Эдвард расхохотался. Затем, желая удовлетворить свое любопытство, Диана поинтересовалась:

– Как козе – айфон, говоришь? Ха-ха, – осторожно засмеялся сенсей, не расспрашивая, при чём тут коза да ещё и айфон. – Вот приедешь, и тебя вылечу и козу! Выходные когда?

— Стало быть, слухи верны и таинственная незнакомка, которой принадлежит ваше сердце, существует на самом деле?

– Уже скоро… как только закончатся гастроли в Осаке… несколько выходных, кажется… не знаю, сколько… Скажите, а отчаяние тоже вылечите?!

Эдвард слабо улыбнулся.

— Полагаю, что это уже ни для кого не секрет. Но если рассказать вам все подробности наших с ней взаимоотношений, вы, скорее всего, сочтете меня безумцем. Но сердцу не прикажешь, эта дама навсегда пленила меня. — Широко улыбаясь, Эдвард взглянул на Диану. — Вам, я думаю, она бы понравилась. У вас с ней много общего, в том числе и чувство юмора.

– Этого, милая, не обещаю… Я не всесилен! Погоди какое-то время… Время вылечит и отчаяние и скорбь…

Диана отвела глаза в сторону, едва удерживаясь от глупого смешка. Что тут сказать? Как она может быть непохожей сама на себя? Но Диана добилась главного — она заставила Эдварда сказать, что он любит другую, и что эта другая — Дженни.

По сути, Эдвард, сам того не ведая, признавался в любви ей!

– Когда?! Назовите срок! – всё-таки запищала я.

— Я скоро уеду в Уитли, — проговорила Диана, выгадывая время, чтобы все хорошенько обдумать.

Эдвард с удивлением посмотрел на нее.

– Ох, у каждого по-разному… У меня вот до сих пор не проходит и дня, чтобы я не думал о родителях… Мать умерла первой, тридцать лет назад… а за ней, через пять недель, скончался и отец, от тоски по матери… Такова жизнь, милая!

— Как? Вы не останетесь на свадьбу вашей кузины?

От последней фразы у меня в горле застряло что-то острое, вроде пинцета Мивы для выщипывания бровей. Говорить я больше не могла, только надрывно, до рвотных позывов, закашлялась.

— Я приеду на торжество. А сейчас я хочу домой.

— В Уитли, в графство Хартфордшир?

Что за напасть! А у меня ведь накопилось столько жалоб дамскому доктору! О том, как до сих пор не могу осознать, что мамы больше нет и свыкнуться с тяжёлой утратой. И о том, что в состоянии полной беспомощности и уязвимости любой враждебный взгляд или недоброе слово режут мне по живому, усугубляя душевную травму. И что мечты об актёрской глории и вихрь амбиций обернулись рутинной, ежечасной самозащитой от токсинов и душевного мусора мастериц по шлифовке.

— Именно. — Диана была тронута. — Я думала, вы не помните.

— На одни вещи у меня хорошая память, а на другие совсем никуда. В моей памяти надолго остается только то, что важно лично для меня. Вы, мой друг, стали играть очень большую роль в моей жизни. — Эдвард на миг умолк. — Мне будет вас недоставать, Диана. Я очень полюбил ваше общество. Жаль, что не узнал правду раньше. Полагаю, было время, когда я доставлял вам неприятные минуты. Хочу, чтоб вы меня поняли. Я уже сказал, что если бы не обстоятельства…

Вы говорите – такова жизнь, сенсей? Только вот мой истерзанный бунтарский дух пока не в силах с этим смириться.

— Я понимаю, — прервала его Диана, прижимая палец к его губам. — Но раз обстоятельства именно такие, то и говорить об этом нечего. Повторяю вам: я довольна тем, что имею.

Эдвард сжал руку Дианы в своей и легко коснулся ее пальцев губами.

Часть третья

— Надеюсь. Может быть, у меня как-нибудь появится возможность навестить вас в Уитли. Мне кажется, там очень тихо и спокойно.

— Это так. — И очень одиноко. — Как поживает леди Элен? — осведомилась Диана, чтобы сменить тему. — Нынче вечером я видела ее лишь раз, и то мельком, перед тем как она уехала с вашей матушкой.

Глава 1

Эдвард вздохнул.

— Она очень несчастна, однако, кажется, мало-помалу начинает приходить в себя.

— Воображаю, каким потрясением все это стало для нее, — мягко проговорила Диана. — Я и сама когда-то была в ее положении.

В Тохоку выпал сильный снег. Четыре гастрольных выходных я ездила на машине по заснеженной трассе, добираясь в гинекологическую клинику Огава. А там, по соседству с роженицами и новорождёнными лежала часами с капельницей в вене, под наблюдением дамского доктора. Сотня таблеток, полученных в Осаке, попала в мусорное ведро. Огава-сенсей выписал какой-то новейший препарат: большие овальные капсулы антибиотика – шедевр фармацевтической индустрии. Принимая их помимо капельниц, я чувствовала, как недуг капитулирует. Медсестра выдала мне электронный градусник, и он впервые за долгие недели пищал на отметке 36,8.

— Это так. Когда передо мною открылось истинное лицо этого человека, я все думал о вас, о том, что вам довелось пережить. Бог даст, Элен еще встретит мужчину, с которым будет счастлива. У меня на примете есть один человек, которого я хочу ей представить.

Со дня смерти мамы я похудела на семь килограммов. В клинике, кроме лекарств мне вливали поливитамины, а на обед Огава-сенсей прописал сбалансированное меню из морепродуктов, специально разработанное для доходяг. Но самым мучительным во всей этой шоковой терапии было то, что Огава-сенсей вынуждал меня питаться крабами, сырой рыбой, морскими ежами и водорослями, а денег за дорогостоящее лечение не брал.

— Рада слышать. А кстати, вы так и не рассказали мне о вашем разговоре с лордом Дерлингом, — заметила Диана.

Эдвард пожал плечами.

Как-то вечером я встретилась в кафе с Анабель. Она в первый момент не узнала меня, безрадостную и осунувшуюся, и не находила слов, чтобы начать разговор. Неподдельное сожаление в её взгляде… Скорбный вздох, идущий от сердца… Меня услаждало отсутствие фальши у людей из моей прежней жизни. И сама я наконец-то, после двух месяцев, отдыхала от тирании позёрства, снимала маску оптимизма и не скрывала слёз, не вымучивала жизнерадостную улыбку на дрожащих от горечи губах.

— Рассказывать, по сути, нечего. Он от всего отнекивался, всячески отрицал свою вину и никак не мог объяснить свои поступки, ставя при этом под сомнение честность всех, кого я упоминал.

Диана содрогнулась.

У тактичной Анабель язык не поворачивался обсуждать со мной хитросплетения своих амурных дел, хотя кроме меня ей некому было довериться. Подруга просто слушала: и о травле в гримёрной, и о ежедневных посылках с фруктами от господина Нагао. Руководствуясь всё той же европейской логикой, она решила помочь:

— Жаль ту несчастную, которая станет его женой.

– Он, по-моему, не знает, как к тебе подступиться… Слушай, а что если в благодарность за фрукты ты пригласишь его в ресторан?

— Да, жаль. Слава богу, теперь, когда правда предана огласке, ни одна женщина Лондона ею не станет.

Несмотря на тяжесть моего состояния, я чуть не расхохоталась:

Диана была обязана спросить еще кое о чем:

– Идола японского шоу-бизнеса? В Ресторан? Вот так, запросто, как коллега приглашает коллегу в Париже? По-моему, здесь так не принято! Да и не нужно мне это… я боюсь его… у меня кризис доверия.

— Как ваша матушка? Она смирилась? Такой поворот событий ее, без сомнения, не обрадовал.

– Ну и зря! Знаменитости тоже люди…

— Вообще-то, она очень легко перенесла эти события. Несмотря на свою ограниченность, мама искренне печется о своих детях. Узнав правду о лорде Дерлинге, она с той же категоричностью, что и я, заявила о невозможности этого брака. Теперь она делает все от нее зависящее, чтобы помочь Элен пережить это трудное для нее время. Я думаю, что все это даже пойдет ей на пользу и поможет ей справиться со своим горем, в котором она увязла.

– А этот – отъявленный, от макушки до пят, актёр!

— Приятно слышать! — сказала Диана. — Вы тоже, должно быть, рады этому.

— Признаюсь, да. Матери еще многое предстоит преодолеть, — с улыбкой прибавил Эдвард, — но я все чаще и чаще вижу в ней ту женщину, которой она была когда-то. И кстати, пока не забыл, извольте передать вашей тетушке, что мама будет счастлива принять ее в любое время. Она также надеется видеть и вас, Диана, если вы найдете в себе силы простить ее.

* * *

Диана взглянула на Эдварда, думая про себя, что ни на кого из его близких она никогда бы не смогла держать злобу.

Утром, перед возвращением в Токио, я выглянула из окна гостиной на убелённый сединой зимний парк. Под балконом цветущая камелия, словно Жизель, увязшая пуантами в снегу, металась в ненастный час, роняя цветы с подвенечного платья. Пурпурные лепестки, как запёкшаяся кровь, пачкали круговерть белоснежного фатина.

— Любой человек заслуживает прощения. Попросив нас уйти, ваша матушка опасалась нападок на ее будущего зятя. Она, таким образом, оберегала Элен, а потому я не могу винить ее за это.

Эдвард со вздохом покачал головой.

На вокзале я случайно столкнулась с близкой подругой, Хироми, ехавшей в Токио по работе. Она множество раз пыталась до меня дозвониться в последние месяцы, узнав от Анабель о моём состоянии. Но я не брала трубку и не перезванивала, и теперь мне было очень неловко.

— Хотел бы я удостоиться вашего сочувствия. Ведь я, бывало, раз составив о человеке свое неверное мнение, не мог отказаться от него даже тогда, когда для этого появлялись веские причины.

Мы сели в один поезд и вместо того, чтобы уныло смотреть в окно на лишённый красок ландшафт, мне пришлось разговаривать.

— О! Сделать это никогда не поздно, — мягко сказала Диана. — Тем более если на то есть веские причины. Вот только наша гордость часто мешает нам.

Хироми была эрудированной, прекрасно владела французским, и я ценила её за несвойственную японцам откровенность. Чтобы не тревожить мне рану, Хироми деликатно выбрала нейтральную тему: о своей ностальгии по Осаке, где она родилась.

Эдвард завладел рукой Дианы и — что теперь случалось нередко, — поднеся ее к губам, запечатлел на ней нежный поцелуй.

— Я постараюсь это запомнить. И, быть может, по прошествии времени у нас с вами возникнут… иные, чем теперь, отношения. Я чувствовал, что должен сказать вам правду, Диана, ибо только откровенностью можно заслужить прощение. Я дал слово даме, которую полюбил и которую, быть может, уже никогда не увижу. Но, не получив от нее отказа, я не могу нарушить свое слово. И не хочу.

Осака – японская Венеция с множеством живописных каналов, прибежищем для романтиков и влюблённых? Ну да, я пересекла однажды по арочному мосту какой-то канал, когда шла праздновать премьеру с ребятами из труппы… Самурайский замок Осака-дзё на берегу речки Ёдогава? Нет, не была… Храм Ситэннодзи с райским садом? Нет, не видела… Вечерами в небо запускают фонарики, чтобы указать путь душам умерших? Нет, не слышала… И безумно сожалею об этом. Теперь мне есть кому запускать фонарики…

Диана с трудом сдерживала слезы. Что за чудесный человек! Он не может нарушить слово, данное женщине, даже имени которой не знает. Могла ли Диана отказаться от такой любви?



Ностальгию по Осаке я вряд ли когда-либо испытаю. Мегаполис удовольствий навсегда отпечатался в памяти как место мытарств и фобий. Вода из каналов текла по моим щекам. Замком Осака-дзё была крошечная квартирка с видом на железобетон и мусорные баки. Храм Синэннодзи – на крыше театра, где преподобный Борис Гребенщиков пел литию об усопшей маме. А экскурсии – душная гримёрка, интернет-кафе и клиника на Дотонбори.

Едва лучи восходящего солнца начали пробиваться сквозь ветви деревьев, как Эдвард уже направил Титана в парк. Воздух был напоен утренней прохладой, но день обещал быть теплым. Слышалось заливистое пение малиновок и приглушенное жужжание насекомых.

Многолюдные торговые галереи и переполненное метро породили во мне боязнь толпы, агорафобию. Ежечасная игра на публику в период траура и бравурное кривляние вылились в фобию лжи и обмана, которая в медицинских словарях названа леденящим термином «паранойя». Коулрофобия, боязнь клоунов, началась в туалете, после сильнейшего истерического припадка, когда Одзима-сан в день погребения мамы пытал меня, вырывая признание в том, что я тяжёлая.

Минуло две недели со дня свадьбы Аманды и почти четыре с того дня, как Эдвард видел Дженни в последний раз. Все это время Эдвард не находил себе места. Он боялся признаться себе, что жизнь его без этой женщины лишилась смысла. Каждое утро он выезжал в парк в надежде встретить ее, и всякий раз возвращался домой разочарованным больше прежнего, в любую минуту ожидая получить от нее известное послание.

Хироми, с детства усвоившая модели поведения соотечественников и отличие их менталитета от европейского, могла бы, пожалуй, помочь разобраться в закулисных фруктовых интригах. Я вкратце ввела её в курс дела, надеясь узнать истинный смысл посылок с яблоками, мандаринами, киви и клубникой.

Пришлет ли она ему вуаль?

– Хм… Судя по всему, актёр делает тебе намёки на своё расположение, – не сообщила ничего нового Хироми.

Эдвард приближался к тому месту, где впервые повстречался с незнакомкой, когда что-то вдруг промелькнуло впереди.

– А что ж не «подъезжает», как в Европе?

Маленькая, тощая кошка, быстрая и проворная, выпрыгнув из-за кустов, припустилась бежать вдоль дороги.

Эдвард осадил коня и посмотрел ей вслед, не веря своим глазам. Та же самая кошка? Нет, не может быть. Невозможно, чтобы это была та самая кошка, которая бросилась под копыта кобылы Дженни, дав начало всей этой истории.

– У нас в шоу-бизнесе очень жёсткие правила. Звёзды не имеют права на ошибку. Стоит один раз совершить промах и попасть в бульварную прессу, их карьере приходит конец. Я вот на днях читала… популярная певица, в зените славы, встречалась с женатым мужчиной. Папарацци застукали их выходящими из отеля для свиданий… И всё, больше не поёт… Ни в рекламные ролики, ни в телешоу её не приглашают… У нас знаменитости должны служить образцом поведения для населения. Он, наверное, женат?

— Доброе утро, Эдвард.

Эдвард поднял глаза и увидел не далее чем в двадцати футах от себя ее… Дженни, как и прежде, гордо восседала на той же самой серой в яблоках кобыле. На ней было темно-зеленое платье с черной отделкой и модная шляпка с опущенной на лицо вуалью.

– В Википедии написано: разведён. Значит, до конца гастролей так и будет слать фрукты?

— Дженни! — Эдвард не верил своим глазам. Он посмотрел вдаль, пытаясь разглядеть там сопровождавшего ее конюха, но она была одна. Что это значит? Она решила связать с ним свою жизнь? Или приехала попрощаться навсегда?

— Вы здесь! Глазам своим не верю! — проговорил Эдвард внезапно осипшим голосом. — Я почти утратил всякую надежду.

– Не знаю… Но, думаю, дальше этого не пойдёт… У тебя что, влечение?

— Хорошо, что только почти. Я не могла уехать, Эдвард, — сказала она, понукая лошадь вперед, — не открыв вам правды.

Ее голос страшно поразил Эдварда, ибо стал совсем иным, высоким и чистым, так живо напомнившим другой знакомый ему голос. Но неожиданная встреча так взволновала Эдварда, что его мысли не задержались на этом. Ему было важнее то, что она скажет, нежели то, каким голосом она это произносит.

– Влечение?! – сделала большие глаза я. – Скорей скептицизм… Слушай, а как бы, интересно, поступила японская девушка? Пригласила б в ресторан?

— Вам не нужно ничего объяснять, — ответил он. — Главное, вы здесь. Мне не нужно от вас никаких откровений.

— Нужно. Ибо только откровенностью можно заслужить прощение. Вы сами недавно сказали это одной даме, и я много над этим размышляла.

– Ой, только не это… Записалась бы, наверное, в фан-клуб… Там у них личные контакты с кумирами. Ну ходила бы на все концерты и спектакли… ждала после них, чтобы пожать руку… Запишись в фан-клуб, если что…

Эдвард нахмурил брови. Он сказал это одной даме? Что Дженни имеет в виду? Кому он это говорил, а если и говорил, то как она об этом узнала?

– Не запишусь! Фан-клуба мне ещё не хватало! И ждать кого бы то ни было после концертов с розой в зубах и глазами-сердечками не в моих правилах. Так что зря человек раскошеливается на фрукты.

— Прошу извинить меня, но я не помню…

Проходя через турникеты в токийском вокзале, Хироми что-то говорила, но я уже не слышала. Взгляд был прикован к той инквизиторской стрелке-указателю, что вела на перрон экспресса в международный аэропорт Нарита. Острие укололо в сердце. Ещё почти месяц до того дня, когда я подчинюсь стрелке и она приведёт меня в зону вылета из Японии домой. Гарантии наконец-то пополнят мой тощий счёт в банке, и обещание маме вернуться до новогодних праздников я сдержу. Обещание маме… При этой мысли в глазах у меня потемнело и мраморный пол вокзала закачался под ногами…

Эдвард замолк, ибо в этот миг Дженни медленно коснулась пальцами вуали и так же медленно начала поднимать ее.

Хироми проводила меня на перрон линии Яманоте, собираясь сопровождать и дальше. Но я пообещала ей сама потихоньку добраться до отеля и потом сразу же позвонить.

Она собирается открыть лицо.

* * *

Затаив дыхание, Эдвард наблюдал, как из-под вуали показался острый подбородок, нежная розовая кожа, соблазнительные губы, именно такие, как он их себе представлял, — полные и чувственные, маленький изящный нос, высокие скулы, покрытые тонким румянцем щеки и, наконец, опушенные темными ресницами голубые, как раскинувшееся над головой небо, глаза.

Итак, я возвращалась в тот же самый отель, преодолев за ничтожный срок долголетнюю фазу переоценки ценностей. «Во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь». А у меня уже полтора месяца всё шло шиворот-навыворот: многая печаль мало-помалу порождала мудрость, а день за днём умножающаяся скорбь множила познания.

Невероятно, но это лицо ему было знакомо.

На ресепшене я получила ключ от того же номера с видом на глухую бетонную стену стоящего впритык здания. Та же кровать, на которой я каждый божий день каталась в отчаянии и выла от безнадёжности. Казалось, стены номера пропитались моей душевной болью. Вполне возможно, что и другим постояльцам здесь было не комфортно, но причины они не знали.

— Диана! — Эдвард в замешательстве уставился на женщину. — Но как… зачем?..

Я позвонила администратору и попросила показать другой номер. Он предложил подняться этажом выше – там у них была свободная комната № 705. Этажом выше, в коридоре, я увидела спину Марка, вставляющего магнитную карточку-ключ в замок комнаты № 704. Я вежливо поздоровалась с партнёром, а «honey» лишь бросил через плечо «How are you doing»[83] и, не дождавшись моего «Fine, thank you»[84], исчез за дверью. Неужели и он присоединился к шлифовке из-за моих безрассудных слов о неприязни к нему господина Нагао? Торчащий гвоздь забивают, не правда ли, дорогой?

— А вы не догадываетесь? — тихо спросила Диана. — Мои причины поступить так теперь вам известны.

Портье показал мне номер 705. О нет! Целый месяц жить за стеной у супруга по сцене? Да и номер тоже невесёлый… у окна нет ниши с письменным столом… Холодильник меньше, чем мой… Абажур ночника – в пятнах… Ну что ж… Bye-bye, honey![85] Не суждено нам быть рядом!

У Эдварда в голове пронеслось то, что он о ней знал, и все для него тотчас разъяснилось. Диана Хепворт подвергалась всеобщему порицанию, по крайней мере сама она так считала. Поэтому женщина избегала общества и, не желая быть узнанной, скрывала лицо под вуалью и говорила измененным голосом. Может быть, она боялась случайной встречи с самим Дерлингом?

Из номера 704 послышались звуки гитары… Марк запел «Дом восходящего солнца». «Портнихой была моя бедная мать – на память вот джинсы на мне. Азартный игрок – вот кто был мой отец на Нью-Орлеанском дне».

Однако в полной мере осмыслить ситуацию Эдварду сразу было нелегко. Его любимая Дженни — не кто иная, как Диана Хепворт, женщина, которая тоже занимает не последнее место в его жизни.

В голове у Эдварда роились тысячи вопросов, и он задал первый, пришедший на ум:

Мне стало жаль партнёра, одинокого, мечтающего в шестьдесят лет о рождении дочки. Сорри, приятель…

— Почему «Дженни»?

Диана мило улыбнулась.

Проверив по карте Токио дорогу к театру, я отправилась туда с припасами косметической ваты, лосьонов, спреев и пузырьков. Путь пролегал через тот же сквер у Токийской башни, который я исходила вдоль и поперёк в дни репетиций.

— Потому что так звали мою мать. И потом, это мое второе имя.

* * *

— А ваш голос?

Вопрос вогнал Диану в краску.

Зима в Токио похожа на позднюю осень в Европе. Унылые клёны и деревья гингко билоба ещё не сбросили листву. Одноногие, они увязали в лиственном перегное кустарников по соседству. Цветник из чопорных гладиолусов был вытеснен клумбами с декоративной капустой, приятельницей заморозков. Ажурные кочаны багряного цвета, ни дать ни взять клоны розы, были обрамлены рядами капусты с зелёными листьями и белой сердцевиной, волнистыми и узорчатыми, как будто их ювелирно объели гусеницы. Верхушка Токийской башни, кутаясь в полушалок тумана, обозревала своё поблёкшее, затопленное дождями и опавшей листвой поместье. Ветер больше не приносил ванильный аромат бельгийских вафель. Сквер продувало сквозняками, грозящими насморком и бронхитом.

— Первое время я страдала от ужасной простуды, а потом, когда поправилась, чтобы оставаться неузнанной, мне пришлось имитировать хриплый голос. Мне не хотелось, чтобы вы догадались о том, что Дженни и Диана Хепворт одно и то же лицо.

Можно было бы пройти по модернисткой Гинзе, сделав крюк минут в пятнадцать. Мы с мамой всегда здесь гуляли, будто по небесному Иерусалиму, застроенному рукотворными чудесами из воздуха, света и караоке. Над вывесками самых престижных бутиков мира взлетали к облакам высотки, похожие на гигантские сверкающие кристаллы из светло-зелёного турмалина или горного хрусталя, причудливые сталагмиты с многоярусными фасадами, внутри которых, по застеклённым пролётам, бегали вверх и вниз скоростные жучки-лифты.

Эдвард смотрел на Диану и никак не мог поверить, что лицо, которое он так страстно жаждал видеть, было ему давно знакомо.

С иголочки одетые господа и их супруги в жемчугах из ювелирных магазинов «Mikimoto» без робости входили в универмаги, в которых мозги зашкаливало от неоправданной дороговизны. Красные пёрышки в петлицах пиджаков японских альфа-статусов информировали о том, что эти люди пожертвовали деньги на благотворительность. У изысканно одетых господ, несущих пакеты, скажем, от Cartier[86], на воротниках пальто частенько были вкручены значки клуба миллионеров. Большинство шоппингующих VIP-персон в SimCity[87] «Гинза» – члены элитных гольф-клубов с астрономическими взносами. Ну или эксклюзивного Roppongi Hills Club, тоже с астрономическими взносами.

— Сказать, что я удивлен, — значит ничего не сказать, — признался он. — Боюсь, я и сам не понимаю, что чувствую.

Там, на Гинзе, в одном из сталагмитов, висело шикарное кашемировое пальто с меховым воротником, сшитое для моей мамы. Но я его уже не куплю. А мама его не поносит. Часть гарантий, выделенных пока что в виртуальном виде на эту покупку, я потрачу на десятки красных гвоздик. Единственное, что я могу теперь, в зимнюю стужу, сделать для тебя, мама…

— Должно быть, крайнее изумление, — предположила Диана. — И гнев. Может быть, даже ощущение предательства. Ведь я вам лгала, Эдвард. Я играла роль двух разных женщин. Иначе говоря, я самым бесстыдным образом обманывала вас.

Итак, закончилось то время, когда я припеваючи слонялась по Гинзе. Теперь мне, омеге, поманенной пряником глории и отстёганной кнутом личных обстоятельств, не место среди альфа-статусов со значками миллионеров и членов элитных клубов. С моей-то агорафобией? Да в их толпу? Ещё зашатаюсь от дурноты и пробью лбом витрину «Louis Vuitton»…

Эдвард задумался. И правда, она лгала ему. Но вправе ли он обвинять ее? Зная, что ей пришлось пережить, мог ли он чувствовать к ней что-то, помимо безграничного уважения и восхищения? Ведь в самом важном она не лгала.

Ветер толкал в спину по другому, укороченному пути, где надземные многоуровневые кольца железных дорог и скоростных магистралей обручали небо с подпирающими их эстакадами, а те слоновьими ногами втаптывали в асфальт городскую зелень и людскую психику. В просветах между несущим фундаментом надземного транспорта ютились старинные деревянные лавки с лапшой, сладостями из клейкого риса и всякими безделушками. Если не прислоняться без конца от изнеможения к их стенам, то до театра пешком минут десять. Но я к ним прислонялась, поэтому на дорогу ушло двадцать минут.

Да, она играла роль двух женщин. Но она не пыталась пробудить у Эдварда любовь ни к Диане, ни к Дженни, которая, к слову, отвергла его предложение. Диана Хепворт преследовала лишь одну цель — благополучие его сестры и счастье своей кузины.

Она скрывала свое истинное имя, но о своих чувствах она не лгала.

* * *

— Отчего вы мне ничего не сказали в тот день, когда открыли правду о лорде Дерлинге? — спросил Эдвард.

Улыбка, которой озарилось лицо Дианы, была необыкновенно хороша.

Внешне токийский театр был похож на обычную старой застройки четырёхэтажку из красного кирпича. Обрамлённая кустарником тропинка вела на задворки здания к служебному входу. По ту сторону кустарников был разбит ухоженный городской парк со скамейками на львиных лапах. Вот сюда я буду сбегать в тёплые дни, между утренним и вечерним спектаклями.

— Оттого, что на тот день с вас было довольно. Вы узнали, что ваша сестра помолвлена с жестоким человеком. К тому же, признаюсь, я страшилась открыться вам. Откуда мне было знать, как вы примете мое признание.

Перед тем, как войти в театр, я выпрямила спину, расправила плечи и подняла уголки губ, поскольку множество раз перед зеркалом в ванной проделала эту пластическую операцию.

— И что вы чувствуете теперь, когда признались?

У вахтерной никого не было. Видимо, весь актёрский состав уже закончил ознакомление с театром, гримёрными, а также подготовку к завтрашнему прогону пьесы. Ну, значит, спину оставим в покое, плечи опустим, мимические мышцы расслабим. В какую ячейку обувного шкафа поставить полусапожки? Из двери вахтерной, как джин из бутылки, появился господин Накамура.

– Госпожа Аш! Я безмерно рад вас видеть! Как ваше самочувствие? Отдохнули от слишком напряжённого месяца в Осаке?

— Облегчение, — ответила Диана, — и немного страх. Я не знала, как вы отнесетесь ко мне, когда узнаете, кто я такая. Но разговор на свадьбе Аманды ободрил меня. Мне было невыносимо слушать, как вы говорите о своей любви к Дженни. Я не могла этого так оставить. Теперь, что бы ни случилось, я буду, по крайней мере, знать, что секретов от вас у меня больше нет.

Маскарад начался…

— И что же нам делать, Диана?

– Взаимно, Накамура-сан! Поверьте, я тоже очень рада вас видеть! – натянула я маску прелестной Коломбины из комедии дель арте[88]. – Подлечилась… Температура нормализовалась… И всё благодаря чуткости, заботе и поддержке господина продюсера!

— Не знаю. Решать вам, — ответила Диана. — Вы заставили меня поверить, что у вас к Дженни глубокие чувства. И только вы можете мне сказать, чувствуете ли вы то же к Диане.

Лицо Накамура-сан стало матовым, цвета слоновой кости и тёмные пятна куда-то исчезли. Почему я раньше не замечала, насколько привлекателен этот японский джентльмен?

Спешившись, Эдвард приблизился к Диане. Подняв голову, он посмотрел в ее прекрасные голубые глаза, выражавшие неуверенность, и протянул к ней руки.

Продюсер как будто уловил внутренним локатором мои мысли. Подняв руки вверх, словно собираясь закричать «Банзай!», он крикнул: «Happy! Happy!»[89], и подпрыгнул от радости. С обручальным кольцом на пальце… Неужто и вправду счастлив?

Чуть слышно вскрикнув, Диана высвободила ногу из стремени и, пытаясь не разрыдаться, соскользнула в его объятья. Эдвард привлек ее к себе.

— О, Эдвард! Я так боялась, — пролепетала она, уткнувшись в его плечо. — Я боялась, что ты прогонишь меня.

На схеме размещения коллектива я нашла своё имя в гримёрной на четвёртом этаже. Никаких изменений… всё та же великолепная семёрка, как и в Осаке. Накамура-сан, конечно, был счастлив, однако моей убедительной просьбы о переселении в другую гримёрную не удовлетворил… Знаю-знаю, для моего же блага…

Оттого, что он, наконец, держал ее в своих объятьях, оттого, что не потерял ее, Эдварда переполняло счастье, и ему стало трудно говорить.

В этом театре лифтов не было. Длинный кулуар на первом этаже, с одной-единственной гримёрной господина Нагао, начинался и заканчивался развилками: одной – на лестничный пролёт, другой – на выход в закулисное пространство, а через него на сцену. На втором этаже поместили Фуджи-сан и госпожу Оцука со свитами, на третьем господина Кунинава и его парней, на последнем – мы и все остальные статистки и омега-актрисы. Марк с Джонни, танцоры и другие мелкие актёры проживали в гримёрных цокольного этажа, под сценой, вдоль её «кишечника», то есть трюма с люками для спуска под сцену, веб-паутины тросов и канатов для подъёмно – опускных площадок, а также сейфа со складом мягких декораций.

— А я был в ужасе, думая о том, что ты не вернешься. Мысль, что мне придется жить без тебя, была невыносима. После нашего расставания моя жизнь опустела.

В нашей гримёрной, кроме Рены и Каори, распаковывающих картонки, никого не было. Подружки-веселушки приветливо поинтересовались моим самочувствием и показали место в углу, где на столике по левую руку от меня, как и прежде, главенствовала большая бутыль с антисептическим гелем, а по правую – косметика и грим Татьяны, рядом с которой, понятное дело, обосновалась Агнесса со своими брелочками и дешёвой бижутерией.

— Прости меня, Эдвард, — прошептала Диана, — я не хотела…

Наши с Татьяной зеркала были расположены буквой «г», то есть на этот раз атаманше будет ещё удобней сравнивать чьё отражение прекрасней, буравить меня ревнивым взглядом и изливать в мою сторону свой эмоциональный негатив. А подушки с кистями, лежащие на ту же букву, говорили о том, что мы с Таней будем въезжать друг в друга «багажниками». Я сделала три глубоких вдоха, готовясь ко второму этапу травли.

Быстро управившись с подготовкой к спектаклям, я проверила свои наряды. Свежие, без следов грима и телесных «благоуханий», будто новые… Дело в том, что с моим реквизитом за несколько дней до окончания гастролей в Осаке произошёл досадный инцидент. Но, во избежание придирок госпожи Аски, ни одной из девушек я в том не призналась.

Поцелуем Эдвард заглушил последние слова, жадно припав к ее губам.

Вывесив как-то своё ядовито-зелёное платье на крышу, я ушла домой, совершенно о нём забыв. Небо заволокли свинцовые тучи и, едва я подошла к дому, как начался мелкий дождь, грозящий перейти в проливной. И тут я вспомнила о проветривающемся на крыше театра реквизите. Вот уж голова садовая! Неизвестно сколько будет лить дождь. Может, всю ночь? Значит, наутро придётся выбирать одно из двух: или с температурой под сорок облачаться в мокрый наряд, или просто не выходить на сцену! Телефона администрации у меня не было, только номер мобильного господина Накамура. И тогда один-единственный раз я осмелилась позвонить на личный номер продюсеру одной из самых крутых кинокомпаний японского шоу-бизнеса.

— Тебе не нужно извиняться, — сказал Эдвард, подняв голову. — Я все понимаю и хочу лишь одного — начать новую жизнь с тобой. Если ты этого тоже хочешь.

Накамура-сан всё ещё находился в театре. Объяснив ему о ЧП с реквизитом, я услышала в трубку:

— Я хочу этого больше всего на свете! — Диана коснулась лица Эдварда, и ее глаза засияли от счастья. — Я люблю тебя, Эдвард. Уже давно.

– Большое спасибо, что позвонили, госпожа Аш! Не волнуйтесь так! Сейчас поднимусь наверх и позабочусь о вашем платье!

— Стало быть, ты выйдешь за меня замуж? — прошептал Эдвард. — Ты станешь моей женой тотчас, как я исполню все надлежащие формальности? Я не хочу больше жить без тебя ни одного дня.

– Простите мою забывчивость! Бесконечно сожалею, что вам из-за меня придётся идти на крышу, под дождь! Да и платье грязное – всё в гриме… Мне очень стыдно, господин продюсер!

— Да, я выйду за тебя замуж, Эдвард, тотчас, как ты исполнишь все надлежащие формальности.

Утром платье лежало у меня на гримировальном столике, упакованное в подарочный целлофан и свёрнутое искусно, в виде сложной геометрической фигуры, с применением японской техники складывания тканей. А через несколько дней, в антракте заключительного гастрольного спектакля, дама-реквизитор недовольным тоном наказала всем членам труппы сдать реквизитные костюмы и платья для отправки их в химчистку…

Эдвард поцеловал ее ладонь.

* * *

— Нынче после полудня я явлюсь к твоей тетушке.

Я обнюхала дезабилье. Ореолы на атласной ткани исчезли, а в проймах – запах лаванды.

— Она будет тебе очень рада.

Спустившись в кулуар первого этажа, я раздвинула тяжёлые чёрные шторы, свето-и звукоизолирующие закулисное пространство, а пройдя через него, попала на сцену… Несмотря на внешне рядовую архитектуру театра, зрительный зал на тысячу пятьсот мест был так же богато оформлен, как и Осака-эмбудзё. Работники сцены в столичных театрах были не такими любопытными, поэтому ни один из них не испугался вторжения «зелёного человечка»… Там, вдали, на галёрке, чей-то знакомый силуэт радостно махнул мне рукой. Прищурившись, я узнала господина Кунинава, и тоже, как капитану рыболовного судна, уходящему в море, крестообразно замахала поднятыми вверх руками.

— Она удивится? — спросил Эдвард, притягивая Диану к себе поближе и осыпая ее лицо нежными легкими поцелуями. — От нее ты тоже все скрывала?

Уже застёгивая полусапожки у вахтерной, ко мне вышел Накамура-сан. Пользуясь тем, что мы были одни, он спросил слегка смутившись:

— От моей тетушки не так-то просто что-либо скрыть, — проговорила Диана, слегка задыхаясь. — В особенности после того, как она догадалась о моих чувствах к тебе.

– Вы уже посетили достопримечательности Токио? На Одайба бывали?

— И немудрено. Изабел Митчелл всегда производила впечатление весьма проницательной женщины.

В Европе на такой вопрос отвечают шаблонно, не задумываясь и не ища тайного смысла: «О да, конечно!», или: «Ещё нет!» Вот и мой рефлекс не напрягать особо мозги, когда спрашивают об элементарном, мгновенно выдал: «О да, конечно!»

Диана посмотрела на приблизившиеся к ней губы Эдварда и улыбнулась.

Накамура-сан погрустнел и, торопливо кланяясь, вытащил из кармана мобильный, будто для срочного звонка.

— Хорошо, что я скрывала лицо под вуалью. Иначе ты тоже давно уже догадался бы о моих чувствах.

Выйдя из театра, перед тем, как ссутулиться и сдёрнуть маску Коломбины, я оглянулась, нет ли где знакомых. Вокруг никого не было. Почему Накамура-сан спросил меня о туризме, засмущавшись? И положительному ответу не обрадовался, а погрустнел? Подключив все свои знания о тонких намёках, загадочных недомолвках и многоречивых умолчаниях, вывод получился архисложным. Живя в Стране восходящего солнца, я так и не научилась следовать золотому правилу здешних мест: «Да» и «нет» не говорите, чёрного и белого не называйте.

— А что в этом плохого?

«Вы уже посетили достопримечательности Токио?» Эта заурядная, ничего не значащая для европейца фраза хранила в себе умолчание, галантную манипуляцию моего сознания и побуждение к домысливанию. Простой как три копейки вопрос, при хорошо развитом шестом чувстве да не стихийном, как моё, осмыслении, сулил поездку на «мерседесе» по достопримечательностям Токио, с гидом высшей категории: продюсером могущественного киноконцерна.

Диана со смехом прильнула к Эдварду.

Для проницательной японской женщины предмет обсуждения токийских красот – явный намёк на сближение. И даже если она знает город как свои пять пальцев и часто обедает в торгово-развлекательном центре «Аква Сити Одайба»[90], всё равно опустит ресницы и мило пролепечет: «Съездить на Одайба? О, это всегда была моя самая заветная мечта, господин продюсер!» А я с европейской своей прямолинейностью выпалила: «О да, конечно!», и отказала очаровательному человеку – бесцеремонно, надо сказать, – в его желании показать мне столицу…

— Пожалуй, ничего.

Всю дорогу я ругала свою европейскую спонтанность. Честно говоря, мне очень хотелось прокатиться по Токио во внеслужебное время и просто, по-человечески, без дежурных фраз и поклонов, пообщаться – ведь только Накамура-сан видел меня убитой горем. Но момент был упущен и он больше не задаст мне вопросов с намёками.

— Прекрасно, тогда пообещай мне.

Обошла вокруг театра, знакомясь с местностью, пересекла парк, поддевая носком полусапога опавшую листву и подбрасывая её вверх. Тропинка, обсаженная раздетой донага сакурой, привела меня к перекрёстку магистралей, и там, на пьедестале, я увидела ещё одно чудо футуризма: высотку, напоминающую раковину аммонита, и, видимо, задуманную зодчим как подношение богу Солнца Амону-Ра[91]. Панорамные окна сыпали перламутром в скучающий по весне парк. За монументом богу египетского пантеона я приметила вывеску «Интернет-кафе» – вот оно, вызволение моё из закулисных интриг и травли.

— Все, что хочешь.

В полпятого уже стемнело, но город был озарён светом Рождества. На фасадах торговых домов, от люксовых до самых скромных, сверкали огни рождественской иллюминации и неоновых шоу. И эти огни, как засыпка из цветных стёкол и фольги в гелеобразной жидкости калейдоскопов, перетекали на мокрый асфальт, покрывая его трепещущими узорами.

— Никогда больше не носи вуали, — проговорил Эдвард, приблизив к ней лицо, так что Диана ощутила на своей щеке его горячее дыхание. — За исключением свадебной. Я не хочу даже на один миг лишиться возможности заглянуть тебе в глаза и прочесть в них твои мысли.

Диана обняла Эдварда за шею и пообещала:

В декабре здесь боготворят не Христа, а Деда Мороза, точнее его мешок с подарками. В этом месяце работодатели выплачивают персоналу бонусы[92] и торговые заведения тратятся на дорогостоящую иллюминацию и неоновые гирлянды в предвкушении крупной прибыли.

— Слушаю, милорд. Ибо на моем лице будет написано только одно чувство — любовь!

Я долго бродила в сквере у Токийской башни по багрянцу остролистных клёнов. Подняла только что упавший лист, похожий на ладонь золотоискателя, раскрывающего цыганке линии своей жизни.

Вокруг пьянел в предпраздничном веселье мегаполис, полный людей, красок, запахов, звуков. Молодой месяц присел отдохнуть на шпиль Токийской башни. Испуганная стайка воробьёв вспорхнула, испещряя каллиграфией небесный холст с лунным серпом. Яркие лучи прожекторов шарили по облакам, выискивая в их дымчатой мгле прогалины, делая остановку на них и вызволяя из плена звёзды. Где-то там, в тумане над Токио, созвездие Девы, под которым я родилась. Там блистают ночные красавицы Бетельгейзе, Сириус, Андромеда… Ну а мне-то какое дело? И земля, и вселенная для меня опустошены. «Осиротелому весь божий мир – руины»[93].

Глава 2

– Не люблю я запах химчистки, – обнюхивала бальное платье Агнесса, когда я вошла в гримёрную.

– В середине гастролей… внеплановая химчистка… Прямо невидаль! – вторила ей Аска.

Татьяна подкрашивала губы, заканчивая макияж. У Мивы возле зеркала сидела плюшевая обезьяна из той же коллекции, что и Думка.

Моё появление не вызвало особой радости в девичнике. Только Мива вкрадчиво поинтересовалась температурой моего тела и когда я усадила Думку бок о бок с её плюшевым существом, дантистка положила лапу обезьяны на крыло моего Думки, сообщая:

– Теперь они – друзья!

Несомненно, отсутствие у меня высокой температуры вело к потеплению климата.

Агнесса с Татьяной ушли на сцену. Аска что-то напевала себе под нос, накручивая на бигуди чёлку. Гримёрная была образцом дружелюбия. У меня родилась надежда на то, что шлифовка закончилась с переездом в Токио.

Без нервотрёпки от косых взглядов соседок, моё отражение в зеркале легко приобретало аспекты очарования английской леди: безупречная белизна кожи, подчёркнутая изящной мушкой, здоровый румянец на щеках, чистые голубые глаза баловницы судьбы и крупного капитала, локоны, готовые струиться золотым дождём из-под шляпы-колокола.

Спустившись на первый этаж, я повстречала Аракаву, поднимающегося из подземелья, с «мужского» цокольного этажа. После нескольких дней разлуки Аракава, для выражения радости при виде меня, подобрал самые нежные приветствия из своего словарного и душевного запаса:

– Ну как оно?

Я тоже ответила ему лаской:

– Да никак!

На том и разошлись. Определённо, я ему очень нравилась… Аракава исчез за чёрной шторой правой кулисы, а мне надо было пройти двадцать метров по кулуару на выход из левой.

Только-только ступила на красную ковровую дорожку, как из своей необъятной гримёрной, будто Марчелло Мастроянни в роли Генриха Четвёртого, появился хозяин. Он, кажется, принял меня за девушку с камелиями, возвращавшуюся в его дом после побега, и следил за моим продвижением соскучившимся призывным взглядом, говорящим: «Больше не убежишь!»

После пожеланий доброго утра и положенных по рутинному этикету фраз «Прошу любить и жаловать», он счастливо заулыбался, сообразив, что влюблённая служанка вернулась навсегда, поскольку не могла без него жить.

Ещё раз поклонившись, я продолжила путь к левому выходу в закулисный карман. Хозяин едва не наступал мне на пятки, с шумом вдыхая аромат «Диориссимо», и задняя моя часть, от спины до щиколоток, отогрелась от горячего дыхания колдуна.

Раздвинув занавес, я обернулась, пропуская маэстро вперёд:

– После вас, хозяин…

– Сначала дамы вообще-то?

– Звёзды – вперёд!

Сзади к нам шла Агнесса, поэтому Нагао-сан, уж и не препираясь, прошмыгнул внутрь и исчез.

В темноте арьерсцены у поворотного круга с декорациями, заготовленными для лавки Одзима-сан, стояли Марк с Джонни. Неподалёку от них – Абэ-сан, с которым мы в Осаке почти не виделись, поскольку общих выходов у нас не было. Ещё не бомж обрадовался мне:

– Ну как, нашли дорогу к театру?

– По карте разобралась, спасибо! А может, завтра утром вместе пойдём?

Абэ-сан замялся, огляделся вокруг и опять, скользкий, как полиэстер, выдал шифровку:

– В зависимости от облачности… Зонты нужны!

– Чудесно! Зонты даже при переменной облачности раскроем для маскировки! Встреча в девять ноль-ноль на третьем перекрёстке возле рекламного щита «Паста для брекетов».

Конспиратор, прикрыв один глаз, кивнул двусмысленно, и у меня возникло чувство, будто я напрашиваюсь в подруги слабогрудому, метр пятьдесят с кепкой пожилому Бонду. Кейширо-сан подбирался к нам и агент 007, не дослушав меня, испарился как дым.

До начала прогона спектакля оставалось двадцать минут, а до приветственной речи режиссёра – десять.

Хоть закулисное пространство было и просторней, чем в Осака-эмбудзё, весь актёрский состав, кроме главных, находился на сцене, кто прохаживаясь по ней, кто – стоя в кучках, болтая и хохоча. Творческий народ был в ликующем настроении.

Наши девушки, все, кроме Мивы, стояли в кружке, и порочный смех Аски подбавлял жару в народные гуляния. Я прошла мимо них, но никто не обернулся, приглашая меня присоединиться к ячейке, в которой по иронии господина Накамура, царили содействие и взаимовыручка. Тему для веселья госпожи Аски задала, кажется, Татьяна, сообщая интимные подробности своей личной жизни: «…да всё равно я – лесбиянка!»

Мива учтиво беседовала с двумя статистками, одетыми в яркие кимоно гейш. С их высоких причёсок по щекам к груди ниспадали гирлянды из цветов, а нежная припухлость губ, словно порок или червоточина, ликвидировалась с лица белым гримом. Моя стерильная соседка помахала мне, подзывая примкнуть к их трио. Но тут с трапа судна «Faith» шустро сбежал, с приветствиями и лепетом о грандиозности токийского театра, стеснительный парнишка Кадзума. Он явно хотел общаться, но слов не хватало, да и Сато-сан уже хлопал в ладони, привлекая наше внимание к его речи. Так как Кадзума робко проявлял интерес к общению со мной, я напоследок предложила:

– Слушай, может, сходим в кафе? Дай-ка мне номер своего мобильного… ну, перед сценой бала принеси…

Парень послушно кивнул. Мне тоже нужна была «свита», сколько же можно терзать Думку.

Сато-сан пошутил насчёт «расслабона» между гастролями в Осаке и в Токио, описал особенности здешней сцены и призвал всю труппу к полной отдаче актёрской энергии и таланта в игре для пресыщенного токийского зрителя. Громкие аплодисменты…

Где-то там, в последних рядах партера, невидимые, аплодировали Накамура-сан, драматург госпожа Инуэ и весь постановочный персонал.

* * *

К начальной сцене у режиссёра замечаний не было, лишь Марк с Джонни получили выход не из левой кулисы, как в Осаке, а из нашей правой.

Спускаясь по трапу судна, я обратила внимание на токийскую люстру, под которой витали души моих родителей. Эта люстра не пускала крупные слёзы в покой и безмолвие зрительного зала, а выплёскивала дугообразно позолоту и хрустальные подвески вниз, к бархату кресел, а затем вновь затягивала их в античную лепнину потолка, к шалящим наверху купидонам.

Покинув сцену и кулисы, я зажмурилась от яркого неонового освещения в кулуаре, а открыв глаза, увидела своего земляка Кунинава-сан. Он так тепло меня встретил, что я поставила его вторым в списке своей свиты, после стеснительного Кадзумы. С такой свойской улыбкой закадычного друга Кунинаву невозможно было представить двуликим Янусом, способным на милые каверзы. И я в благодарность протянула ему обе руки, а он с готовностью их сжал. Пока мы стояли, взявшись за руки и обсуждая его нынешний улов – золотую рыбку, и мой улов – дельфина, мимо нас прошли фыркнувшая Татьяна, удивлённая Агнесса, раздосадованный Кейширо-сан, а в другом конце кулуара показался Сам, господин Нагао. При виде нас его удовлетворение от только что заключённой в Нагасаки сделки с Марком и Джонни сменилось ошеломлением, вслед за этим нервозностью, из-за которой Кунинава-сан мягко выпустил мои руки и застыл на полуслове, не сводя глаз с хозяина. Потом земляк попрощался:

– Ну ладно, пора на выход! Так и держись дельфином!

– А вы не выпускайте из рук золотую рыбку! – сболтнула я, не сообразив, что он может неправильно истолковать мою шутку, приняв её за намёк.

Ну и что теперь? Идти навстречу разъярённому хозяину, готовому, по всей видимости, прибить меня? Ему-то ещё метров десять до входа в гримёрную. И вот я радостно машу ему рукой. Мол, и вы, господин Мураниши, и жених девушки с камелиями – мои друзья, а затем, выигрывая время, пока тот дойдёт до гримёрной и зайдёт в неё, принимаюсь с особым рвением драпировать чёрные шторы. Уф-ф! Гроза прошла…

А в нашей гримёрной было предгрозовое затишье. Аска с Татьяной переглянулись, пока я снимала реквизитное пальто. От Рохлецовой шли отрицательные заряды, а от Аски, по принципу механической электризации, положительные, поскольку я, стоя ровно посреди возникшего электрического напряжения, чувствовала, что в меня сейчас ударит молния в миллион вольт.

Возвращаясь в зрительный зал, я терялась в догадках: неужели тот факт, что они застукали меня держащей за руки Кунинаву, включил у них сигнал тревоги и привёл в действие систему шлифовки? Они стараются полностью изолировать меня от любого контакта? Или, узко мыслящие, сочли, что я играю на два фронта: и с народным певцом и со звездой криминальных телесериалов?

Партер был пуст, и я выбрала место в середине третьего ряда. Сато-сан изредка останавливал действие, подгоняя расстановку действующих лиц к размерам токийской сцены.

Вот хозяин, один в гостиной, закуривает сигару у камина, смятенный, страждущий, пытающийся понять, что же происходит в его сердце, почему он из деспота превращается в гуманиста и на кой ляд ему, денежному магнату, это недозволенное его статусу сострадание к неимущим и бездомным? Уж не сходит ли он с ума? Родовитая невеста Мичико надоела ему до чёртиков. А прелестная служанка, восстав против хозяйской диктатуры, сбежала к родителям в деревню. И тут в клубах сигарного дыма возникают потусторонние создания в прозрачно-голубых платьях и с бантами на головах. Они кружат, кружат в воздушном танце, витают над хозяином, обволакивают его голубым огнём тончайшего муслина, побуждая к сладостному прозрению.

– Сто-о-оп!

Режиссёру что-то не понравилось в танцевальной композиции на новой сцене, исполняемой пятью вестницами счастья, то есть мальвинами из нашей гримёрки.

А хозяин, уйдя на край сцены, положил на стол электронную сигарету и присел, нога на ногу, на диван в стиле ампир. Посмотрев в зрительный зал, он упёр прозревший, сладостный взгляд в скучающее существо из третьего ряда, подавляющее зевки. Да что с ним? Смотрит не отрываясь… Из роли никак не выйдет?

Я вжалась в кресло. На последних рядах, в темноте, сидели Накамура-сан, весь постановочный персонал и недавно проскользнувшая в зал Татьяна, а он с вседозволенностью идола устроил тут магнетизм.

Но отвести глаза мне было не под силу, потому что хозяин притягивал их, пил, растворял в своих хрусталиках. Между нами возникло что-то вроде гравитационной волны, по которой тёк его немой призыв, материализуясь, парализуя мою волю и мышечные рефлексы. Как коктейль через соломинку, менталист вытягивал из меня мою тщательно охраняемую от людей эмоционально-психическую субстанцию[94], пропускал её через фильтры на радужке своих зрачков, отцеживал мощной харизмой мои сопротивление и недоверие и возвращал мне душу очищенной от сиротства, скорби, фобий и скепсиса. Казалось, с дивана ампир в третий ряд партера по гравитационной волне неслась мольба о любви…

Режиссёр крикнул:

– Ну, поехали!.. Нагао-сан… давайте со слов «Вот беда!».

Я тут же вырвалась из дурмана ласковых карих глаз, очутившись в мире научного материализма. Сколько длилось наваждение? Минуты три-четыре? Сато-сан стоял спиной к хозяину. Девушки, послушно внимая его замечаниям, тоже. Я уловила лишь взгляд рыси, вторгшийся в гравитационную волну, и зафиксировавший наш с маэстро долгий визуальный контакт.

Подключив скудные знания школьной тригонометрии, я мысленно начертила траекторию прохождения «гравитационной волны» от опустевшего дивана к своему третьему ряду. Относительно глубины партера с зорким господином Накамура и компанией, взгляд хозяина проходил под углом альфа 30 градусов. Вот задача: заметили ли они там, в глубинке, глазной магнетизм и зрачковую гравитацию господина Нагао при радиане то ли 0,349, то ли 0,524?

В это время на сцене Фуджи-сан уже стряхивала снег с пурпурных камелий у родительского дома и пела о том, что безумно влюблена. А из глубины зрительного зала, по подиуму, медленно шёл хозяин.

«Уж и противиться нет сил… Любви недуг подобен яду…» – звучал упоительный баритон, будивший в лепнине задир-купидонов. Один из озорников метнул, кажется, в хозяина стрелу из лука, потому как тот снова, не отрываясь, смотрел в третий ряд.

Теперь и радиану высчитывать не нужно было – господин Накамура и компания остались за спиной певца. На сцене Фуджи-сан склонилась над икебаной[95], переплетая сухие ветки с яркими цветами. А в третьем ряду, замерев, сидела я. Магнетизм карих глаз проложил к третьему ряду в сумраке зрительного зала лунную дорожку, по которой герой-любовник вливал мне подкожно, внутримышечно и внутривенно головокружительную мелодию.

         Я дивным светом озарён,         Влюблён, влюблён…

Глава 3

Всё-таки это что-то значит… В который раз вижу во сне маму, бездыханную, со скрещёнными на груди руками. Но вот порозовев, лучезарная, мама встаёт…

Хорошо, допустим, ночью мне передаётся информация о существовании золотого города и той яркой Звезды, что попирает смерть. Но разве мне от этого становится легче? Ведь и скорбь не утихает, и сиротство разъедает глаза как слезоточивый газ, и безутешность продолжает терзать, подкрепляемая ледяной тоской декабрьского утра. И скепсис одолевает. А что, если это не Звезда бессмертия? Ну зачем ей вступать со мной в контакт по вселенским каналам? У неё и других забот полно… (Нервно растираю пальцами виски.) Да и существует ли она? А может, всё происходит на физиологическом уровне? Ну конечно, это идёт не сверху! (Шатаясь, направляюсь в ванную.) Всё элементарно. Это мозг, словно океан Соляриса[96], бушует и гневается, затапливая мой рассудок волнами иллюзий о вечной жизни…(Мыло выскальзывает из рук, падая прямо в унитаз.) Создаёт миражи, чтобы утихомирилась, а сам занимается починкой своих повреждённых зон… Тогда почему, мама, я однажды ночью ясно услышала твой голос – «А ты говори со мной, доченька! Говори! Я слышу!»?

Ну да, мама, вчера вечером я не каталась, как повелось, по гостиничной койке. Зов карих глаз не отпускал меня до самой ночи. Присущее мне рассудочное воззрение на мир и людей доводило порой до синдрома навязчивых состояний, «болезни сомнения». Мой осторожный и медлительный рационализм вступил в схватку со вспышкой женской интуиции. Шестое чувство, опирающееся на биологическое прошлое и инстинкты, распознало в глубине карих глаз признание. Рационализм же, хладнокровно выискивающий во мне симптомы самовлюблённого эгоцентризма, заедал: «Объектов перед глазами маэстро было всего лишь два. Прямо посмотришь – там возится с камелиями Фуджи-сан, а скосишь глаза – и вот ты, усердно внимающая пению про любовь. Ну и на кого же ему смотреть? Актёр водит тебя за нос, дурачится, играет как кот на коврике, раззадоривает себя…»

Пока я собиралась на генеральную репетицию и плелась к театру, в ссору между моим разумным сознанием и шестым чувством вклинилась наблюдательность. Анализируя события, она сделала неожиданный вывод. Психологический портрет здешнего сильного пола можно составить с помощью… лингвистики. Краеугольным камнем французской грамматики является глагол «avoir», «иметь, обладать», а вся японская грамматика основана на глаголе «быть, существовать». Французу непременно нужно поиметь, подержать в руках, а японец хочет просто существовать созерцая. Созерцать здесь равноценно обладанию, да ещё и с большим плюсом, поскольку в созерцании присутствует мечта, искус. А когда уже «поимел», мечта и искус исчезают. Если по каким-то причинам японскому мужчине нельзя обладать предметом искушения, то он ограничивается его созерцанием: глаз вожделеет и это тоже – счастье. Нелегальное обладание приносит кучу проблем с социумом, а вожделеть, поедая глазами – тоже наслаждение, только без заморочек и кредитки.

* * *

В гримёрной Мива укладывала спать своё плюшевое создание, укутывая его крошечным одеялом. Остальные молча готовились к генеральной.

Как три мудрых китайских обезьяны из Никко[97], закрывающие лапами глаза, уши и рот, я надела наушники для того, чтобы ничего не видеть, ничего не слышать и ничего никому не говорить. Не видеть зла, не слышать зла, не говорить зла – это хорошо удавалось. Из сиди-плейера в меня поступали лишь доброта и благодать Бориса Гребенщикова, Брайана Адамса и Гару. Но отчего же китайцы не предусмотрели и четвёртой обезьяны, той, что осязает зло кожей? Именно такого рода зло – неприязнь и разрушительная энергетика Татьяны, гримирующейся в близости от меня – девальвировало китайскую мудрость, нанося ущерб моему биополю и причиняя мне дискомфорт в правом подреберье.

После первого выхода на сцену я просидела в зрительном зале на дешёвом боковом месте, чтобы не дразнить тигра. А переоделась на приём у хозяина Мураниши, когда господин Одзима хохмил в своей лавке с Татьяной и Джонни, а мальвины уже ожидали выхода у правой кулисы. В кулуаре случайно столкнулась с Абэ-сан, немедленно упрекнувшим меня: