нетерпеливого характера, бесцеремонную в своей алчности. Его зрачки сузились до небольших точек и стали центрами двух пылающих кругов света. Казалось, Залесский вот-вот начнет скрежетать своими мелкими острыми зубами. Лишь однажды прежде довелось мне видеть такое же выражение на его лице… В тот раз князь схватил древнюю табличку, испещренную полустершимися иероглифами — да так цепко, что пальцы у него побелели, — устремил на нее страстный, вопрошающий взгляд и словно бы напряжением всей своей духовной мощи извлек из нее некую тайну, сокрытую от посторонних глаз. Затем он откинулся назад, бледный и ослабевший после столь тяжко ему давшейся победы.

Когда я прочитал письмо лорда Фаранкса, князь выхватил бумагу у меня из рук и с интересом пробежал глазами написанное.

— Поведайте же мне развязку, — произнес он.

— Мод Сибрас, — продолжил я, — которой все же удалось добиться приглашения лорда, в назначенное время так и не явилась. Тем же утром она покинула деревню, где жила, и по какой-то своей надобности уехала в Бат. Рэндольф в тот же день отправился в противоположном направлении — в Плимут. Он воротился на следующее утро, девятого, и вскоре отправился в Ли. У хозяина местной гостиницы, в которой остановилась Сибрас, он осведомился, дома ли она, и, узнав, что та уехала, спросил, взяла ли она с собой весь свой багаж. Оказалось, что взяла, более того, сообщила о своем намерении тотчас же покинуть пределы Англии. Затем Рэндольф отправился обратно в Орвен-холл. В тот же день Хестер Дайетт обнаружила, что в комнате лорда Фаранкса собрано множество ценных вещей, в частности тиара со старинными бразильскими брильянтами, которую иногда надевала покойная леди Фаранкс. Рэндольф — он тоже в это время находился в комнате — сказал Хестер, что лорд Фаранкс решил собрать в своих покоях почти все фамильные драгоценности; ей было велено сообщить об этом прочим слугам, чтобы те обращали внимание на подозрительных людей, праздно слоняющихся вокруг дома. Десятого января отец и сын весь день не покидали своих комнат; последний, правда, спускался в столовую. Всякий раз, выходя из своей комнаты, он запирал за собой дверь и сам относил еду отцу, объясняя это тем, что лорд занят написанием важного документа и не желает, чтобы слуги его беспокоили. Ближе к полудню Хестер Дайетт услышала шум в комнате Рэндольфа, будто бы там передвигали мебель, и, найдя какой-то предлог, постучалась в его дверь. Он велел ей не мешать: он, дескать, собирает вещи для завтрашней поездки в Лондон. Все последующее поведение этой женщины явно свидетельствует о том, сколь сильно терзало ее любопытство: слыханное ли дело — хозяин сам укладывает свою одежду. Во второй половине дня одному парнишке было велено собрать своих товарищей для занятия, которое назначено было на восемь часов вечера того же дня. Знаменательный день медленно подходил к концу.

Итак, десятое января, восемь часов. Вечер мрачный и промозглый, днем шел снег, но теперь снегопад прекратился. В комнате наверху Рэндольф занят объяснением принципов динамики, а в комнате этажом ниже орудует Хестер Дайетт, которой каким-то образом удалось раздобыть ключ от покоев Рэндольфа, и теперь, пользуясь его отсутствием, она хочет тщательно все осмотреть. Под ней, на первом этаже, лежит в кровати лорд Фаранкс и, вероятно, крепко спит. Хестер, дрожа от возбуждения и страха, в одной руке держит зажженную свечу, а другой рукой старательно ее прикрывает: на дворе бушует ветер, и его порывы, проникая сквозь щели в ставнях, заставляют пламя отбрасывать огромные пляшущие тени на портьеры — это пугает служанку до смерти. Она едва успевает увидеть, что вся комната в страшном беспорядке, как вдруг особенно сильный порыв ветра задувает свечу, и Хестер остается стоять на запретной территории в полнейшей темноте. В ту же секунду откуда-то снизу раздается громкий и резкий выстрел. На мгновение она замирает, не в силах пошевельнуться. Тут ее и без того смятенные чувства еще более потрясает осознание того, что в комнате что-то движется — какой-то предмет движется сам по себе и вопреки всем известным ей законам природы. Ей кажется, что она видит фантом — нечто странное, округлое, белое, размером, как она утверждает, «с добрый моток шерсти», и это поднимается с пола перед нею и медленно движется вверх, будто бы влекомое неведомой силой. Невыразимый ужас от столкновения со сверхъестественным лишает ее остатков разума. Взмахнув руками и издав пронзительный вопль, она мчится к двери, но на полпути спотыкается обо что-то, падает и теряет сознание. Примерно час спустя сам Рэндольф выносит ее из комнаты, из раны на правой ноге служанки сочится кровь — у нее открытый перелом лодыжки.

Все, кто находятся в комнате наверху, слышат выстрел и женский крик. Все взоры обращены на Рэндольфа. Он стоит, облокотившись на механическое устройство, с помощью которого пояснял некоторые положения своей лекции. Он пытается сказать что-то, его лицо напряжено, но он не может произнести ни звука. Наконец ему удается выдохнуть: «Вы слышали? Это снизу?» Все хором подтверждают: «Да!», затем один из парней берет свечу, и все гурьбой выходят из кабинета — Рэндольф идет позади. Навстречу им мчится перепуганный слуга — в доме приключилось что-то ужасное, сообщает он; люди продолжают спускаться, но на лестнице открыто окно, и ветер задувает свечу.

Дождавшись, пока принесут другую свечу, фермеры продолжают свой путь и, добравшись до двери лорда Фаранкса, обнаруживают, что она заперта; приносят фонарь, и Рэндольф ведет всех наружу, на лужайку перед домом. Еще не дойдя до балкона, один из парней замечает цепочку следов на снегу — следов маленьких женских ног. Все останавливаются, и тут Рэндольф замечает еще одну цепочку следов, наполовину занесенных снегом: они начинаются возле кустов у балкона и ведут в другую сторону. Эти следы гораздо больше и оставлены тяжелыми рабочими ботинками. Рэндольф направляет фонарь на клумбу и показывает, как глубоки эти следы. Кто-то находит дешевый шарф, из тех, что носят рабочие, а Рэндольф в снегу обнаруживает кольцо и медальон: грабители, видимо, обронили их, спасаясь бегством. Наконец, все подходят к окну. Рэндольф — он идет позади — просит парней войти. Они отвечают, что это невозможно — окно закрыто. При этих словах на лице Рэндольфа отражается ужас и изумление. Кто-то слышит, как он бормочет: «Боже, что же еще могло случиться?!» Его ужас возрастает, когда один из парней протягивает ему страшную находку, обнаруженную под окном, — передние фаланги трех человеческих пальцев. Рэндольф издает душераздирающий стон: «О боже!», затем, овладев собой, идет к окну. Он обнаруживает, что щеколда на скользящей раме грубо сорвана и окно можно открыть, просто подняв его. Именно это он и делает и входит внутрь. В комнате темно, на полу под окном лежит бесчувственное тело Мод Сибрас. Она жива, но в глубоком обмороке. В правой руке зажат окровавленный охотничий нож, левая рука изуродована. Все драгоценности из комнаты пропали. Лорд Фаранкс лежит на кровати — его ударили ножом в сердце, пропоров одеяло. Позднее из его головы извлекут еще и пулю. Тут стоит объяснить, что пальцы Сибрас отрезало острым краем подъемного окна. Это приспособление и установил мастер пару дней назад. Изнутри к нижней стороне окна были прилажены несколько потайных пружин: стоило нажать одну из них — и окно резко опускалось. Так что никто не мог выбраться наружу, не задев рукой одну из этих пружин и, таким образом, не обрушив острое стекло на собственную руку.

Разумеется, последовало судебное разбирательство. Несчастная подсудимая, в ужасе от осознания того, что ее ждет смертная казнь, с плачем призналась в убийстве лорда Фаранкса, едва присяжные вернулись после краткого совещания, — они даже не успели огласить свой вердикт: «виновна». При этом она утверждала, что не стреляла в лорда Фаранкса и не крала драгоценностей. И впрямь, ни пистолета, ни драгоценностей при ней не нашли, но их не было и нигде в комнате. Так что многое по-прежнему остается неясным. Какую роль в этой трагедии сыграли грабители? Были ли они в сговоре с Сибрас? Не таится ли ключ к разгадке этой тайны в странном поведении одного из обитателей Орвен-холла? Домыслы самого невероятного толка ходили по округе, выдвигались сотни версий. Но ни одна из них не могла объяснить все странные обстоятельства этого дела. Однако со временем страсти поостыли. Завтра утром Мод Сибрас окончит свою жизнь на виселице.

Так я завершил свой рассказ.

Князь Залесский молча встал с кушетки и подошел к органу. При помощи Хэма, предупреждавшего любую прихоть своего хозяина, князь некоторое время с глубоким чувством играл мелодию из оперы Делиба «Лакме». Так он сидел довольно долго — полусонно, мечтательно извлекая мелодию, склонив голову на грудь. Когда он наконец поднялся, чело его прояснилось, а на губах играла улыбка, торжественная в своей безмятежности. Он прошествовал к секретеру слоновой кости, начертал пару слов на листе бумаги и вручил бумагу негру с приказанием взять мою двуколку и как можно быстрее доставить записку на ближайший телеграф.

— Послание это, — сказал он, вновь опускаясь на кушетку, — окончательно прояснит дело и, несомненно, изменит финал этой истории. А теперь,

Шил, давайте с вами сядем и хорошенько все обсудим. Из вашего рассказа явствует, что некоторые детали ставят вас в тупик — пред вами не вырисовывается четкой картины, в которую в строгой очередности укладывались бы все факты, все причины и следствия. Посмотрим, удастся ли нам в этой сумятице уловить некую связность, симметрию. Совершено ужасное злодеяние, и на общество возложена задача выявить виновного и наказать его. Но что же мы видим? Общество оказывается бессильным: и без этого запутанную историю оно запутывает еще больше, не замечает настоящего преступления и, следовательно, не может наказать его. Но если мы примем во внимание все факты, то нас сразу привлечет одно обстоятельство: у виконта Рэндольфа были веские основания желать смерти своему отцу. Они открыто враждуют, сын помолвлен с принцессой, но слишком беден, чтобы стать ее супругом, однако разбогатеет после смерти отца и так далее. С другой стороны, мы с вами знаем Рэндольфа: голубая кровь, моральные принципы, да еще и высокое положение в обществе. Невозможно и представить, чтобы такой человек смог совершить или даже замыслить убийство, руководствуясь хотя бы одной из вышеозначенных причин. Мы ни за что не поверим, что он способен на подобное, есть у нас доказательства или нет.

Сыновья графов, в общем-то, не убивают людей направо и налево. Разве что нам удастся обнаружить другие мотивы — сильные, истинные, непреодолимые (под «непреодолимым» я разумею мотив, который окажется сильнее самой любви к жизни). Но пока что оставим Рэндольфа в покое.

И все же надо признать, что его поведение далеко не безупречно. Он поддерживает неожиданно тесные сношения с женщиной низшего круга, которую, судя по всему, никогда не знал раньше. Встречается с ней по ночам, вступает в переписку. Кто эта женщина, чего она хочет? Думаю, мы не слишком ошибемся, если предположим, что это какая-то актриска из варьете — давнее увлечение лорда Фаранкса, его содержанка, которую он, видимо после какой-то нелицеприятной истории, намеревается лишить средств к существованию. Но, как бы то ни было, Рэндольф пишет Сибрас — женщине неуравновешенной, охваченной низменной страстью — и сообщает ей, что через четыре-пять дней его отец вычеркнет ее из своего завещания; и через четыре-пять дней Сибрас вонзает нож в грудь его отца. Такая последовательность событий кажется вполне логичной, хотя Рэндольф, быть может, не имел намерения достичь своим письмом такого эффекта. В самом деле, письмо самого лорда Фаранкса, получи она его, повлекло бы за собой те же последствия: то есть не только подтолкнуло бы ее к тем же действиям, какие Рэндольф (намеренно или невольно) внушил ей своим письмом, но и еще больше распалило бы ее гнев явным обещанием лишить ее всего.

Сибрас, однако, так и не получает письма графа — утром того же дня она уезжает в Бат, полагаю, с двойной целью: купить оружие и создать впечатление своего отъезда из страны. Но откуда же тогда она узнала, где находятся покои лорда Фаранкса? Комната расположена весьма необычно, Сибрас не знает никого из слуг, да и сама местность ей незнакома. Не мог ли Рэндольф рассказать ей об этом? Стоит напомнить, что в своей записке лорд Фаранкс упомянул о местоположении комнаты, следовательно, можно исключить недобрые намерения со стороны сына. Более того, я могу доказать вам, что любые действия Рэндольфа, которые кажутся странными и подозрительными, сразу становятся менее подозрительными — хоть и не менее странными, — как только их повторяет сам лорд Фаранкс. Возьмем, к примеру, жестокую ловушку, установленную на окне; даже самый взыскательный ум удовлетворился бы следующим рассуждением: «Пятого числа Рэндольф по сути подстрекает Мод Сибрас к убийству своего отца, а шестого на окно установлен механизм, который помешал бы Мод покинуть место преступления, в то время как на Рэндольфа, истинного его виновника, не пало бы и тени подозрения». Но, с другой стороны, мы знаем, что механизм был установлен с согласия самого лорда Фаранкса и, скорее всего, по его распоряжению — ведь именно с этой целью он на целый день оставляет облюбованные им покои. То же самое с письмом к Сибрас от восьмого числа — его отправляет Рэндольф, но пишет граф. То же самое с перенесением драгоценностей в комнату девятого числа. В округе произошло несколько краж: что, если Рэндольф, обнаружив, что Сибрас «уехала из страны» и не сможет быть орудием в его руках, сам принес драгоценности в комнату отца? И оповестил об этом всех слуг, уповая на то, что они растрезвонят об этом по всей округе и произойдет кража, во время которой его отца могут лишить жизни? Судя по некоторым уликам, ограбление все-таки имело место, и подозрения в таком случае не выглядят совсем уж беспочвенными. Однако же мы знаем, что именно лорд Фаранкс решил собрать все драгоценности в своей комнате и что именно в его присутствии Рэндольф рассказал об этом служанке. Но вот свою маленькую политическую комедию сын, кажется, разыгрывал самостоятельно, при этом трудно избавиться от ощущения, что все эти радикальные выступления, выдвижение кандидатуры и прочее — лишь завеса для изощренной и несколько неуклюжей подготовки к чему-то более серьезному. Занятия с фермерами должны были казаться естественным продолжением его деятельности. Причем все это происходило с молчаливого согласия или даже при содействии лорда Фаранкса. Вот вы говорили, что на домашних было возложено непременное условие соблюдать тишину; и в этом царстве молчания любая хлопнувшая дверь или разбитая тарелка могла вызвать настоящую бурю. Но слышали ли вы когда-нибудь, с каким громыханьем поднимается по лестнице фермер в тяжеленных башмаках? Казалось бы, просто невыносимо слышать прямо у себя над головой весь этот шум. Но лорд Фаранкс хранит молчание. В его собственной усадьбе, против всех его принципов, открыто учебное заведение, более того, в самой неподходящей для этого части дома, — однако лорд даже не пикнул. В день трагедии тишина в доме грубо нарушена грохотом от перестановки мебели — и тоже прямо у него над головой, в комнате Рэндольфа. Но хозяин дома не проявляет признаков обычного в таких случаях гнева. И то, что лорд Фаранкс потворствует поступкам своего сына, в какой-то степени лишает эти поступки их зловещей многозначительности и снимает многие подозрения. Человек, склонный к поспешным выводам, неизбежно бы заключил, что Рэндольф в чем-то виновен — в некоем злом умысле, — хотя природа этого умысла по-прежнему осталась бы для него неясной. Однако внимательный наблюдатель не торопился бы с выводами — ведь коль скоро отец был осведомлен об этих действиях и не возражал против них, сын, скорее всего, невиновен. Именно так, я полагаю, и рассуждала полиция, чья логика, как известно, преобладает над воображением. Но что, если мы сможем приобщить к делу еще один поступок Рэндольфа, несомненно вызванный преступным намерением, — поступок, о котором его отец даже не догадывался, — что тогда?

А ведь тогда мы снова придем к выводу, что и все прочие поступки, имеющие отношение к этому делу, тоже вызваны злым умыслом, и в таком случае не сможем более противиться предположению, что отец допускал все происходящее, тоже имея в мыслях некий преступный умысел. Кажущаяся невозможность такого положения вещей никоим образом не должна влиять на наши умы, нам не следует отказываться от подобного, вполне логичного варианта. Поэтому я делаю именно такой вывод и продолжаю.

Теперь посмотрим, сможем ли мы отыскать хоть какие-нибудь подозрительные действия Рэндольфа, о которых совершенно точно не было известно его отцу. Итак, в восемь часов в тот вечер уже стемнело; днем шел снег, но потом перестал — по крайней мере, его не было достаточно долго, чтобы все это заметили. И вот люди, которые обходят дом кругом, натыкаются на две цепочки следов — под углом друг к другу. Об одних следах нам известно, что они маленькие, женские, другие же, как мы узнаем, оставлены огромными и тяжелыми башмаками, более того, следы эти частично занесены снегом. Две вещи нам ясны: люди, оставившие эти следы, пришли с разных сторон и, вероятно, в разное время. Уже одно это отвечает на ваш вопрос о том, была ли Сибрас в сговоре с «грабителями». Но как же ведет себя Рэндольф, завидя эти следы? Хотя фонарь несет именно он, первых следов — женских — он не видит, их замечает деревенский парень, а вот на другие, наполовину присыпанные снегом, Рэндольф натыкается сразу и тотчас же о них сообщает. Грабители вышли на тропу войны, объясняет он всем. Но обратите внимание на удивление и ужас Рэндольфа, когда он слышит, что окно закрыто, и когда ему показывают отрубленные женские пальцы. Он не может удержаться от восклицания: «Боже мой, что же еще могло случиться?» Но почему «еще»? Это нельзя отнести к смерти его отца, ведь он знает об этом или догадывается, поскольку слышал выстрел. Не возглас ли это человека, в чьи планы неожиданно вмешался случай? Кроме того, окно ведь и должно было быть закрытым: никто, кроме самого Рэндольфа, лорда Фаранкса и умершего механика, не знал о тайном механизме, следовательно, воры, проникнув внутрь и ограбив покои лорда, на обратном пути непременно нажали бы на оконный притвор, и вполне понятно, что бы за этим последовало. Грабители либо разбили бы стекло и вылезли наружу, либо сбежали бы через дверь, либо остались бы заточенными в комнате, как в ловушке. Поэтому столь явное удивление Рэндольфа было совершенно неоправданным, особенно после того, как он заметил на снегу следы воров. Но как же тогда вы объясните поведение лорда Фаранкса во время визита грабителей и после него — если грабители вообще побывали в доме? Как вы помните, лорд в это время был еще жив. Убили его не они, ведь звук выстрела раздался после того, как прекратился снегопад, а прекратился он задолго до того, как они покинули дом, поскольку их следы занесло снегом. Зарезали его тоже не грабители — в этом деянии призналась Мод Сибрас. Так почему же, будучи живым, без кляпа во рту, лорд не поднял тревогу? А потому что на самом деле в тот вечер в Орвен-холле не было никаких грабителей.

— Но ведь там были следы! — вскричал я. — И драгоценности в снегу! И шарф!

Залесский улыбнулся.

— Грабители, — промолвил он, — это простые, недалекие парни, они обычно прикидывают ценность украденного на глазок. Вряд ли грабители стали бы бросать в снегу дорогие украшения и уж точно не взяли бы с собой человека столь неопытного, что он обронил свой шарф. Вся эта затея с ворами — совершенно бездарная постановка, недостойная ее автора. Та легкость, с какой Рэндольф обнаружил занесенные снегом украшения, имея при себе лишь слабый фонарь, уже должна была навести какого-нибудь сообразительного полицейского на мысль, что тут что-то нечисто. Драгоценности были нарочно подкинуты туда с тем, чтобы бросить подозрение на несуществующих грабителей. С той же целью кто-то сорвал оконный притвор, открыл окно, намеренно оставил следы и забрал драгоценности из комнаты лорда Фаранкса. Все это было сделано намеренно, но мы слишком поторопимся, если сразу скажем, кем именно.

Поскольку наши подозрения становятся все менее расплывчатыми и теперь ведут нас в совершенно определенном направлении, то давайте-ка обратим внимание на слова Хестер Дайетт. Я совершенно уверен в том, что во время публичного слушания показания этой женщины не были восприняты всерьез. Никто не усомнился в том, что это жалкий образчик рода человеческого, недостойная и жадная до сплетен служанка, злая карикатура на женщину. Ее показания хоть и занесли в протокол, но не поверили им, а если и поверили, то не отнеслись к ним с должным вниманием. Никто и не попытался извлечь из ее слов что-то полезное. Что до меня, то если бы я искал самые надежные показания, то обратился бы за ними именно к такой особе.

Позвольте мне в нескольких словах обрисовать вам склад ума этой породы людей. Они жаждут знаний, но лишь самого практического толка. Они не жалуют вымысел; их страсть к тому, что есть на самом деле, рождается из недоверия к воображаемому. Их муза — Клио, другой они не знают. Они алчно собирают знания через замочную скважину, подглядывать — дело всей их жизни. Но им недостает воображения, и поэтому они не лгут; стремясь познать реальность, они почитают искажение фактов чуть ли не святотатством. Их влечет все насущное, все бесспорное. Именно поэтому все эти Пеникулы и Эргасилы Плавта[38] кажутся мне более правдоподобными, нежели образ Поля Прая в фарсе Джерролда[39]. Правда, в одном пункте показания Хестер Дайетт и впрямь кажутся заведомо ложными, — но лишь поначалу. Она утверждает, будто видела в комнате круглый белый предмет, который двигался вверх. Но на дворе была ночь, ее свечу задуло ветром — Дайетт должна была при этом очутиться в кромешной тьме. Как же она могла разглядеть этот предмет? Можно предположить, что ее свидетельство было намеренной ложью или же (учитывая ее возбужденное состояние) она стала жертвой разыгравшегося воображения. Но я утверждаю, что люди такого сорта, будь они в нервном или даже невротическом возбуждении, все равно не способны что-либо вообразить. Поэтому я считаю, что ее показания правдивы. И заметьте, к чему нас это приводит? Я склонен думать, что свет в комнату все же проникал — но настолько слабый и рассеянный, что это ускользнуло от внимания Хестер.

Если так, то источник света должен был находиться либо наверху, либо внизу, либо в самой комнате. Других вариантов нет. Комната была погружена во тьму, в спальне внизу, как мы знаем, тоже было темно. Свет шел сверху — из классной комнаты — и просочиться в нижнюю мог только одним способом: где-то между перекрытиями должна была быть дыра. Итак, можно предположить, что в полу верхней комнаты было проделано какое-то отверстие. В этом случае раскрывается и загадка круглого белого предмета, якобы «летящего» вверх. А что, если его тянули вверх при помощи нити, настолько тонкой, что ее нельзя было заметить в полумраке? Разумеется, так оно и было. Ну, а раз мы установили существование отверстия в потолке комнаты, в которой находилась Хестер, будет ли слишком смелым предположить — даже не имея на то достаточных доказательств, — что такое же отверстие было проделано и в полу этой комнаты? Впрочем, доказательства у нас имеются. Кинувшись к двери, Хестер упала, сломала лодыжку и потеряла сознание. Если бы она, как вы и предположили, упала, споткнувшись о какой-то предмет, дело тоже могло бы закончиться переломом, но не лодыжки. Такая травма возможна только в том случае, когда нога человека неожиданно попадает в дыру или отверстие, в то время как корпус по инерции продолжает двигаться вперед. Это происшествие позволяет нам узнать приблизительный размер нижнего отверстия — в него пролезает нога, а значит, оно достаточно велико и для «доброго мотка шерсти», о котором говорила женщина. Зная размер нижнего отверстия, мы знаем теперь и размер верхнего.

Но почему же ранее никто не упоминал об этих отверстиях? Да потому, что их никто не видел. Однако полицейские обыскивали все комнаты, и будь там дыры, их бы непременно заметили. Значит, их больше там не было, иными словами — отверстия в полу и потолке к тому времени тщательно заделали, а отверстие в полу к тому же прикрыли ковром, который Рэндольф с таким шумом убирал в день трагедии. Хестер Дайетт могла заметить по меньшей мере одно отверстие, но она потеряла сознание прежде, чем сумела разглядеть, что явилось причиной ее падения, а часом позже сам Рэндольф, как вы помните, вынес ее из комнаты на руках. Но уж собравшиеся в классе фермеры должны были заметить отверстие в полу? Конечно, если бы оно находилось прямо посередине комнаты. Но его не заметили, следовательно, оно могло быть только в одном месте — за машиной, которая использовалась как научное пособие. Итак, существовала цель, которой служила эта машина и ради которой были затеяны все эти лицемерные игры с занятиями, предвыборные выступления и выборы. Это была лишь завеса, прикрытие. Была ли эта цель единственной и в чем она заключалась? Догадаться несложно, вспомним, какие наглядные пособия можно использовать для иллюстрации основ механики. Винт, клин, весы, рычаг, ворот и машину Атвуда[40]. Математические принципы, которые эти предметы, а особенно первые пять из них, призваны проиллюстрировать, разумеется, будут непонятны таким ученикам, но фермеров все же надобно для виду чему-то обучать. Именно поэтому я останавливаю свой выбор на машине Атвуда, и мою догадку легко подтвердить, если вспомнить, что в момент выстрела Рэндольф опирается на некую «машину» и стоит в ее тени. Любые другие предметы, за исключением ворота, слишком малы, чтобы отбрасывать тень сколь-нибудь значительных размеров, но на ворот опереться нельзя. Итак, то была именно машина Атвуда, состоящая из грузов, укрепленных на концах нити, которая переброшена через закрепленный на двух шестах блок. Она призвана демонстрировать движение тел под воздействием постоянной силы — точнее, силы гравитации. Только представьте себе, как удобно с помощью этого приспособления незаметно поднимать и опускать через два отверстия тот самый «моток шерсти», пока другая нить с прикрепленными к ней грузами болтается перед глазами ничего не подозревающих фермеров. Мне остается только напомнить вам, что когда все они вышли из комнаты, Рэндольф покинул ее последним, и теперь нетрудно догадаться почему.

Итак, в чем же можно обвинить Рэндольфа? Мы доказали: заранее оставленные следы свидетельствуют о том, что причину смерти графа с самого начала хотели скрыть. Значит, и смерть эта не была неожиданной, о ней знали заранее. Таким образом, мы обвиняем Рэндольфа в том, что он знал, что его отец умрет. Ясное дело, он не ожидал, что граф падет от руки Мод Сибрас, — об этом свидетельствуют его уверенность в том, что она покинула эти места, его неподдельное изумление при виде закрытого окна и, более всего, его страстное желание обеспечить себе надежное, неопровержимое алиби поездкой в Плимут восьмого января — в тот день, когда граф послал приглашение Сибрас и та могла убить его. То же страстное желание обеспечить себе непреложное алиби мы видим и в роковой вечер: Рэндольф находится в комнате наверху вместе с толпой свидетелей. Не правда ли, это алиби почти столь же надежно, как и поездка в Плимут? Но почему же тогда, зная о надвигающемся событии, Рэндольф снова куда-нибудь не уехал? Очевидно потому, что его личное присутствие было необходимо. Вспомните: во время всех этих махинаций с Сибрас занятия прекратились и возобновились сразу же после ее неожиданного отъезда; значит, смерть лорда Фаранкса требовала личного присутствия Рэндольфа вкупе со всеми этими политическими выступлениями, выборами, занятиями для фермеров и машиной Атвуда.

Но, хотя мы можем обвинить его в том, что он заранее знал о смерти отца и имеет к ней какое-то отношение, я не могу найти никаких признаков того, что Рэндольфа можно обвинить в смерти лорда Фаранкса или хотя бы в намерении совершить убийство. Улики доказывают его соучастие — но ничего более. И все же, все же даже в этом его можно оправдать — до тех пор, пока нам не удастся отыскать, как я уже говорил, какой-то логичный, правдоподобный и вместе с тем чрезвычайно сильный мотив для его соучастия.

Если нам не удастся этого сделать, то придется признать, что наши рассуждения где-то оказались ошибочными и привели нас к выводам, полностью противоречащим нашему знанию человеческой природы. Поэтому давайте попробуем отыскать подобный мотив — нечто более глубокое, чем личная неприязнь, и более сильное, чем личные амбиции, чем сама любовь к жизни! А теперь скажите мне, за все то время, пока велось расследование, хоть кто-нибудь догадался подробно изучить историю дома Орвенов?

— Об этом мне ничего не известно, — ответил я. — Разумеется, в газетах публиковали самые общие сведения о карьере графа, но, думаю, этим все и ограничилось.

— И все же прошлое этого рода не сокрыто от нас, а лишь позабыто нами. Признаюсь вам, история эта занимает меня давно и настолько, что я пытался выяснить, что за жуткую тайну таит в себе фатум — мрачный, как Эреб, и непроницаемый, как темный пеплос[41] Ночи, — который вот уже веками преследует всех мужчин этого злосчастного рода. Теперь наконец мне это известно. История Орвенов темна, темна и багряна от крови и страха — с воплями ужаса бежали эти запятнанные в крови Атриды[42] по безмолвному лабиринту времен, спасаясь от когтей неумолимых Эриний. Первый граф получил свой титул в 1 535 году от Генриха Восьмого. Два года спустя, несмотря на свою славу ярого приверженца короля, он присоединился к «Благодатному паломничеству» [43] против своего повелителя и вскоре был казнен вместе с Дарси[44] и другими лордами. Ему было тогда пятьдесят лет. Его сын в это время служил в королевской армии, под Норфолком. Примечательно, кстати, что девочки в этой семье рождались крайне редко, а сыновья — по одному в каждом поколении, не больше. Второй граф во времена Эдуарда Шестого внезапно сменил государственный пост на военную службу и в 1547 году в возрасте сорока лет пал в битве при Пинки вместе с сыном. Третий граф в 1 557 году, в правление Марии Стюарт, обратился в католическую веру, которой род Орвенов верен и поныне, и в возрасте сорока лет поплатился за это своей жизнью. Четвертый граф умер в своей постели, но довольно внезапно — в возрасте пятидесяти лет, зимой 1 566 года. Той же ночью он был похоронен своим сыном. Позднее, в 1591-м, сын этот на глазах уже своего сына упал с высокого балкона в Орвен-холле — ходил во сне средь бела дня. Затем на какое-то время происшествия прекратились, но вот восьмой граф загадочным образом умирает в возрасте сорока пяти лет. В его комнате случился пожар, и он выпрыгнул из окна, спасаясь от языков пламени. Несмотря на несколько переломов, он уже поправлялся, когда внезапное ухудшение привело к его смерти. Оказалось, что он был отравлен radix aconiti indica — корнем аконита, редким арабским ядом, в Европе известным разве что ученым мужам, — впервые о нем упоминает Акоста[45] за несколько месяцев до этого происшествия. Восьмой граф был членом недавно основанного Королевского научного общества и автором теперь уже позабытой работы по токсикологии, которую мне, однако, довелось прочесть. Конечно же его никто не заподозрил.

По мере того как Залесский разворачивал предо мной сцены из прошлого, я с искренним удивлением вопрошал себя: не владеет ли он столь же глубокими познаниями относительно всех величайших родов Европы? Казалось, он посвятил немалую часть жизни изучению истории дома Орвенов.

— В том же духе, — продолжил он, — я могу и далее рассказывать историю этой семьи — вплоть до настоящего времени. Она несет на себе скрытую печать трагедии, и я рассказал вам достаточно, чтобы убедиться: в каждом из этих трагических происшествий всегда присутствовало нечто неявное, потаенное, что-то, чему разум всякий раз пытается найти объяснение, и всякий раз — безуспешно. Теперь наши поиски окончены. Судьба распорядилась так, что последнему лорду Орвену более не придется скрывать от мира ужасающую тайну древней крови Орвенов. Он выдал себя — такова была воля богов. «Вернись, — пишет он, — грядет начало конца». Какого конца?

О каком конце идет речь, прекрасно известно Рэндольфу, ему этого не нужно объяснять. Это древнее-древнее проклятие, которое в стародавние времена заставило первого лорда, в душе по-прежнему верного своему повелителю, предать короля. И другого, столь же преданного, оставить свою истинную веру, и еще одного — поджечь дом своих предков. Вы нарекли двух последних отпрысков этой семьи «гордой и себялюбивой парой», ибо они горды и — о да! — себялюбивы, но вы заблуждаетесь, полагая, что их себялюбие личного свойства. Напротив, к себе они относятся с редким пренебрежением — в самом обычном смысле этого слова. Это гордость и себялюбие породы. Что, кроме спасения родовой чести, могло подвигнуть лорда Рэндольфа на столь неприглядный шаг, как обращение в радикализм? Я уверен, он скорее бы умер, нежели позволил бы себе это притворство, исходя только из личной выгоды. Но он так поступает — и почему? Потому что он получил этот устрашающий призыв из дома; потому что «конец» с каждым днем все ближе и он не должен застать Рэндольфа врасплох; потому что чувства лорда Фаранкса обострены до предела; потому что звяканье ножей на половине слуг в другой части дома приводит его в бешенство; потому что его пылающее нёбо не может выносить иной пищи, кроме самой изысканной; потому что Хестер Дайетт сумела по одной его позе понять, что тот не в себе; потому что на самом деле его вот-вот поразит страшный недуг, который медики называют общим параличом душевнобольных. Вы помните, я взял у вас газету, чтобы самолично прочесть письмо графа к Сибрас. У меня были на то причины, и мои подозрения полностью подтвердились. В письме три орфографические ошибки — вместо «стороны» написано «страны», вместо «надежд» — «надеж», вместо «историю» — «сторию». Скажете — опечатки? Но в таком маленьком тексте возможна от силы одна опечатка, две уже маловероятны, а три — совершенно невозможны. Изучите всю газету целиком — вы не найдете более ни единой опечатки. Что же, стоит довериться теории вероятности — это не опечатки, а ошибки самого автора. Паралич такого рода, как известно, влияет на письмо. Он проявляется у больных в среднем возрасте — как раз в этом возрасте все Орвены таинственным образом умирали. Обнаружив, что безумие — наследие дурной крови — уже обрушилось на него, граф призывает сына из Индии. Себе же он выносит смертный приговор — это семейная традиция, тайный обет самоуничтожения, который веками передавался от отца к сыну. Но ему нужна помощь: самоубийство в наши дни нелегко скрыть, и если сумасшествие может принести роду бесчестие, то самоубийство будет не меньшим позором. Кроме того, выплаты по страховке должны обогатить семейство Орвенов, которое вот-вот породнится с особами королевской крови, но в случае самоубийства денег они не получат. Поэтому Рэндольф возвращается и быстро набирает политическую популярность. Появление Мод Сибрас заставляет его на какое-то время отойти от своих первоначальных замыслов, он надеется, что с ее помощью можно будет убить графа, но когда этот план не срабатывает, он возвращается к исходному — и спешит, поскольку состояние лорда Фаранкса ухудшается настолько, что любой может это заметить. Именно поэтому в последний день никому из слуг не дозволяется входить в его комнату. Поэтому Мод Сибрас — всего лишь дополнение, еще один, но не главный, участник трагедии. Не она застрелила благородного лорда, так как у нее не было пистолета, и не лорд Рэндольф — он был далеко, в окружении свидетелей, и даже не мифические грабители. Следовательно, лорд застрелился сам. Из маленького круглого серебряного пистолета[46], например такого, — с этими словами Залесский вытащил из ящика комода небольшой чеканный пистолет, — и пока его тянула наверх машина Атвуда, он показался в темноте перепуганной Хестер «мотком шерсти».

Но застрелиться лорд Фаранкс мог только до того, как его ударили ножом в сердце. Следовательно, Мод Сибрас заколола мертвеца. У нее была уйма времени, чтобы прокрасться в комнату после выстрела, — пока остальные стояли на лестнице, ожидая, когда принесут второй фонарь, пока они шли к покоям графа, пока осматривали следы и так далее.

Но поскольку она заколола мертвеца, то невиновна в убийстве. Записка, которую я только что послал с Хэмом, адресована министру внутренних дел, в ней говорится, что Мод Сибрас ни при каких обстоятельствах не должна быть завтра казнена. Мое имя ему хорошо известно, и он не настолько глуп, чтобы заподозрить меня в голословности. Мои умозаключения будет весьма легко доказать — ведь отверстия в полу найти нетрудно, а пистолет, вне всякого сомнения, по-прежнему находится в комнате Рэндольфа, и его калибр можно сравнить с калибром той пули, что была вынута из головы лорда Фаранкса. Кроме всего прочего, драгоценности, якобы украденные «грабителями», в целости и сохранности лежат где-нибудь в кабинете нового графа, и их ничего не стоит отыскать. Поэтому, думается мне, развязка этой истории будет довольно неожиданной.

И развязка, которая действительно оказалась весьма неожиданной, но полностью соответствовала умозаключениям Залесского, теперь вошла в анналы истории, поэтому последовавшие за ней события уже не нуждаются в моем освещении на этих страницах.

РОБЕРТ У. ЧАМБЕРС

1865–1933

ЛИЛОВЫЙ ИМПЕРАТОР

Перевод и вступление Валентины Сергеевой

Роберт Уильям Чамберс родился в Нью-Йорке, в Бруклине, в семье известного юриста. Он обучался в Политехническом институте, затем серьезно готовился стать художником, с 1886 по 1893 год учился в Париже; его рисунки публиковали самые крупные нью-йоркские журналы. Тем не менее Чамберс предпочел карьеру писателя. В 1887 году, в Мюнхене, был написан первый его роман «Четверть», за которым последовал знаменитый сборник «Желтый король». В дальнейшем Чамберс публиковал детективы, рассказы-триллеры, писал для заработка романтическую прозу, а начиная с 1927 года посвятил себя исключительно историческому жанру.

В июле 1889 года Р.У. Чамберс женился на Эльзе Моллер; их сын Роберт также достиг некоторого успеха на литературном поприще.

Как и многие американские писатели, Чамберс не пошел по стопам Конан Дойла, хотя Шерлок Холмс в это время достиг пика своей популярности. В творчестве Чамберса ощущается скорее влияние Анны Кэтрин Грин — его персонажи невероятно эмоциональны и часто совершают злодеяния не ради личной выгоды и не из страха быть разоблаченными, а исключительно «по страсти». Герой Чамберса — сыщик-дилетант, который не стесняется признаться в своей неопытности и берется за расследование лишь потому, что тайна, окружающая убийство, препятствует его личному счастью. Поклонники детективного жанра в наши дни знают Чамберса в основном благодаря новелле «Лиловый император».

Рассказ «Лиловый император» был впервые опубликован в журнальном варианте в 1895 году и вошел в сборник Чамберса 1897 года «Тайна выбора».

R. W. C hambers. The Purple Emperor. — N.Y., 1897.

РОБЕРТ У. ЧАМБЕРС

ЛИЛОВЫЙ ИМПЕРАТОР

И память, может быть, о счастии реальней, Чем самый счастья миг[47]. А. Мюссе. «Воспоминание»
Император наблюдал за мной молча. Я снова забросил удочку, отмотав шесть футов шелковой лески, и, как только она с легким шипением пронеслась над водой, заметил, что все три мои наживки плавают, как прошлогодние листья. Император усмехнулся.

— Сами видите, — сказал он. — Я был прав. Здешняя форель не клюет на хвостатую мушку.

— А в Америке клюет, — отвечал я.

— Подумаешь, в Америке, — заметил Император.

— Форель клюет на хвостатую мушку и в Англии, — настаивал я.

— Какое мне дело до того, что творится в Англии? — поинтересовался Император.

— Вам нет дела ни до чего, кроме самого себя и ваших паршивых гусениц, — сказал я в сильнейшем раздражении.

Император фыркнул. Его широкое, безволосое, загорелое лицо хранило то упрямое выражение, которое неизменно меня раздражало. Возможно, дело было в его манере носить шляпу (ибо он носил ее, плотно нахлобучив на уши, и две маленькие бархатные ленточки, свисавшие с серебряной пряжки надо лбом, развевались от самомалейшего ветерка). Его хитрые глазки и острый нос очень странно смотрелись на пухлом румяном лице. Он заметил мой взгляд и усмехнулся.

— Я знаю о насекомых больше, чем кто бы то ни было во всем Морбиане, и в Финистере тоже, если уж на то пошло, — сказал он.

— Алый Адмирал вам в этом не уступает, — парировал я.

— Нет, уступает, — сердито отозвался Император.

— А его коллекция бабочек вдвое больше вашей, — добавил я, спускаясь ниже по течению и останавливаясь в аккурат напротив него.

— Неужели? — презрительно спросил Император. — Да будет вам известно, месье Даррелл, что в этой самой коллекции недостает одного-единственного экземпляра, самой что ни на есть удивительной бабочки — Apatura iris [48], — в просторечии известной как «лиловый император»!

— Это всей Бретани известно, — сказал я, забрасывая удочку, — но из того, что вы единственный, кому посчастливилось поймать лилового императора в Морбиане, не следует, что вы крупнейший специалист по наживкам. С чего вы взяли, что бретонская форель не клюет на хвостатую мушку?

— Потому что не клюет, — отвечал он.

— Почему? Взгляните, над водой пропасть этих мух.

— Ну и пусть, — огрызнулся Император. — Вот увидите, ни одна форель на них не позарится.

Рука у меня затекла, но я понадежнее перехватил тонкое бамбуковое удилище, вошел в воду выше по течению и принялся шлепать прутом по воде. Летний ветерок принес большую зеленую стрекозу, которая зависла на мгновение над водой, сверкая, как изумруд.

— Смотрите! — крикнул я через ручей. — Где ваш сачок?

— Зачем? Ловить стрекозу? У меня их десятки — это Апах unius обыкновенная, у мужской особи подкрылья круглые, а головогрудь…

— Ну хватит, — резко сказал я. — Мне что, нельзя просто взглянуть на насекомое, чтобы вы не проявили свою эрудицию? Можете мне сказать по-человечески, что это за муха — вон там, над осокой, прямо напротив меня? Смотрите, она села на воду.

— Подумаешь, — фыркнул Император. — Обыкновенная Linnobia annulus.

— Что это значит? — спросил я.

Но прежде чем он успел ответить, раздался всплеск, и муха исчезла. Император пакостно захихикал:

— Я же говорил, что рыба свое дело знает! Это была форель. Надеюсь, вам она не достанется.

Он взял сетку для бабочек, коробку, бутыль с хлороформом и баночку с цианидом, поднялся, перекинул ремень коробки через плечо, рассовал свои бутылочки по карманам бархатного пальто с серебристыми пуговицами и закурил трубку. Последнее его действие было чисто демонстративным, потому что Император, как и все бретонские крестьяне, курил одну из тех крохотных трубочек, которую десять минут ищешь, десять минут набиваешь, десять минут зажигаешь и которой хватает ровно на одну затяжку. С истинно бретонской основательностью он совершил этот торжественный обряд, выпустил три колечка дыма, почесал свой острый нос и побрел прочь, пожелав на прощание всем янки вернуться домой с пустыми руками.

Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся из виду, и печально размышлял о той девушке, чью жизнь он превратил в сущий ад, — о Лис Тревек. Она никогда ни на что не жаловалась, но все мы знали, что означают синяки на ее нежных округлых руках, и я с болью ловил ее взгляд, полный ужаса, когда Император заходил на постоялый двор Груа.

Поговаривали, что он держит ее впроголодь. Лис это отрицала. Мари Жозеф и Красавчик Лелокар видели, как на Благовещение старик ударил ее за то, что она выпустила трех снегирей, которых он поймал накануне. Я спросил у Лис, так ли это, и она не разговаривала со мной до конца недели. Я ничего не мог поделать. Если бы не алчность старика, я бы ее больше не увидел, но он не хотел потерять предложенные мною тридцать франков в неделю, и Лис позировала мне целыми днями, веселая, как малиновка в розовом кусте. Тем не менее Император меня терпеть не мог и время от времени грозился снова усадить ее за прялку. Вдобавок он был жутко подозрителен и, осушив залпом полный стакан сидра, который пагубно действует на большинство бретонцев, стучал кулаком по некрашеному дубовому столу и призывал громы небесные на меня, Ива Террека и Алого Адмирала. Нас троих он ненавидел больше всего: меня — за то, что я иностранец и в грош не ставлю его бабочек, Алого Адмирала — за то, что видел в нем соперника-энтомолога. Для ненависти к Терреку у него были свои причины.

Алый Адмирал, маленький сухой старичок с плохо пригнанным стеклянным глазом и пристрастием к бренди, получил свое прозвище по названию бабочки, которая была центром его коллекции. Эта бабочка — обиходное ее название алый адмирал, а специалистам она известна как Vanessa atalanta [49] — стала причиной крупного скандала среди энтомологов Бретани и всей Франции, поскольку Адмирал взял одну из таких вполне обычных летуний, окрасил ее в ярко-желтый цвет с помощью химикатов и подсунул доверчивому любителю как уникальный южноафриканский экземпляр. Пятьдесят франков, добытые этим мошенничеством, пошли на покрытие ущерба, причиненного ему разъяренным энтомологом; отсидев месяц в тюрьме, старик вернулся в родную деревушку озлобленный, томимый желанием выпить и снедаемый жаждой мести. Разумеется, его прозвали Алым Адмиралом, и эту кличку он принял с глухой яростью.

Император, напротив, приобрел свой величественный титул вполне законно, потому что единственный на весь Морбиан экземпляр красивой бабочки, Apatura iris, она же лиловый император, хранился дома именно у Жозефа-Мари Глоанека, который поймал ее и принес живой.

Когда о поимке этой редкой бабочки стало известно, Алый Адмирал чуть с ума не сошел. Ежедневно он приходил на постоялый двор Груа, где жил Император с племянницей, и наставлял свой микроскоп на редкостную бабочку, надеясь обнаружить подлог. Но экземпляр был подлинный, и он тщетно пялился в окуляр.

— Никакой химии, Адмирал, — ухмылялся Император, и Адмирал отзывался гневным рычанием.

Для ученых Бретани и Франции поимка Apatura iris в Морбиане была фактом чрезвычайной важности. Кемперльский музей хотел приобрести эту красавицу, но Император, несмотря на свое корыстолюбие, был просто помешан на бабочках и только посмеялся над директором музея. Со всех концов Франции к нему летели письма с вопросами и поздравлениями. Он получил награду от Французской академии наук, а Парижское общество энтомологов сделало его своим почетным членом. Будучи истинным бретонским крестьянином, а вдобавок еще более твердолобым, чем большинство из них, он придавал мало значения таким почестям, но когда его избрали мэром крошечной деревушки и когда, согласно принятым в Бретани обычаям, он, как лицо официальное, переехал из своего домишка с соломенной крышей на постоялый двор Груа, у него совсем зашел ум за разум. Мэр деревушки с населением в полтораста человек! Да это целая империя! С тех пор старый грубиян стал просто невыносим, каждый вечер мертвецки напивался, тиранил племянницу и доводил до белого каления Алого Адмирала своим бесконечным хвастовством. Конечно, он никому не рассказывал, где поймал Apatura iris, и Алый Адмирал тщетно ходил за ним по пятам.

— Хе-хе, — дразнился Император, выставляя подбородок из-за стакана с сидром. — Я-то видел, как ты бродил в роще вчера утром. Думаешь найти другую Apatura iris, если будешь за мной бегать? Вряд ли, Адмирал, вряд ли!

Алый Адмирал желтел от зависти и унижения, а на следующий день буквально слег, потому что Император принес не просто бабочку, а живую куколку, которая, если постараться, должна была превратиться в превосходный экземпляр бесценной Apatura iris. Это стало последней каплей. Алый Адмирал заперся в своем маленьком каменном домишке и несколько недель не показывался на глаза никому, кроме Красавчика Лелокара, который приносил ему по утрам краюху хлеба, омара или кефаль.

Затворничество Алого Адмирала вызвало в Сен-Гильдасе насмешки, а затем у Императора зародилось подозрение. Какого дьявола он замышляет? — снова мудрит с химикатами или же строит козни против самого Лилового Императора? Руа, местный почтальон, который носил почту из Банналека, проделывая каждый день пешком примерно по пятнадцать миль в один конец, принес несколько подозрительных писем с английскими марками, адресованных Алому Адмиралу. На следующий день Адмирал показался в окне; он ухмылялся, глядя на небо, и довольно потирал руки. Пару дней спустя почтальон доставил на постоялый двор Груа два свертка и задержался, чтобы пропустить со мной стаканчик сидра. Император, который бродил повсюду и совал нос куда не следует, обнаружил свертки и рассмотрел марки и адреса. Один из свертков был квадратный и тяжелый, как книга, другой — тоже квадратный, но очень легкий, вроде коробки для визиток. Оба они были адресованы Алому Адмиралу, и на обоих красовались английские марки.

Когда почтальон Руа уходил, Император попытался что-нибудь из него выжать, но парень ничего не знал о содержимом посылок. Когда же почтальон скрылся за углом, направляясь к дому Алого Адмирала, Император заказал сидра и накачивался до тех пор, пока не пришла Лис и не увела его наверх. Там он так разошелся, что девушка кликнула меня на помощь; я вошел и усмирил буяна без лишних слов. Император мне этого не забыл и очень хотел со мной поквитаться.

Все это случилось неделю назад, и с тех пор он не удостоил меня ни словом.

Лис позировала мне целую неделю, но сегодня была суббота, рисовать мне было лень, так что оба мы решили отдохнуть. Она собралась пойти в соседнюю деревушку Сен-Жюльен поболтать со_% своей черноглазой подружкой Иветтой, а я — изучить пристрастия бретонской форели с помощью привезенного из Америки рыболовного справочника.

Я добросовестно бродил в воде целых три часа, но ни одна форель так и не клюнула. Меня это задело. Я был уже готов поверить в то, что в этом ручье нет форели, и бросить всю эту затею, если бы не увидел, как рыба ухватила ту самую мушку, которую Император назвал каким-то ученым именем. Может быть, Император прав, подумал я, потому что он и на самом деле первый специалист в Бретани по всем летучим тварям. Руководствуясь справочником, я нашел точь-в-точь такую же мушку, какую проглотила форель, снял прежнюю наживку и нацепил одно из тех рискованных приспособлений, которые очаровывают рыболовов в охотничьих магазинах, но обычно оказываются бесполезными. Когда все было готово, я шагнул в воду и забросил наживку прямо туда, где видел форель. Легкая, как перышко, рыба появилась на поверхности воды, раздался всплеск, блеснула серебряная полоска, и леска натянулась вся — от дрожащего кончика удилища до колесика. Почти мгновенно я подсек, и рыба забилась, вспенивая воду вокруг своего сверкающего тела. Добыча оказалась тяжелой, и я шагнул на берег — мне, возможно, предстояло пробежать изрядную дистанцию вниз по течению. Легкое удилище, дрожа от напряжения, описало идеальный круг.

— И почему я не захватил гарпун! — воскликнул я, потому что теперь уже отчетливо видел, что тяну лосося, а никакую не форель.

Пока я стоял, перетягивая упрямую рыбу, на другом берегу показалась торопливо идущая стройная девушка, которая громко звала меня по имени.

— Это вы, Лис? — сказал я, на секунду подняв глаза. — А я думал, что вы в Сен-Жюльене с Иветтой.

— Иветта ушла в Банналек. Я вернулась домой и застала в Груа ужасную драку; я так испугалась, что побежала вас предупредить.

Рыба стремительно рванулась, размотав леску во всю длину, и мне пришлось прыжком сорваться с места. Лис, подвижная и ловкая, как молодая лань, несмотря на свои тяжелые сабо, бежала по другому берегу, пока рыба не остановилась в глубокой заводи. Там моя добыча яростно дернула леску и наконец замерла в раздумье.

— Драка в Груа? — крикнул я через ручей. — Какая драка?

— Ну, не совсем драка, — дрожащим голосом сказала Лис. — Алый Адмирал наконец-то показался на людях, они с дядюшкой вместе пьют и спорят о бабочках. Я в жизни не видела дядюшку таким сердитым, а Адмирал все посмеивается да ухмыляется, на него просто смотреть противно.

— Но, Лис, — сказал я, с трудом сдерживая улыбку, — ваш дядюшка с Алым Адмиралом то и дело пьют и ссорятся.

— Знаю, знаю, но это совсем другое дело, месье Даррелл. Адмирал как будто еще больше постарел и разъярился после того, как просидел три недели взаперти, а дядюшка… Господи, я его таким отродясь не видела, он от злости совсем обезумел, мне и говорить об этом страшно… а потом пришел Террек.

— А вот это плохо, — мрачно сказал я. — И что же Адмирал сказал сыну?

Лис села на камень среди папоротников и тревожно взглянула на меня своими голубыми глазами.

Бездельника и браконьера Ива Террека его отец, Луи-Жан Террек (известный также как Алый Адмирал), выгнал из дому, а Император своей верховной властью запретил ему появляться в деревне. Дважды молодой головорез возвращался: раз для того, чтобы обстрелять из двустволки спальню Императора — впрочем, безуспешно, — и второй раз, чтобы ограбить папашу. В этом он преуспел, но пойман не был, хотя люди частенько видели, как он шатается по лесам с ружьем. Он открыто угрожал Императору, клялся, что женится на Лис, даже если против него выставят всех жандармов Кемперле, а пока эти жандармы тщетно гонялись за ним по болотам.

Меня мало беспокоило, что он учинил над Императором или что собирался учинить, но его угрозы насчет Лис меня встревожили. Последние три месяца его слова не давали мне покоя: как только Лис вернулась в Сен-Гильдас из монастырской школы, она покорила мое сердце. Я долгое время не мог поверить, что это нежное голубоглазое создание связано с Императором кровным родством. Как и все женщины в Сен-Гильдасе, она носила бархатный корсаж, синюю юбку и очаровательный белый чепчик, но это казалось не более чем маскарадом. По мне, так она была ничуть не хуже молодых аристократок из Сен-Жермена, которые некогда танцевали со своими кузенами на загородных балах Людовика XV. Именно поэтому, когда Лис сказала, что Террек открыто вернулся в Сен-Гильдас, я понял, что мне тоже туда пора.

— Что сказал Террек, Лис? — спросил я, разглядывая дрожащую над водой леску.

На ее щеках заполыхал румянец.

— Да вы знаете, что он обычно говорит, — сказала девушка, слегка вскинув голову.

— Что он вас увезет? — Да.

— И что плевать ему на Императора, Алого Адмирала и жандармов?

— Д а.

— А вы что сказали, Лис?

— Я? Ничего.

— Тогда я ему отвечу вместо вас.

Лис рассматривала свои остроносые сабо, сделанные в Понт-Аване на заказ. Они так ловко сидели на ее маленьких ножках и были ее единственным украшением.

— Так можно мне ответить ему вместо вас? — спросил я.

— Вам, месье Даррелл?

— Да. Вы позволите мне вступиться за вас?

— Мои Dieu, да зачем вам беспокоиться, месье Даррелл?

Рыба замерла, но леска в моей руке продолжала дрожать.

— Потому что я люблю вас, Лис. Девушка покраснела еще сильнее, слабо вздохнула и закрыла лицо руками.

— Я люблю вас.

— Вы понимаете, что вы говорите? — прошептала она.

— Конечно. Я люблю вас.

Лис подняла свое прелестное личико и взглянула на меня с того берега.

— И я вас люблю, — сказала она, и слезы заблестели в ее глазах, как звезды. — Можно мне на ваш берег?

В тот вечер Ив Террек ушел из Сен-Гильдаса, поклявшись отомстить отцу, отказавшему ему в приюте. Я помню, как он стоял на обочине; его загорелые ноги в сабо, набитых соломой, были похожи на бронзовые колонны, короткая бархатная куртка вся истрепалась от времени и непогоды, блуждающие от ярости глаза налились кровью. Алый Адмирал изругал его и направился в свой каменный домик.

— Я тебе этого не забуду, — крикнул Террек, угрожающе размахивая руками, вскинул ружье к плечу и шагнул вперед, но я ухватил его за глотку раньше, чем он успел выстрелить; через секунду мы катались в дорожной пыли. Я крепко стукнул парня по уху, прежде чем позволил ему убраться восвояси, а потом, отряхнувшись, разбил его чертову двустволку о стену и выбросил в реку нож. Император смотрел на меня с очень странным выражением. Он явно жалел, что Террек меня не придушил.

— Он убил бы своего отца, — сказал я, проходя мимо него на постоялый двор Груа.

— Это его дело, — буркнул Император. В его глазах го£ел зловещий огонек. В какое-то мгновение мне показалось, что он вот-вот набросится на меня, но старик просто был сильно пьян, так что я отодвинул его с дороги и пошел спать, чувствуя усталость и отвращение.

Хуже всего было то, что я не мог уснуть, опасаясь, что Император сорвет злобу на Лис. Я вертелся под одеялом и наконец не выдержал. Полностью одеваться я не стал, натянул бриджи, куртку, шапку, надел сабо, повязал шейный платок, спустился по источенной червями лестнице и вышел на залитую лунным светом улицу. В окне у Императора горела свеча, но хозяина видно не было. «Скорее всего, он мертвецки пьян», — подумал я, заглядывая в то самое окно, в котором три года назад впервые увидел Лис.

— Слава богу, спит, — пробормотал я и снова побрел по дороге. Миновав домик Алого Адмирала, я увидел, что света в нем нет, но дверь приоткрыта. Я вошел в ограду и притворил дверь, подумав, что если бы поблизости бродил Ив Террек, то старик разом бы лишился всех своих сбережений. Подперев дверь камушком, я отправился дальше в ослепительном лунном сиянии. В ракитнике заливался соловей, а на берегу пруда, в высокой болотной траве, дружным хором пели мириады лягушек.

Когда я возвращался на постоялый двор, восточный край неба уже начал светлеть, и между скал, которые тянулись вдоль бледного горизонта, я увидел сборщика водорослей: он брел к морю, чтобы приступить к своей работе среди набегающих на берег волн. Он нес на плече длинные грабли, и морской ветер доносил до меня обрывки его песни:



Святой Гильдас,
Как в старые дни,
Молись за нас,
Моряков храни!



Проходя мимо часовни у входа в деревню, я снял шапку и помолился; в этой молитве я просил не за себя, но верил, что Пресвятая Дева будет милостива к Лис. Говорят, что эта часовня иногда сияет сама по себе. Я присматривался, но видел только сияние луны. Успокоившись, я вернулся в трактир — и проснулся только от лязга сабель и цокота копыт под окном.

«Боже милостивый, — подумал я, — одиннадцать часов, вот и патруль уже здесь!»

Я взглянул на часы: еще только половина девятого. Но ведь жандармы приезжали каждый четверг в 11 часов, что же привело их в Сен-Гильдас так рано?

— Ясное дело, — проворчал я, протирая глаза. — Они приехали за Терреком.

Прежде чем я успел полностью одеться, раздался робкий стук; я отворил и в удивлении замер с бритвой в руке. На пороге стояла Лис, и ее голубые глаза были полны ужаса.

— Милая, — воскликнул я, — что случилось?

Но она только приникла ко мне, трепеща, как раненая чайка. Когда я ввел ее в комнату, она подняла голову и проникновенно сказала:

— Дик, они приехали тебя арестовать, но я скорее умру, чем поверю хоть одному их слову. Нет, ни о чем меня не спрашивай. — Она отчаянно зарыдала.

Тут я понял, что дело действительно серьезное, надел пальто и шапку и, обвив одной рукою талию Лис, спустился по лестнице и вышел на улицу. Четверо конных жандармов ждали у дверей, а позади них в несколько рядов толпились все обитатели Сен-Гильдаса.

— Здравствуй, Дюран, — сказал я бригадиру. — Черт побери, я слышал, вы собираетесь меня арестовать?

— Так и есть, топ ami, — сочувственно ответил Дюран. Я оглядел его — от кончиков сапог и желтого пояса, на котором висела сабля, до смущенного лица.

— За что? — насмешливо спросил я. — И бросьте эти ваши дешевые сыскные штучки. Ну же, парень, в чем дело?

Император, который сидел на пороге и глазел на меня, начал было что-то говорить, но тут же замолк, поднялся и ушел в дом. Жандармы дружно воздели очи горе.

— Ну же, Дюран, — нетерпеливо сказал я. — Что случилось?

— Убийство, — тихо сказал он.

— Что? — воскликнул я, не веря своим ушам. — Вот чушь! Я что, похож на убийцу? Слезай с лошади, олух, и расскажи мне, кого убили.

Дюран спешился (выражение лица у него при этом было самое дурацкое) и подошел ко мне с примирительной усмешкой.

— Император на тебя донес. Они нашли твой платок возле двери.

— Чьей двери, во имя всего святого? — взревел я.

— Алого Адмирала.

— Адмирала? Что он натворил?

— То-то, что ничего, — его убили.

Я с трудом поверил своим глазам, даже когда меня привели в маленький каменный домишко и показали залитую кровью комнату. Ужаснее всего было то, что тело убитого исчезло и на каменном полу осталась огромная отвратительная лужа крови, в которой лежала отрубленная человеческая кисть. Не было никакого сомнения, кому эта кисть принадлежала: все, кто знал покойного, подтвердили, что этот сморщенный обрубок — его рука. Она была похожа на птичью лапу.

— Итак, — сказал я, — здесь совершено убийство. Почему вы ничего не предприняли?

— Что именно? — спросил Дюран.

— Ну, не знаю. Пошлите за комиссаром полиции.

— Он в Кемперле. Я телеграфировал туда.

— В таком случае найдите доктора и выясните, давно ли свернулась кровь.

— Здесь есть аптекарь из Кемперле, он же и доктор.

— И что он говорит?

— Он говорит, что не знает.

— И кого вы собираетесь арестовать? — спросил я, отводя взгляд от ужасного зрелища.

— Я, конечно, не знаю, — важно заявил бригадир, — но Император указал на вас, потому что поутру нашел ваш платок около этой двери.

— Тупоголовый бретонец! — в бешенстве воскликнул я. — А про Ива Террека он ничего не говорил?

— Нет.

— Ну, разумеется, — сказал я. — Он просто забыл, что Террек вчера вечером застрелил бы своего отца, не отними я у него ружье. Конечно, это пустяки по сравнению с тем, что он нашел мой платок под дверью убитого!

— Зайдем-ка в кафе и все обсудим, — сказал окончательно сбитый с толку Дюран. — Разумеется, месье Даррелл, я и в мыслях не имел, что вы убийца.

Четверо жандармов и я отправились на постоялый двор Груа и вошли в кафе. Там было полно крестьян; они курили, выпивали и болтали на полудюжине наречий, в равной степени неудобопонятных для цивилизованного человека; я протолкался туда, где стоял коротышка Макс Фортен, аптекарь из Кемперле, и курил отвратительную сигару.

— Скверное дело, — сказал он, пожимая мне руку и предлагая точно такую же сигару, от которой я вежливо отказался.

— Итак, месье Фортен, — сказал я, — выяснилось, что Император сегодня утром нашел мой носовой платок под дверью убитого и решил, — тут я взглянул на Императора, — что я и есть убийца. Я хочу его кое о чем спросить… — Тут я внезапно развернулся к нему и гаркнул: — А что вы сами делали у него под дверью?

Император вздрогнул и побледнел; я торжествующе указал на него:

— Видите, что делает с человеком внезапный вопрос. Посмотрите, как он испугался, а я ведь не обвинил его в убийстве; но скажу вам, господа, он не хуже моего знает, кто убил Адмирала.

— Не знаю! — заорал Император.

— Знаете, — сказал я. — Это сделал Ив Террек.

— В жизни не поверю, — упрямо сказал он уже спокойнее.

— Конечно, потому что вы упрямый осел.

— Я не осел, — прорычал он. — Я мэр Сен-Гильдаса, и я не верю, что Ив Террек убил своего отца.

— Вы видели, как вчера вечером он пытался его убить?

Мэр что-то промычал.

— И вы видели, что сделал я? Он снова что-то буркнул.

— И вы слышали, — продолжал я, — как Ив Террек грозился убить своего отца. Вы слышали, как он бранил Алого Адмирала и клялся его прикончить. И вот его отец убит, а тело исчезло.

— А ваш платок? — усмехнулся Император.

— Разумеется, я его просто обронил.

— Между прочим, сборщик водорослей видел, как прошлой ночью вы бродили вокруг дома Алого Адмирала, — хмыкнул Император.

Я был поражен злобностью этого человека.

— Так и было, — сказал я. — Я и вправду прогуливался прошлой ночью по дороге в Банналек и остановился, чтобы притворить дверь Адмирала, которая стояла открытой, хотя света в доме не было. Потом я пошел в сторону Дине и Сен-Жюльена и видел сборщика водорослей на обрыве. Он был так близко, что я расслышал его песенку. Ну и что из этого?

— А потом что вы делали?

— Остановился у часовни и помолился, а затем пошел спать — и спал до тех пор, пока люди месье Дюрана не разбудили меня своим грохотом.

— Месье Даррелл, — сказал Император, поднимая жирный палец и бросая на меня злобный взгляд, — месье Даррелл, в чем вы вышли на свою ночную прогулку — в сабо или ботинках?

Я задумался.

— В ботинках… нет, в сабо.

— Так все же в ботинках или в сабо? — прорычал Император.

— В сабо, старый дурень!

— Это ваши сабо? — спросил он, показывая деревянный башмак с моими инициалами на подъеме.

— Да, — отвечал я.

— А откуда на втором кровь? — крикнул он и показал другое сабо, на котором запеклись капли крови.

— Понятия не имею, — спокойно сказал я, но тут сердце у меня учащенно забилось, и я окончательно рассвирепел. — Ах вы, тупица, — сказал я, стараясь подавить свой гнев, — вы за это поплатитесь, когда поймают и уличат Ива Террека. Бригадир Дюран, исполняйте свой долг, если вы и впрямь считаете, что я под подозрением. Арестуйте меня, но сначала окажите одну услугу. Отведите меня в дом Алого Адмирала — может быть, я увижу то, что вы проглядели. Я, конечно, ничего не буду трогать до приезда комиссара, но на вас мне смотреть тошно.

— Он отпирается, — заметил Император, тряся головой.

— Какие причины были у меня убивать Адмирала? — спросил я, обращаясь к собравшимся, и те воскликнули:

— Никаких! Убийца — Ив Террек! На пороге я обернулся и погрозил Императору пальцем.

— Вы за это поплатитесь, голубчик, — сказал я и последовал за бригадиром Дюраном к домику покойного Адмирала.

Они все сделали, как я просил, и поставили у калитки жандарма с саблей наголо.

— Дайте мне слово, — сказал Дюран, — и можете идти куда хотите.

Но я отказался и начал бродить по дому в поисках разгадки. Я обнаружил уйму такого, что вполне могло служить крайне важными уликами: пепел из трубки Адмирала, отпечатки ног на пыльной крышке погреба, бутылки из-под сидра и снова пыль — она была повсюду. Я, конечно, не специалист, а просто жалкий дилетант, поэтому затоптал следы своими тяжелыми башмаками и не изучил под микроскопом пепел, хотя Адмиралов микроскоп стоял под рукой.

Наконец я нашел то, что искал: несколько длинных соломинок, странно заломленных посредине; я был уверен, что это именно та улика, которая поможет упрятать Ива Террека за решетку на всю оставшуюся жизнь. Все было ясно как божий день. Соломинки были из сабо, они сломались там, где на них наступала нога, а их концы, торчавшие из башмака, остались целыми. Никто во всем Сен-Гильдасе не подстилал солому в сабо, кроме рыбака, жившего неподалеку от деревушки, но подстилка в его сабо была из обыкновенной пшеничной соломы. А эти соломинки были ржаные (рожь, к слову, на побережье не растет), и, как знали все в Сен-Гильдасе, именно этой соломкой Ив Террек набивал свои сабо. Я был полностью удовлетворен, и когда три часа спустя крики, раздавшиеся на дороге в Банналек, привлекли меня к окну, я не удивился, увидев Ива Террека — окровавленного, растрепанного, без шапки, который шел опустив голову, со скрученными за спиной руками меж двух конных жандармов. Толпа вокруг него увеличивалась с каждой минутой и вопила: «Отцеубийца! Смерть отцеубийце!» Когда он проходил мимо моего окна, я разглядел ржаную солому, торчавшую из задников его облепленных грязью сабо. Затем я вернулся в кабинет Адмирала, решив рассмотреть соломинки под микроскопом. После того как я тщательно изучил каждую, у меня буквально глаза на лоб полезли; подперев голову рукой, я откинулся на спинку кресла. Мне везло меньше, чем другим детективам, ибо эти соломинки, совершенно очевидно, были не из сабо. Более того, у противоположной стены стоял резной бретонский сундук, и тут я впервые заметил, что из-под крышки торчат десятки точно таких же соломинок, согнутых точь-в-точь как мои.

Я нервно зевнул. Стало ясно, что детектив из меня никудышный. Как же не похожи настоящие улики на улики в детективных романах, с горечью подумал я, потом встал, подошел к сундуку и поднял крышку. Вся внутренность сундука была застелена ржаной соломой, на которой покоились два странных стеклянных сосуда, парочка маленьких пузырьков, несколько пустых бутылочек с надписью «Хлороформ», цианистый калий и книга. В дальнем углу лежало несколько писем с английскими марками и разорванная оберточная бумага от двух посылок, и все это было адресовано Алому Адмиралу, точнее, «г-ну Луи-Жану Терреку, Сен-Гильдас, Моэлан, Финистер».

Все эти находки я перенес на стол, закрыл сундук и стал читать письма. Они были написаны на деловом французском, но явно англичанином. Вот примерное содержание первого письма:

Лондон, 12 июня, 1894.

Уважаемый сэр, Ваш запрос от 19 числа прошлого месяца своевременно получен и принят к сведению. Последняя работа в области чешуекрылых в Англии — это книга Блауэра «Как ловить британских бабочек», с комментариями и схемами, а также вступлением сэра Томаса Сниффера. Стоимость этой книги (один том в кожаном переплете) — 5 фунтов, или 125 франков в пересчете на французские деньги. При получении почтового перевода мы немедленно высылаем книгу. Остаемся, и т. д., Фрэдли и Тумер

470 Риджент-сквер, Лондон, СВ.

Другое письмо было менее интересно. В нем сообщалось, что деньги получены и книга будет выслана. Третье письмо привлекло мое внимание, и я привожу его здесь в приблизительном переводе:

Дорогой сэр, Ваше письмо от тюля было в должное время получено, и мы немедленно передали его мистеру Фрэдли в собственные руки. Мистер Фрэдли чрезвычайно заинтересовался вашим делом и переслал письмо в Берлинское общество энтомологов профессору Швайнери, на которого ссылается Блаузер в своей книге «Как ловить британских бабочек», стр. 630. Мы только что получили ответ от профессора Швайнери, который перевели на французский (см. вложенный лист). Профессор Швайнери пожелал подарить вам два пузырька цитила, приготовленного под его личным наблюдением. Мы посылаем их вам и надеемся, что вы получите их в целости и сохранности. Остаемся искренне ваши, Фрэдли и Тумер.

На отдельном листке бумаги было написано:

Гг. Фрэдли и Ту меру.

Господа! Циталин, сложное углеводородное соединение, впервые был использован профессором Шноотом (Антверпен) в прошлом году. Примерно в то же самое время я вывел аналогичную формулу и дал ей название цитил. Я применял этот состав с большим успехом. Он действует совершенно как магнит. Я хочу передать вам три пузырька и буду рад, если вы перешлете два из них вместе с моими поздравлениями вашему корреспонденту из Сен-Гильдаса. Цитата Блаузера верна («Как ловить британских бабочек», стр. 630). Остаюсь, и т. д.,

Генрих Швайнери,

профессор философии,

профессор богословия,

доктор естественных наук,

магистр естественных наук.

Дочитав письмо, я свернул его и сунул в карман вместе с остальными, а потом открыл бесценный труд Блаузера и нашел страницу 630. Несмотря на то что Алый Адмирал получил эту книгу совсем недавно и все остальные страницы были первозданно чистыми, страница 630 оказалась замусолена и покрыта карандашными пометками, особенно последний абзац. Вот что там говорилось:

Профессор Швайнери пишет: из двух старых способов, используемых коллекционерами для поимки быстрокрылой и высоко летающей Apatura iris, она же лиловый император, первый, а именно применение сачка на длинной рукоятке, обещает успех лишь в одном случае из тысячи; а второй — размещение на земле приманки, как то: гнилое мясо, дохлые кошки, крысы и т. д. — не только неприятен даже для очень увлеченного энтомолога, но также и малоэффективен. только в одном случае из пятисот наша замечательная бабочка покинет вершину своего излюбленного дуба, чтобы покружиться над зловонной приманкой. Я обнаружил, что цитил — безотказное средство для привлечения этой великолепной бабочки. нескольких граммов цитила на желтом блюдечке, поставленном под дуб, достаточно для того, чтобы слетелись все Apatura iris в радиусе 20 миль. Поэтому, если у коллекционера есть хотя бы малое количество цитила, пусть даже в закупоренном сосуде на дне кармана, но при этом спустя час не появится ни одной apatura iris, он может быть уверен, что они вообще здесь не водятся.

Прочитав это письмо, я долго сидел в раздумье. Затем осмотрел обе емкости. На них было написано «Цитил». Одна была полная, другая — почти полная. «Цитил должен быть у Алого Адмирала, — подумал я, — пусть даже в закрытом сосуде».

Я убрал все обратно в сундук, аккуратно уложил на солому и закрыл крышку. Жандарм, охранявший калитку, уважительно меня приветствовал, когда я прошел мимо него, направляясь на постоялый двор Груа. Вокруг толпились возбужденные люди, в коридор битком набились жандармы и крестьяне. Со всех сторон я слышал искренние приветствия и уверения в том, что настоящий убийца пойман; но я молча протиснулся сквозь толпу и взбежал наверх в поисках Лис. Я постучал; она открыла дверь и обняла меня. Я прижал ее к груди и поцеловал, а потом спросил, будет ли она повиноваться мне во всем, что бы я ни приказал, и девушка с горделивой покорностью сказала, что будет.

— Тогда немедленно ступай к Иветте, — сказал я. — Попроси ее запрячь повозку и езжай в Кемперль-ский монастырь. Жди меня там. Не спрашивай меня пока ни о чем, хорошо?

Лис подняла голову.

— Поцелуй меня, — робко сказала она; через секунду ее уже не было в комнате.

Я осторожно вошел в комнату Императора и заглянул в закрытую марлей коробку, в которой лежала куколка Apatura iris. Я увидел именно то, что и ожидал. Кокон был раскрыт и пуст, на нем зияла большая продольная трещина, а в марле медленно шевелила своими блестящими лиловыми крыльями огромная бабочка. Кокон выпустил своего молчаливого обитателя, символ бессмертия. Я ощутил трепет и, нагнувшись над коробкой, снова услышал беспорядочный гул на улице, который завершился яростным воплем: «Отцеубийца!»; я услышал, как жандармы следуют верхом за повозкой, которая грохочет по каменистой дороге, и подошел к окну. В повозке сидел Ив Террек, связанный, с диким взором, его окружали конные жандармы, по двое с каждой стороны, и даже их обнаженные сабли с трудом удерживали толпу на расстоянии.