Гахерис возразил:

Когда я включила свет в гараже, Кора восхищенно ахнула, и это не могло не радовать. Я с важным видом сняла с крючка ключи от квадроцикла.

— Артур всегда был к нам добр. Прекратил бы ты лучше это нытье!

– Вожу эту штуку с одиннадцати лет, – пояснила я. Просто успокаиваю Кору, ни капельки не хвастаюсь – помилуйте, кто бы стал хвастаться на моем месте? – Неплохо получается, кстати говоря. Так что со мной ты будешь в полной безопасности.

— Был, потому что он нас боится.

– Вау, – выпалила Кора. – Круто.

— Не вижу я, чего Артуру бояться, когда у него есть Ланселот, — сказал Гарет. — Всякому ведомо, что он — лучший из рыцарей мира и способен одолеть кого угодно. Так ведь, Гавейн?

Конечно, я все немного преувеличиваю. Моими стараниями квадроцикл весь в таких характерных вмятинах и царапинах, и, несмотря на три ремонта, папа настоял на том, чтоб хотя бы часть этих меток осталась – как напоминание о том, что случается, когда я сажусь за руль без разрешения. Кстати, именно это я сейчас и собираюсь сделать. Просто потому что я слишком крута для всяких там разрешений. И еще – потому что уверена, что предки бы мне отказали.

— Что до меня, я и говорить-то об этом не желаю.

Мордред вдруг вспыхнул, распаленный высокомерным тоном Гавейна.

– Да, машинка – высший класс, – сказала я и тут же устыдилась самой себя, потому что слова мои прозвучали ну ни капли не круто. Если из меня будут сыпаться такие вот позорные клишированные фразочки, Кора решит, что я либо набиваю себе цену, либо у меня что-то с головой не в порядке.

К счастью, она не обратила на мой просчет внимания. Она провела рукой по крылу квадроцикла, и мне захотелось, чтобы на месте машины оказалась я – чтобы она меня вот так гладила и смотрела с тем же восторгом в глазах. Может, мне не стоило волноваться о том, что Виола оттянет интерес Коры на себя? Может, главным моим соперником за ее внимание все это время был чертов квадроцикл?

— Ну и отлично, зато я желаю. Я, может, и слабоват в копейном бою, но у меня хватит смелости встать на защиту моей семьи и ее прав. Я не лицемер. Каждый при дворе знает, что Королева и главнокомандующий — любовники, и однако же предполагается, что все мы — честные рыцари, защитники дам, и все только об одном и талдычат — о так называемом Святом Граале. Мы с Агравейном решили прямо сейчас отправиться к Артуру и в присутствии двора открыто задать ему вопрос о Королеве и Ланселоте.

Нет, это глупо. Блин, вот я дура. Люди влюбляются с незапамятных времен, и если бы они постоянно проигрывали всяким блестящим неодушевленным штукам, наш вид уже давно бы вымер. Все у меня получится.

– Давай, залезай, – говорю я. – Сейчас прокатимся с ветерком.

Кора улыбнулась мне – зубы блеснули жемчужинками на фоне ее загорелой кожи, и во всем мире сейчас не сыскать зрелища красивее, чем эта ее улыбка.

— Мордред, — воскликнул глава клана, — ничего такого ты делать не станешь! Грех тебе!

Глава четвертая

— Еще как станет, — сказал Агравейн, — и я с ним пойду.

Цветочные поляны

Гарет испытывал изумление и боль.

— Они и впрямь решились на это, — протестующе вымолвил он.

Может быть, Кора – лучшее, что может предложить мне Загрей, но все-таки она здесь не единственное природное чудо. Тропа, которую мои родители осторожно прорубили через лесную чащу, выходила на поляну фантастических цветов, окрашенных в сотни оттенков. Трудно сказать, какого именно цвета поляна – с одного ракурса она синяя, с другого красная, с третьего желто-розово-оранжевая. Все потому, что лепестки преломляют свет, словно призмы.

Справясь с минутной оторопью, Гавейн взял бразды правления в свои руки и твердо произнес:

Цветы растут на вьющихся стеблях, и, если эти стебли распрямить, они станут гораздо выше соседних деревьев. Колонисты десятилетиями спорят о том, причислять ли эти растения к кустарникам или к цветам – как будто номенклатура так уж важна! Они прекрасны, вот что главное. Так красивы, что хочется плакать. У Коры перехватило дыхание от их вида, и я поняла, что привезла ее сюда не зря.

— Агравейн, во главе клана стою я, и я тебе запрещаю.

— Ах, ты мне запрещаешь!

– Они настоящие? – спросила она. – Как… как такое возможно? Я не верю. Это какой-то мираж.

— Да, я запрещаю тебе, ибо ты будешь обидчивым дурнем, если сделаешь это.

– Самые настоящие, – заверила я. – Если спросить моего отца, он скажет, что это, строго говоря, не цветы, а плодоносящие лианы, и что строение их ближе к сложным грибам, чем к растениям. И еще он начнет объяснять, как люди классифицируют инопланетные виды, и почему нам нужно срочно переосмыслить всю таксономию[4] жизни. Так что – лучше меня спрашивай. Мои ответы хотя бы будут понятными.

— Честный Гавейн, — обронил Мордред, — считает тебя обидчивым дурнем.

На сей раз огромный рыцарь, словно норовистый конь, рванулся к Мордреду.

– Так, значит… – Кора явно заинтересована. И это прекрасно, о боже.

— Помалкивай! — рявкнул он. — Ты думаешь, что я тебя из-за твоего убожества пальцем не трону, и пользуешься этим. Но если ты, дохляк, будешь тут скалиться, так я тебе врежу!

– Они настоящие!

Мордред услыхал, как его собственный голос, казалось, доносившийся откуда-то сзади, холодно произносит:

Кора засмеялась, и смех ее еще прекраснее, чем окружающие нас цветы, еще красивее, чем она сама. Я отдала бы что угодно, только бы слышать ее смех чаще.

— Гавейн, ты меня удивил. Ты произнес логически связную речь.

– Ох, ладно, – она смахнула слезу с уголка глаза. – Хорошо. Что еще у тебя в рукаве?

И затем, когда рыцарь-гигант пошел на него, тот же голос сказал:

Я глупо ухмыльнулась – ничего не могу с собой поделать.

— Ну, давай. Ударь меня. Покажи, какой ты храбрый.

– Не торопись.

— Ой, да перестань же ты, Мордред, — взмолился Гарет. — Ты что, и минуту не можешь не задираться?

— Мордред не стал бы, как ты выражаешься, задираться, — встрял Агравейн, — если бы Гавейн его не запугивал.

Гигантские цветы открывали и закрывали бутоны, когда мы проезжали под ними, осыпая нас облачками пыльцы. Она почти не вызывает аллергию – даже у абсолютно чуждых здешним экосистемам людей. А самое интересное – эти цветы вообще не пахнут и отлично нейтрализуют другие запахи. Земная собака заплутала бы в этом цветнике в два счета, лишенная возможности взять свой собственный след. Ученые все еще пытаются разгадать, какое эволюционное преимущество дает эта способность. Очевидно, что-то в ней есть, так как эти не-совсем-цветы распространены на Загрее очень широко. Мы встречали их везде: и на засушливых, скалистых склонах гор, и во влажных тропических лесах по берегам рек. Плодами, зревшими у основания цветов, кормятся многие здешние виды. Заросли служат как приютом для мелких животных, так и охотничьими угодьями для тех, кто покрупнее и попроворнее. Есть в этих дивных созданиях какая-то тайна, и как только удастся ее открыть, нам станет легче разгадывать остальные загадки природы Загрея.

Гавейн взорвался, будто одна из недавно выдуманных пушек. Как затравленный собаками бык, он отворотил от Мордреда и заорал на обоих.

— Да дьявол задери мою душу, или умолкните, или выметайтесь отсюда! Будет у нас когда-нибудь мир в семье? Захлопни, во имя Господа, пасть и оставь эту идиотскую болтовню про сэра Ланселота.

И тогда – как всегда, – пора будет уезжать. Я украдкой покосилась на Кору, зачарованно и изумленно разглядывавшую цветочную поляну. Неважно, разобьет ли она мне сердце – не похоже, что я пробуду здесь достаточно долго, чтобы это имело какие-нибудь последствия.

— Это не идиотская болтовня, — сказал Мордред, — и мы ее не оставим.

Чем дальше мы углублялись, тем толще становились стебли, а пурпурно-алые плоды – крупнее, и попадались они чаще. Цветы тоже увеличивались в размерах, словно поддерживали некое стабильное соотношение. Нас все чаще осыпало сверкающей завесой пыльцы.

Он встал.

– Ого! – вздохнула Кора. – Мама сегодня утром за завтраком звала посмотреть какой-то космический драндулет, но это… это ведь куда интереснее.

— Ну что, Агравейн, — спросил он, — пошли к Королю? Кто еще с нами?

Мне не хотелось лезть не в свое дело. Не хотелось втягивать в это мать Коры. Хотелось только, чтобы этот момент длился вечно.

Гавейн встал у них на пути.

– В космос-то труднее попасть, – заметила я как можно более непринужденно.

— Ты никуда не пойдешь, Мордред.

– А Мишель-то как ошибался! Потрясающе! – Кора засмеялась, глядя мне прямо в глаза, разбивая мне сердце вдребезги. Возможно, его еще можно склеить. Но с меня хватит.

— И кто меня остановит?

— Я.

Я остановила квадроцикл. Соседние цветы осыпали нас пыльцой, отбив всякий запах, что мог бы привлечь хищников. Кора, кажется, поняла, что что-то в ее словах меня задело.

— Да ты храбрец, — отметил ледяной голос, так и звучавший откуда-то со стороны, и горбун сделал шаг вперед.

– Оливия? Что-то не так?..

Гавейн выставил рыжую руку с золотистыми волосками на пальцах и толкнул Мордреда назад. В тот же миг Агравейн положил белую ладонь с толстыми пальцами на рукоять своего меча.

– Мишель, – повторила я. – Тот парень из нашего класса? Который все время говорит, что я «странная», и что Виола, наверное, еще более странная, раз мои предки ее из дому не выпускают? Тот самый, что столкнул меня с крыльца школы на прошлой неделе?

— Не двигайся Гавейн. Я при мече.

Щеки Коры залились краской – ей явно стыдно. Я слегка опешила: неужто я для нее все-таки что-то значу? Иначе вряд ли она бы покраснела. Ее оправдания окончательно подтверждают мою догадку.

— Ты всегда при мече, — выкрикнул Гарет, — дьявол!

– Я его с детства знаю. Родители работали вместе в проектном комитете колонии.

Вся жизнь младшего брата вдруг сошлась в знакомую картину. Убитая мать, единорог, человек, в это мгновение вытаскивающий меч, и мальчишка, размахивающий посреди темной кладовки ярким кинжалом, — все слилось в его крике.

Теперь, как мне известно, отец Коры уехал в колонию с менее суровыми правилами распределения ресурсов, а ее мать – кто-то вроде главного по планете. У нее вечно дел по горло, времени на воспитание дочки почти нет, так что Кора предоставлена сама себе. Ей я всегда слегка завидовала по этому поводу – никто в колонии с ней не нянчился. Теперь же я невольно задалась вопросом, не стала ли она жестокой из-за такой вот свободы.

— Ну что же, Гарет, — прорычал белый, как полотно, Агравейн, — я понял тебя, смотри, я вынимаю меч.

– Он знал, что ты приедешь сюда сегодня? – спросила я, заранее зная ответ.

Кора, заливаясь краской пуще прежнего, кивнула.

Ситуация вышла из-под контроля: они уже действовали, будто марионетки, будто все это происходило не в первый раз, — как оно, впрочем, и было. Гавейном, едва он завидел сталь, овладела привычная слепая ярость. Изрыгая потоки слов, он отскочил от Мордреда, выхватил единственное свое оружие, охотничий нож, и кинулся на Агравейна, — все это одним махом. Толстяк, которого напор братнина гнева вынудил перейти от наступления к обороне, отшатнулся, заслоняясь мечом, пляшущим в дрожащей руке.

— А-а, — ревел Гавейн, — ты отлично понял его, мой тощий мясник. Как нам не полезть с мечом на собственного брата, мы же всегда так любили убивать безоружных людей. Чтоб тебя саваном удавило! Спрячь меч, ты! Спрячь, говорю! Ты что это надумал? Мало тебе, что ты зарезал нашу мать? Спрячь меч, будь ты проклят, или наберись наглости и ударь. Агравейн…

– А зачем ты приехала сюда сегодня – знает?

Мордред, держа ладонь на собственном кинжале, скользнул Гавейну за спину. Миг, и сталь, освещенная глазами филина, блеснула среди теней галереи, и тут же Гарет бросился на защиту Гавейна. Поймав запястье Мордреда, он закричал:

— Хватит! Гахерис, займись остальными!

Она не ответила.

— Агравейн, убери меч! Гавейн, оставь его!

– Я без труда вернусь домой пешком. Раньше уже приходилось. – Обычно, конечно, я не забираюсь так далеко, но, как говорится, все бывает в первый раз. – Скажешь мне правду – или хочешь пойти назад на своих двоих?

— С дороги! Я научу этого пса уму-разуму!

– Что? Нет-нет! – Впервые она выглядела скорее встревоженной, чем смущенной. – И как мы дойдем отсю…

Я вытащила ключи из замка зажигания, дважды подбросила их в руке и швырнула в заросли впереди нас. Ключи, блеснув пару раз, исчезли из виду. У Коры глаза полезли на лоб – выглядело это жутковато. Она не думала, что я так поступлю – теперь придется ползать на четвереньках целый час, если назад хочется ехать, а не идти.

— Агравейн, опусти немедленно меч, он же убьет тебя! Поторопись! Не будь идиотом! Оставь его, Гавейн. Он не хотел. Гавейн! Агравейн!

Ну и славно. Нет, конечно, не так уж прямо это славно, но все равно – сойдет. Кора не должна была так со мной поступать! Она должна была поехать со мной сюда, потому что хотела, а не потому что… потому что…

Но Агравейн, целя в главу семейства, уже сделал слабенький выпад, который Гавейн презрительно отмахнул ножом. И сразу огромный старый рыцарь с хорьковой шерстью на висках устремился вперед и стиснул ручищами Агравейнову поясницу. Меч еще звенел на полу, а Агравейн уже грянул спиной о стол, на котором стояло вино, и Гавейн навалился на него сверху. Нож яростно взлетел вверх, норовя сделать свое, но подскочивший сзади Гахерис поймал его в полете. Образовалась немая и неподвижная живая картина. Гарет держал Мордреда. Агравейн, свободной рукой прикрывая глаза, пытался увернуться от ножа. А Гахерис удерживал мстительно занесенную руку.

– Вы что, поспорили? – устало спросила я. – На то, сколько ты сможешь протянуть в компашке странных космических пришельцев? – Тут меня нагнала еще одна – запоздалая – мыслишка, и я, прищурившись, добавила: – Так вот почему ты хотела видеть Виолу!

В эту непростую минуту дверь галереи отворилась вторично, и вежливый паж со всегдашним бесстрастием провозгласил:

– Он говорит, что ее не существует, – выпалила Кора.

— Его Величество Король!

Я с изумлением уставилась на нее.

Напряжение спало. Каждый выпустил, что держал, и снова пришел в движение. Агравейн, задыхаясь, сел. Гавейн отвернулся от него и провел рукой по лицу.

— О Господи! — пробормотал он. — Опять на меня накатила эта мутная дрянь!

– Что? – наконец выдавила я.

На пороге показался Король.

– Говорит… он видел разнарядку на ваше прибытие. И там было указано только три человека – Кэтрин, Джон и Оливия Шипп. Никакой Виолы. А еще он говорит, раз уж ты… ну ты понимаешь… – Кора покраснела так, как будто получила пощечину. – Раз уж ты вроде как влюбилась в меня, я могу попросить тебя пригласить меня к себе и посмотреть, есть ли у тебя на самом деле сестра.

Он вступил в галерею — спокойный старик, так долго трудившийся, напрягая все силы. Он выглядел старше своих лет, ныне уже немалых. В мгновение королевского ока он уяснил происшедшее и, пересекая галерею, чтобы ласково поцеловать Мордреда, улыбнулся всем сразу.

– Она же подключается к видеоурокам, – пробормотала я, а в голове звучало: «Не может быть, не может быть, Кора пришла сюда не на спор, а потому что я ей нравлюсь, и…»

3

И не так уж хорошо у меня выходит обманывать саму себя. Честно говоря, никогда не получалось.

– Она же выглядит точь-в-точь как ты, – покачала головой Кора. – Это вполне мог быть трюк. Не знаю, зачем тебе притворяться родной сестрой-близнецом, но Мишель говорит, что твоя семья получает дополнительный водный рацион. Он подумал, что вы, видимо, обманываете руководство колонии ради дополнительных ресурсов…

Ланселот с Гвиневерой сидели у окна башенного покоя. Человек нашего времени, знакомый с Артуровской легендой лишь благодаря Теннисону и подобным ему, поразился бы, увидев прославленных любовников теперь, когда пора расцвета для них давно уже миновала. Любой из нас, с привычной легкостью строящих представление о любви на романтической истории двух детей, Ромео и Джульетты, немало бы изумился, доведись ему вернуться в Средневековье, в эпоху, когда один из поэтов рыцарства писал о мужчине, что у него есть «en ciel un dieu, par terre une deesse [2]». В те времена влюбленных набирали не из подростков и юношей, но из людей поживших, понимающих что к чему. В ту пору люди любили друг друга так долго, как жили, не прибегая к удобным выдумкам вроде бракоразводных судов и психоаналитиков. У этих людей был Бог в небесах, а на земле богиня, — и поскольку человеку, который вручает всю свою жизнь богине, поневоле приходится проявлять в выборе ее некоторую осторожность, они искали себе богинь, основываясь не на преходящих, исключительно плотских критериях, и не покидали своих избранниц играючи, едва только плоть переставала оправдывать их ожидания.

День был теплый, но мне вдруг стало очень холодно. Я запрокинула голову, взгляд мой уперся в ужасное оранжевое небо.

Ланселот с Гвиневерой сидели у окна высокой крепостной башни, а внизу под пологими солнечными лучами лежала Англия Короля Артура.

– Если бы он видел наш контракт, а не только разнарядку, – сказала я наконец, – он бы знал, что у нас нет никакого водного рациона. У нас есть разрешение на установку насоса и фильтрацию грунтовых вод. Колониальному правительству это, конечно, не нравится, потому что у них дурацкая идея-фикс – минимальное влияние на планету…

– Это не идея-фикс! Это ответственное отношение…

Я пропустила слова Коры мимо ушей. Во мне кипела злость. Нет, не так, совсем не так должен был пройти сегодняшний день! Я всего-то хотела поводить Кору по красивым местам, чтобы она, в конце концов, упала ко мне в объятия, как в кино! Я просто хотела ей понравиться! А она…

То была Страна Волшебства эпохи Средневековья, эпохи, которую многие привычно считают «темной», и именно Артур превратил эту страну в то, чем она стала. Когда старый Король взошел на трон, она была Англией закованных в доспехи баронов, голодного мора и войн. Она была страной, в которой судья устанавливал истину «Божьим судом» то есть каленым железом, в которой законы для англичан и норманнов были различны, в которой звучал печальный бессловесный напев Морфа-Руддлана. В ту пору на всем побережье, куда только достигали ладьи иноземцев, не осталось в живых ни единого зверя и ни единого плодового дерева в целости. В ту пору по лесам и болотам остатки саксов сражались, противясь жестокому игу Утера Завоевателя; в ту пору слова «норманн» и «барон» означали то же самое, что ныне «сахиб»; в ту пору голова Ллевеллина ап Гриффита в короне из побегов плюща плесневела на тесно торчавших из стен Тауэра пиках; в ту пору вы могли повстречать при дороге калек-побирушек, из коих каждый тащил в левой руке свою же правую, и с ними лесных псов, тоже изуродованных, ковыляющих на трех лапах, — дабы неповадно было им охотиться в лесных угодьях своего господина. К приходу Артура сельские жители уже попривыкли каждую ночь баррикадироваться в собственных домах, как бы в ожидании осады, и просить у Бога мирной ночи, — глава семьи повторял молитвы, возносимые в открытом море при приближении шторма и завершавшиеся мольбой: «Господи, спаси и помилуй», на что все присутствующие отвечали «Аминь». В те ранние дни в баронском замке можно было видеть горемык с выпотрошенными животами, чьи кровоточащие внутренности поджаривали у них на глазах, людей, распоротых, дабы выяснить, не проглотили ль они свое золото, людей с забитыми в рот зазубренными железными клиньями, людей, подвешенных вниз готовой над чадными очагами, людей, брошенных в змеиную яму, людей, чьи головы стягивали кожаные жгуты, людей, втиснутых в короба, набитые камнями, сокрушавшими несчастным кости. Достаточно обратиться к посвященной тому времени литературе, повествующей о мифологических семействах вроде Плантагенетов, Капетов и прочих, чтобы понять, что творилось в этой стране. Легендарные короли, подобные Иоанну, имели обыкновение вешать перед обедом по двадцать восемь заложников; тогда как королей вроде Филиппа оберегали «сержанты-булавоносцы» — подобие штурмовиков, охранявших своего господина с кистенями в руках; короли же вроде Людовика рубили врагам головы на эшафотах, под которыми они заставляли стоять вражьих детишек, дабы кровь родителей капала им на головы. Так, во всяком случае, уверял нас Ингульф Кройлендский, покамест не выяснилось, что все его писания — сплошная подделка. Затем имелись еще архиепископы, которых называли «шкуродерами»; и церкви использовали в качестве укрепленных фортов, роя окопы прямо по кладбищам, среди мертвых костей; и существовали прейскуранты, по которым всякий мог откупиться от ответственности за любое убийство; и тела отлученных валялись непогребенными; и оголодавшие крестьяне кормились древесной корой, а то и друг другом (один такой съел сорок восемь человек). По одну сторону от вас могли поджаривать еретиков (сорок пять тамплиеров сожгли за один только день), а по другую — катапультами закидывать в осажденные крепости головы пленников. Тут извивался в цепях вождь Жакерии, коронованный раскаленным докрасна железным треножником. Там возносил жалобы Папа, сидящий в узилище в ожидании выкупа, или корчился другой, отведавший яду. В стены замков замуровывались в виде золотых брусков целые сокровища, после чего строителей отправляли на тот свет. Дети играли на улицах Парижа трупом Коннетабля, другие же — вместе с женщинами и стариками, — оказавшись в кольце осады, хоть и вне стен осажденного города, умирали голодной смертью. С шипением горели привязанные к столбам Гус и Иероним в митрах вероотступников на головах. Плыли вниз по Сене слабоумные из Жумьежа с перерезанными подколенными жилами. В замке Жиля де Рец обнаружили не менее тонны пережженных детских костей — он убивал по двенадцать дюжин детей в год, и так целых девять лет. Герцог Беррийский лишился королевства по причине непопулярности, которую он заработал, опечалясь при известии о павших в сражении восьмистах пехотинцах. Юного графа Сен-Поль обучали искусству боя, предоставляя ему две дюжины живых узников, дабы он попрактиковался на них в различных способах убийства. Людовик Одиннадцатый, еще один выдуманный король, держал неприятных ему епископов в довольно дорогостоя�– Мы очищаем почти всю воду, которую потребляем, и поскольку мы тут занимаемся важным делом, мы не можем быть ограничены в ресурсах! И мы никого не обманываем! И моя сестра – настоящая!

�их клетках. Герцог Роберт был прозван «Великолепным» своими вельможами и «Дьяволом» теми из верующих, кому привелось пожить под его рукой. И во все это время, до прихода Артура, простые люди, — из коих в одном только городе всего за неделю волки сожрали четырнадцать человек, коих третью часть унесла Черная Смерть [3], чьи трупы набивали в ямы «наподобие бекона», чьим ночным убежищем часто становились леса, болота и пещеры, коих за семьдесят лет сорок восемь раз косило голодным мором, — эти самые люди с благоговением взирали на высокородных феодальных властителей, именуемых «господами неба и земли», а будучи изувеченными каким-нибудь епископом, коему пролитие крови было заказано, по которой причине он ходил на них с железной дубиной, громко пеняли на то, что Христос и его святые спят в небесах.

Виола была права, опасаясь, что Кора разобьет мне сердце. Никто не справился бы лучше этой дрянной девчонки!

«Pourquoi», — в отчаянии пели бедняги:

Глаза Коры наполнились слезами. На мгновение мне захотелось ее утешить. Я взглянула на нее, борясь с желанием обнять, прижать к себе – и позабыть про всякую злость. И все равно я жутко злилась… и, похоже, мне стало немного грустно. Вот вам и первая влюбленность…

Pourquoi nous laisser faire dommage? Nous sommes hommes comme ils sont. [4]

– Мне жаль, Оливия, – сбивчиво бормотала Кора. – Мне не стоило идти у Мишеля на поводу. Мне просто нужен был повод, чтобы встретиться с тобой, и…

Такова была на удивление современная цивилизация, доставшаяся Артуру в наследство. Но не она открывалась взорам наших любовников. Ныне, освещенная яблочно-зеленой вечерней зарей, перед ними расстилалась баснословная Старая Англия Средневековья — той его поры, когда оно вовсе не было темным. В Англии, созерцаемой Ланселотом и Гвиневерой, стоял Век Индивидуальностей.

– Что? – опешила я. – Тебе… нужен был повод, чтобы встретиться?

Что за чудное время — эпоха рыцарства! Каждый был собой и только собой, ревностно воплощая бесчисленные странности человеческой натуры. Лежавший под окнами башенного покоя ландшафт переполняло такое буйство людей и предметов, что и не знаешь, с какого конца взяться за его описание.

Она кивнула. Кудряшки весело запрыгали, как бы соглашаясь со своей хозяйкой. Будто у них – какая-то своя жизнь. Мне так сильно захотелось дотронуться до них, но я удержалась.

– Ты все время звала меня… – продолжала Кора. – Но ты живешь так далеко от поселка, а моя мать не любит, когда я отбиваюсь от колонии, и мне не хотелось с ней ссориться, пойми! Я не хотела сводить ее с ума. Но потом Мишель пристал ко мне, и я все-таки попросила ее меня отпустить. Никогда бы не подумала, что она согласится, но… – Кора всхлипнула. – Она разрешила. Мне жаль, что так вышло! Я не думала, что все зайдет так далеко!

Темное Средневековье! Удивительна все-таки бесцеремонность, с какой девятнадцатый век наклеивал свои ярлыки. Ибо здесь, под этими окнами, в Артуровой Стране Волшебства, солнце пылало сотнями самоцветов в витражах монастырей и обителей, переливаясь на шпицах соборов и замков, возведенных с неподдельной любовью. В ту темную пору архитектура таким светом озаряла страстные души людей, что они наделяли свои крепости любовными прозвищами. Ланселотов Замок Веселой Стражи вовсе не был чем-то исключительным в пору, которая оставила нам Ботэ, Плезанс или Мальвозин, — дурных соседей своим врагам, — в пору, когда даже остолоп наподобие воображаемого Ричарда Львиное Сердце, страдавшего, кстати сказать, от чирьев, мог назвать свою крепость «Gaillard», сиречь «Молодчага», и говорить о ней, «моя годовалая красавица-дочка». Да что там, даже такой легендарный прохвост, как Вильгельм Завоеватель, и тот носил титул «Великого Строителя». А возьмите хотя бы стекло, окрашенное на всю глубину в пять благородных тонов. Стекло было грубее нашего, толще, вставлялось не такими большими, как ныне, пластинами. Люди той поры любили его с той же страстью, с какой давали имена своим замкам, и Виллар де Оннекур, потрясенный во время путешествия особенной красотой одного из окон, остановился, чтобы зарисовать его, пояснив, что «я находился в пути, подчиняясь зову, пришедшему из земли Венгерской, когда зарисовал это окно, поскольку оно усладило меня более всех иных окон». Вообразите себе внутреннее убранство старинных соборов — не привычный для нас интерьер, серый и голый, но сверкание красок, фрески, писанные по сырой штукатурке, на которых все персонажи стоят на цыпочках, колыхание гобеленов или багдадской парчи. Вообразите и интерьеры тех замков, что виднелись из окна Гвиневеры. Они не походили уже на угрюмые цитадели предшественников Артура. Теперь в них стояла мебель, сработанная столяром, а не плотником; по стенам, скрывая двери, мягко спадали нарядные ткани Арраса, гобелены, подобные тому, на котором изображен турнир в Сен-Дени, и который, хоть и покрывает он более четырех сотен квадратных ярдов, был соткан менее чем за три года, — такое рвение снедало его творцов. Даже сегодня, внимательно осмотревшись в разрушенном замке, можно порой обнаружить крючья, с которых свисали эти ослепительные шпалеры. Вспомните еще о златокузнецах Лотарингии, создававших раки для мощей в виде маленьких храмов с боковыми приделами, статуями, трансептами и всем прочим, совершенные кукольные домики; вспомните лиможские и выемчатые эмали, немецкую резьбу по кости, ирландскую работу по металлу, инкрустированную гранатами. Наконец, если вам и впрямь хочется представить себе брожение творческого начала в эти наши пресловутые темные века, прежде всего избавьтесь от представления, будто письменная культура пришла в Европу лишь после падения Константинополя. В те дни каждый клирик в каждой стране был человеком культурным, ибо в этом и состояла его профессия. «Каждая написанная буква, — говорил средневековый аббат, — это рана, нанесенная дьяволу». Библиотека Сен-Рикье уже в девятом веке содержала двести пятьдесят шесть томов, включая Вергилия, Цицерона, Теренция и Макробия. У Карла Пятого имелось не менее девятисот десяти книг, так что личная его коллекция была почти столь же обширной, как нынешняя «Всеобщая Библиотека».

– О, конечно же, ты не думала.

Ну и наконец, сами люди, видные из окна, — блестящее сборище разного рода оригиналов, каждый из которых сознавал, что обладает помимо тела такой изумительной вещью, как душа, и выявлял ее на свой, порою удивительнейший манер. В лице Сильвестра Второго на папский престол взошел прославленный чернокнижник, хоть и ходила о нем дурная молва, будто бы именно он изобрел маятниковые часы. Баснословный Король Франции по имени Роберт, на свою беду отлученный от церкви, испытал ужасные затруднения в домашнем обиходе, поскольку единственная пара слуг, которых удалось уговорить стряпать для него, поставила условием, чтобы после каждой трапезы все причастные к ней кастрюли бросались в огонь. Архиепископ Кентерберийский, отлучивший под горячую руку сразу всех пребендариев собора Святого Павла, ворвался в Приорию Святого Варфоломея и прямо посреди храма вышиб дух из субприора, чем вызвал такие волнения, что на нем разодрали священническое облачение (под которым, впрочем, оказались доспехи), а самому ему пришлось лодкой удирать в Лэмбит. Графиня Анжуйская имела обыкновение при свершении таинства мессы исчезать сквозь окно. Мадам Трот де Салерно использовала собственные уши в качестве носовых платков, а брови ее свисали до самых плеч, будто серебряные цепочки. Епископа Батского (дело было при воображаемом Эдуарде Первом) по здравом размышлении сочли неподходящим для архиепископского поста по той причине, что у него было слишком много незаконнорожденных детей — не просто несколько штук, а слишком много. Но и сам этот епископ навряд ли мог потягаться с графиней Геннебергской, которая взяла да и родила за один присест триста шестьдесят пять младенцев.

Не стоило выкидывать ключи. Глупо. Стоило просто уехать и оставить Кору здесь. Дать ей понять, каково это – когда тебя предает кто-то, кому доверяешь. Может, хоть впредь она не пойдет на такие вот сделки с совестью – если сделает выводы.

То был век полноты, век, когда человек во всякое дело нырял с головой. Возможно, и насаждаемая Артуром идея христианского мира возникла как результат всестороннего образования, которое дал ему Мерлин.

Конечно, я бы так не поступила. Я-то себя знаю. Когда тебе кто-то дорог, ты о нем волей-неволей печешься.

Ибо Король, по крайней мере в истолковании Мэлори, являлся святым покровителем рыцарства. Он не был рассерженным Бриттом в раскраске из вайды, мечущимся по пятому веку, — ни даже одним из тех nouveaux riches de la Poles, которые, по-видимому, омрачили последние годы самого Мэлори. Артур был сердцем рыцарства, достигшего расцвета — столетия, может быть, за два до того, как наш не чающий души в старине автор приступил к своему труду. Он был олицетворением всего, что имелось достойного в Средневековье, и все, что он олицетворял, было создано им самим.

– Я правда не думала! – Прозвучало довольно искренне… или я, наивная, просто выдавала желаемое за действительное? Кора смотрела на меня, по ее прекрасным щекам бежали слезы. – Я не хотела тебя обижать. Я просто не знала, как к тебе подступиться… ты ведь умная, симпатичная, знаешь столько всего о других планетах, это ведь так круто, а я…

– Погоди-ка. Ты сказала… я симпатичная?

В представлении Мэлори, Артур Английский — это поборник цивилизации, совершенно неправильно толкуемой историческими трудами. В эпоху рыцарства серв вовсе не был рабом, лишенным всякой надежды. Напротив, у него имелось по меньшей мере три вполне законных пути для восхождения по ступеням общественной лестницы, и превосходнейший из этих путей предоставляла ему Католическая Церковь. Благодаря политике Артура, церковь эта, и поныне являющаяся величайшим из всех сообществ, открытых для образованных людей, обратилась в столбовую дорогу, доступную наинизшему из рабов. Сакс-землепашец превратился в Папу Адриана IV, сын плотника — в Григория VII. В эти столь презираемые нами Средние Века вы могли стать великим человеком, почитаемым во всем мире, просто дав себе труд учиться. Убеждение же, что цивилизация Артура отставала по части столь уважаемой нами науки, совершенно ошибочно. Ученые того времени, хоть и называли их магами, изобретали вещи невероятные, ничуть не худшие наших, — просто мы так давно пользуемся их открытиями, что уже к ним попривыкли. Величайшие среди магов — Альбертус Магнус, брат Бэкон и Раймонд Луллий — ведали кое-какие тайны, утраченные ныне, и между делом выдумали то, что и по сей день является для цивилизации едва ли не основным продуктом потребления, а именно порох. Их чтили за ученость, а Альберта Великого и вовсе произвели в епископы. Один из них, человек по имени Баптиста Порта, судя по всему, изобрел даже кинематограф — да притом оказался настолько разумен, что решил оставить это изобретение без дальнейшего развития.

Кора нерешительно кивнула.

Что до самолетов, то еще в десятом веке монах по имени Этельмайер экспериментировал с ними и вполне мог преуспеть, кабы не несчастная оплошность, допущенная при креплении хвостового узла. Он разбился: «quod, — говорит Вильям Мальмсберийский, — caudam in posteriori parte oblitus fuerat adaptare».

Я расплылась в улыбке – ничего не могла с собой поделать.

Даже в том, что представляется нам до крайности современным, темные века не так уж и сильно от нас отстают. Во всяком случае, люди той поры давали замечательные названия некоторым из самых зверских своих коктейлей, к примеру: «Задира», «Бешеный Пес», «Отче-Шлюхин Сын», «Ангельская Снедь», «Млеко Дракона», «Лезь-на-Стену», «Шире Шаг» и «Ноги Вверх».

– Значит, ты бы пришла, даже если бы Мишель тебя не подначивал?

– Я… я слишком нервничала…

– И сейчас – нервничаешь?

Вид из окна открывался прелестный, хоть отчасти и непривычный. Там, где у нас лежат разгороженные поля и парки, у них располагались крестьянские общинные земли, вересковые пустоши, огромных размеров леса и болота. Шервудский лес тянулся на сотни миль от Ноттингема до самого Йорка. Население трудолюбиво занималось бортничеством, распугивало грачей, пахало на волах, — тут вам придется заглянуть в «Люттереллов Псалтырь», замечательно изображающий эти занятия. В те дни, если вас интересовали разного рода странности, вы могли бы, при определенном везении, увидеть из окна скачущего мимо рыцаря. Ваше внимание наверняка привлекла бы его голова, обритая вкруг ушей и на затылке, — на макушке, однако, волосы торчали вверх, как у японской куклы, так что в целом голова походила на деревенский каравай с солонкой наверху. Этот пук волос, да еще прикрытый шлемом, отменно гасил удар. Следом, возможно, проехал бы (и вероятно, на иноходце) клирик, — у него с волосами дело обстояло в точности наоборот, ибо его макушка благодаря тонзуре была совершенно голой. Когда он в первый раз являлся к епископу, чтобы тот возвел его в сан, он приносил с собой ножницы. Затем, если бы вам захотелось увидеть какого-нибудь совсем уже удивительного всадника, вы могли бы дождаться крестоносца, поклявшегося освободить Гроб Господень. Вы, разумеется, ожидали бы увидеть крест на его накидке, но вряд ли вам могло прийти в голову, что он поместит этот символ практически везде, где только сможет, — до того ему было любо избранное им занятие. Подобно новопосвященному бойскауту, охваченному энтузиазмом, он лепил крест и на щит своего герба, и на кафтан, и на шлем, и на седло, и на конскую узду. Следующим проезжим мог оказаться какой-нибудь мирской брат, принадлежащий к одному из цистерианских орденов, и по его одеянию вы определенно решили бы, что он — человек ученый. Увы, он-то как раз и был неграмотен ex officio[5]. Вся его служба состояла в наложении свинцовых печатей на папские буллы, и ради сохранения тайны папской переписки на эти должности набирали людей надежных, таких, что и буквы прочесть не сумеют. Следом мог объявиться сакс — при бороде и в подобии фригийского колпака, носимого в знак непокорства, следом — рыцарь из болот, что на северной границе. Последний, поскольку он жил ночным разбоем, мог изукрасить свои одежды, запустив месяц и звезды по лазурному фону. В какой-то части пейзажа вы могли бы приметить дымок, возносящийся над мехами алхимика, пытавшегося, с похвальным прилежанием, обратить свинец в золото, — искусство, недоступное нам и поныне, хотя мы уже подбираемся к нему посредством атомного синтеза. Дальше, в окрестностях монастыря, вы, пожалуй, смогли бы различить сердитых монахов, босиком марширующих вокруг своей обители, — они, надо полагать, разругались с аббатом, ибо, насылая на него порчу, двигались против солнца. Теперь взгляните вон в том направлении, видите, там виноградник с оградою из костей, — в начале правления Артура удалось совершить открытие, согласно которому из костей получаются превосходные ограды для виноградников, погостов и даже для укрепленных фортов, — а если вы посмотрите вон туда, вам, быть может, удастся разглядеть ворота замка, сильно похожие на выставку охотничьих трофеев. Ворота сплошь покрывали прибитые к ним головы волков, медведей, оленей, ну и так далее. А там, вдали, чуть левее, вполне мог протекать — в соответствии с правилами, изложенными Жоффруа де Прейи, — рыцарский турнир, и королевские герольды тщательно, словно рефери перед боксерским матчем, осматривали бойцов, проверяя, не прикрепились ли они как-нибудь к седлам. Во времена предполагаемого короля Эдуарда III такие вот рефери перед самым началом судебного поединка, имевшего состояться между неким графом Солсберийским и Солсберийским же епископом, обнаружили, что под доспехами у бойца, выступавшего за епископа, по всему телу нашиты на одежду молитвы и волшебные заклинания. — а это было все равно что боксеру засунуть в перчатку конскую подкову. Прямо под самым окном могла угрюмо проехать верхами пара мучимых запором папских нунциев, возвращающихся в Рим. Одна такая пара была как-то послана к Варнаве Висконти с буллами, в которых он отлучался от церкви, Варнава же лишь заставил их съесть привезенные буллы — пергаменты, ленты, свинцовые печати и все остальное. Сразу за ними мог проплестись под окном пилигрим-наемник, опираясь на крепкий узловатый посох, подбитый железом, как альпеншток, и сгибаясь под бременем медалей, на коих почиет �Она облизнула губы.

�лагодать, святых реликвий, черепков с таинственными надписями, нерукотворных ликов и тому подобного. Сам себя он именовал паломником и, если ему уже удалось вдоволь постранствовать, реликвии его могли включать перо Архангела Гавриила, несколько углей из тех, на которых поджарили Св. Лаврентия, палец Святого Духа — «целый и крепкий, каким и был он вовеки», «сосуд с потом Св. Михаила, собранным после его борений с диаволом», малую часть «куста, из коего Господь воззвал к Моисею», камзол Св. Петра или же толику молока Пресвятой Девы, что сохраняется в Уолсингеме. За паломником могла крадучись проследовать личность несколько более греховная — один из тех, кто «днем спит, ночью же бдит, ест хорошо и пьет хорошо, но имением не владеет». Это мог быть грабитель, о подобных коему в ту пору писали:

– Да, но… немножко из-за другого.

А для воров закон таков: хватай и вяжи лиходея, И без жалости вешай на крепком суку,

Она вдруг подалась вперед, ко мне. О господи! Кора наклонилась ко мне, и все, о чем я могла думать, – это то, как меня вот-вот поцелуют. Божечки, у меня будет первый поцелуй! С самой красивой девушкой из всех, кого видела! Я тоже склонилась навстречу ей – о, это слишком хорошо, чтобы быть правдой!

и пусть его ветер греет.

И тут что-то вырвалось из-под земли прямо перед нами, пошатнув квадроцикл и разбросав нас в разные стороны. Кора взвизгнула. Я вскочила и уже хотела броситься ей на помощь, как вдруг мой взгляд упал на возмутителя спокойствия.

Но до того, как закачаться на ветру, он еще поживет свободной жизнью. Его подруга твердо ступает с ним рядом, и за ее голову также обещана награда, — она коротко остригла волосы перед тем, как уйти в леса, и зовется «разбойничьей женкой». Время от времени она оглядывается, — не кричат ли уже позади «держи вора!», не видать ли погони.

Это был львиный червь – огромная взрослая особь.

От Коры его отделял какой-то жалкий фут, и он уже разинул пасть, готовый атаковать жертву.

Здесь мог появиться барон, перед которым несут с осторожностью горячий пирог, ибо один раз в году он обязан приносить такой пирог Королю, дабы Король Артур понюхал его, принимая запах в виде уплаты ленной повинности. Мог показаться и другой барон, преследующий с копьем наперевес какого-нибудь дракона, — бум! — и барон рушился наземь, а конь трусил себе дальше. Впрочем, если такое случалось, один из слуг тут же подводил ему своего коня и помогал взобраться на оного, — как и мы в наши дни поступили бы с тем, кто возглавляет охоту, — ибо таков был феодальный закон. Далеко на севере, под уже выцветающим закатным небом, мог вдруг затеплиться свет в окне деревенского дома, где некая трудолюбивая ведьма не только вылепливала из воска фигурку человека, который не пришелся ей по душе, но даже подвергала фигурку обряду крещения, — момент безусловно важный, — прежде чем утыкать ее булавками. Кстати сказать, один из ее друзей-священников, впрочем, сменивший хозяина, с охотой служил заупокойные мессы по любому, от кого вам желательно было избавиться, — и дойдя до слов «Requim aeternum dona ei, Domine»[6], — выговаривал оные истово, хотя подразумеваемый человек был еще жив. Столь же далеко на востоке вы могли бы под тем же закатом увидеть Ингерранда де Мариньи, того самого, который построил огромную виселицу в Монфальконе, теперь и сам он, повинный в занятиях Черной Магией, клацая костями, догнивает на этой виселице. По дороге могли проскакать Герцоги — Беррийский с Бретонским — два достойных человека в похожих на стальные атласных кирасах. Эти двое не пожелали воспользоваться преимуществами, какие дают доспехи, и поскольку в атласных одеждах было не так жарко, они решили ничем, кроме отваги, не отличаться от обыкновенных людей. Нечто подобное мог бы проделать и Ланселот. Над ними на склоне холма мог, оставаясь незамеченным, восседать Развеселый Уот с всегдашним своим туеском, наполненным дегтем. Он представлял собой типичнейшую фигуру Страны Волшебства, деготь же предназначался для овец — это был антисептик. Если бы вы сказали ему: «У нас тут всяк сам себе барин», — он бы согласился с вами немедленно, ибо он-то эту пословицу и выдумал, а уж мы ее после переиначили, заменив барана на барина.

Глава пятая

Инстинкт хищника

Еще на большем расстоянии мог обнаружиться банкрот, нещадно секомый на каком-нибудь из торжищ Московии, — не от плохого к нему отношения, но по причине жгучей надежды, что если он будет вопить достаточно громко, кто-нибудь из его друзей либо родичей, стоящих в толпе, проникнется состраданием и уплатит его долги. Далее к югу, в сторону Средиземноморского бассейна, вы могли бы увидеть моряка, караемого, согласно закону Ричарда Львиное Сердце, за пристрастие к азартной игре. Кара заключалась в том, что моряка три раза бросали с грот-мачты в море, и всякий раз, что он плюхался в воду, товарищи его ободрительно вопили «ура». А на рынке прямо под вами вполне могло совершаться третье затейливое наказание. Виноторговца, коего товар оказывался дурного качества, привязывали к позорному столбу и принуждали выпить непомерное количество его же собственного вина, а все оставшееся выливали ему на голову. И как же болела назавтра бедная голова! Посмотрев вон в ту сторону, вы могли бы, если у вас достаточно широкие взгляды, получить удовольствие, наблюдая за разухабистой Алисой, наградившей ухажера удивительным поцелуем, как о том сообщает Чосер. Посмотрев же в эту сторону, вы обнаружили бы отчаявшегося Мельника и его семейство, пытающееся разобраться в светопреставлении, случившемся прошлой ночью в их доме из-за сдвинутой с ее места колыбели, о чем повествует в своем рассказе Мажордом. На игровой площадке вон той монастырской школы несколько школяров со священным трепетом разглядывают своего однокашника, коему хватило находчивости и удачи наповал уложить из новомодной пушки Графа Солсберийского. И может быть, рядом с площадкой в вечернем свете роняют лепестки цветущие сливы, появившиеся, подобно Мерлиновой шелковице, совсем недавно. Другой мальчуган, на сей раз четырехлетний король Шотландии, с грустью вручает своей няньке королевский рескрипт, дозволяющий ей шлепать короля без риска быть обвиненной в государственной измене. Весьма малопочтенного вида армия — в сущности, организованная банда, привыкшая добывать себе пропитание мечом, — могла бродить от дверей к дверям, выпрашивая куски (участь, коей достойна всякая армия); а человеку, нашедшему убежище вон в той церкви, что к востоку отсюда, вполне могли оттяпать ногу, высуни он ее на полшага за дверь. В том же самом пристанище вы обнаружили бы целое общество фальшивомонетчиков, воров, убийц и неисправных должников, которые в успокоительном уединении церкви, где никто их не арестует, старательно чеканили фальшивые деньги или острили ножи, приготовляясь к вечерней прогулке. Худшее, что могло приключиться с ними после того, как они здесь укрылись, — это изгнание из страны. В этом случае им пришлось бы пешком тащиться до Дувра, все время держась середины дороги и сжимая распятие, — если они хоть на миг выпускали его из рук, на них разрешалось напасть, — а добравшись туда, им надлежало, если корабля для них сразу не находилось, по горло зайти в воду, доказывая тем самым, что они взаправду стараются покинуть страну.

– Кора! – шепнула я потихоньку, чтобы не привлечь внимание червя. – Не двигайся. И не шуми, хорошо? Задержи дыхание!

Непонятно, застыла она, послушавшись меня, или ее просто парализовал ужас, но и разницы, если подумать, никакой, главное – результат. Кора не двигалась. Она сидела на земле, опираясь на локти; одна нога была вытянута прямо в сторону пасти червя, а другая согнута. В принципе, с положением Коре явно повезло – она сможет встать, если я выиграю ей время.

Известно ли вам, что в ту мрачную эпоху, которую мы изучаем, глядя в окно Гвиневеры, людям доставало благопристойности, чтобы подчиняться Католической Церкви, когда она налагала запрет на любые военные действия, — этот запрет назывался Божиим Перемирием, а длилось оно с пятницы до Понедельника, а равно во весь Рождественский и Великий Посты? Неужели вы полагаете, что эти люди с их битвами, голодом, Черной Смертью и рабством были менее просвещенными, нежели мы с нашими войнами, блокадами, гриппом и всеобщей воинской повинностью? Пусть они даже были настолько глупы, что верили, будто Земля является центром Вселенной, сами-то мы разве не верим, что человек — это цвет творения? Если рыбы потратили миллион лет на превращение в рептилий, так ли уж неузнаваемо переменился Человек за несколько прожитых нами столетий?

Квадроцикл предназначен для того, чтобы доставить водителя в неизведанные места и благополучно вернуть домой живым. Он не оборудован никаким оружием, но на такой планете, как Загрей, нужно быть всегда готовым к проблемам. Медленно, очень осторожно я потянулась рукой за спинку сиденья и нащупала рукоятку отцовского мачете. Вот оно. Что ж – у нас есть какие-то шансы.

Львиный червь собрался в гармошку, готовый к атаке, но его явно сбили с толку неподвижность Коры и облака пыльцы вокруг нас. Черви ведут охоту по двум ориентирам: вибрации и запаху. Понятия не имею, что привлекло этого. Может, он уловил треск охлаждающегося двигателя квадроцикла, а может, просто наугад выбрался – этим тварям все-таки нужен воздух для дыхания, вот червь и надумал пополнить запасы. Не будь ситуация чрезвычайной, я бы подивилась его размерам. Этот львиный червь – самый большой из всех, что попадались мне на Загрее. Как и у маленькой особи, которую я недавно видела, у этого нет конечностей – одни только золотистые подвижные реснички по бокам. Их трепетный танец странно красив – будто кружева колышутся. Почти всю поверхность головы монстра занимал твердый клюв с острыми, как бритва, краями. Глаз тоже нет, зато ушей в достатке – два ряда по бокам тела, – и целое созвездие ноздрей прямо по центру головы, позволяющее распознавать запахи во всех направлениях сразу. Кожа бледная, как у мертвеца. Даже смотреть на эту нечисть противно.

4

Мне нужно отвлечь его от Коры. Я запрыгнула на капот квадроцикла, сдавив в руке мачете, затопала и во весь голос закричала:

Закат рыцарства, вот что наблюдали из башенного окна Ланселот с Гвиневерой. Силуэты их темных профилей долго оставались явственными на фоне меркнущего неба. Профиль Ланселота, старого и страховидного, напоминал своими очертаниями профиль горгульи. Такой же лик, погруженный в ужасное созерцание, мог глядеть с собора Нотр-Дам, построенного при жизни Ланселота. Впрочем, лицо достигшего зрелости Ланселота исполнилось благородства, прежде ему несвойственного. Жуткие линии его углубились и успокоились, превратившись в складки, свидетельствующие о сиде. Подобно бульдогу, с которым природа обошлась хуже, чем с кем бы то ни было из собак, Ланселот обрел, наконец, лицо, внушающее доверие.

– Сюда, тупая скотина! Давай! Думаешь, ты тут король пищевой цепочки? Да я таких королей на завтрак лопаю!

Самое трогательное состояло в том, что эти двое пели. Голоса их, уже не полнозвучные, как у людей в расцвете молодых сил, еще сохранили способность уверенно вести мелодию. Пусть даже и слабые, они оставались чистыми и поддерживали друг дружку.

Червь повернулся на звук, по его ресничкам пробежало волнение. Он ужасен, но в чем-то и красив – самый настоящий суперхищник по меркам здешней природы. Не хочу, чтобы он прикончил Кору. Я остервенело запрыгала на месте, так что на капоте квадроцикла от моих подошв остались вмятины.

Как месяц Май придет, (пел Ланселот) И солнце обольет Лучами день младой, Уж мне не страшен бой.

– А ну сюда, червяк!

— Когда, — пела Гвиневера, —

Пружина верхней части его тела с силой распрямилась – львиный червь бросился на меня. Вот-вот я узнаю, был ли мой план самоубийством или просто глупостью.

Когда небесный свод Вкруг солнце обойдет, Пускай приходит мгла, О ночь, ты мне мила.

Я наотмашь ударила мачете.

— Но ах! — выпевали оба, —

Не по червю, конечно – у него-то шкура настолько толстая, что и царапинки бы не осталось, – а по стеблю ближайшего цветка. И сразу же прыгнула в огромное облако пыльцы, поднятое ударом.

Но ах! И день, и ночь, Уйдут когда-то прочь, И для души остылой Ничто не будет мило.

Львиный червь промахнулся мимо меня и ударил по квадроциклу. Я приземлилась возле Коры, схватила ее, и мы вместе откатились в укрытие из лиан. Вокруг нас каскадами оседала пыльца, укрывая все плотным желтым ковром. Львиный червь даже чихнул.

Маленький настольный орган издал неожиданную трель, они прервали пение, и Ланселот сказал:

Я прижалась губами к уху Коры. Она так прекрасно пахла. Я чувствовала это даже несмотря на пыльцу. Ну и влипли же мы! Виола будет ржать до упаду, когда я расскажу ей, если, конечно, нас с Корой не сожрут. Такой исход вполне возможен.

— Хороший у тебя голос. Мой, боюсь, становится скрипучим.

Хищная тварь отупело колотила башкой о борт квадроцикла, будто рассчитывая, что кусок железа вдруг станет съедобным.

— А ты бы пил поменьше.

– Не двигайся, – еле слышно шепнула я Коре.

— Ну, это уже нечестно! Да я со времен Грааля, считай, спиртного почти и в рот не беру.

— Я бы предпочла, чтобы ты и вовсе не пил.

Она кивнула, ее мягкие кудряшки упали мне на плечо. Я закрыла глаза. Нам остается только ждать. Короткие дистанции львиный червь преодолевает несравнимо быстрее, чем человек. Короткая дистанция – это все, что у нас будет, если монстр нападет на наш след.

— Что ж, значит, бросаю пить — даже воду. Вот умру у твоих ног от жажды, и Артур устроит мне роскошные похороны, а тебе никогда моей погибели не простит.

— Да, и я отправлюсь за мои грехи в монастырь и буду жить счастливо до скончания дней. Что мы теперь споем?

Кажется, нам повезло. Боднув квадроцикл еще разок-другой, червь издал противный клокочущий звук, видимо, означавший разочарование, и нырнул под землю, в мгновение ока скрывшись из виду. Можно расслабиться. Кора попыталась встать, но я снова привлекла ее к себе и шепнула на ухо:

— Ничего, — сказал Ланселот. — Мне не хочется петь. Иди сюда, Дженни, сядь рядом со мной.

– Погоди!

— Тебя что-то гнетет?

— Нет. Я в жизни не был так счастлив. Да, думаю, и не буду.

Львиный червь вполне может вернуться. Эти твари прекрасно понимают: ветер рано или поздно развеет пыльцу, и потенциальной добыче негде будет прятаться.

— Отчего же ты счастлив?

Впрочем, вряд ли он вернется. Львиные черви стараются охотиться подальше от цветочных полян. Тот, что нам повстречался, достаточно взрослый, чтобы знать это.

— Не знаю. Оттого, что весна все же пришла, а впереди у нас веселое лето. Руки у тебя опять потемнеют, вот здесь, наверху, кожа слегка зарумянится, и порозовеют скругленья локтей. Знаешь, что я больше всего люблю в твоих руках? Изгибы, — складки над локтями, к примеру.

Мне просто было приятно обнимать Кору.

Гвиневера уклонилась от этих чарующих комплиментов.

— Интересно, чем сейчас занят Артур?

И я пользовалась этой возможностью напропалую, считая секунды до того, как пыльцу сдует ветром. Страх ее потихоньку проходил. Наконец, когда тянуть уже опасно, я подтолкнула ее и поднялась сама. Папин мачете торчал из стебля ближайшего цветка. Сок, пурпурный, как кровь, окрасил лезвие – на очистку, конечно, уйдет вечность, но лучше немного повозиться, чем умереть.

— Артур навещает Гавейнов, а я говорю о твоих локтях.

– Если он еще не вернулся, – сказала я, – значит, уже и не приползет назад. Теперь главное убраться поскорее.

— Я слышу.

– Надо найти ключи! – выпалила Кора и полезла в заросли, куда я совсем недавно метким броском отправила ключи зажигания. Но тут же замешкалась, с подозрением разглядывая разноцветную траву. – Туда можно соваться?

Я снисходительно поглядела на нее, помахивая мачете. Замах-то у меня, оказывается, вполне себе ничего.

– Разве ты не знаешь сама?

Кора поджала губы и покачала головой.

— Дженни, я счастлив, оттого что ты распоряжаешься мной. Вот и все объяснение. Пристаешь ко мне, чтобы я пил поменьше. Мне нравится, что ты заботишься обо мне, говоришь, что я должен делать.

– Откуда мне знать.

— По-моему, ты в этом нуждаешься.

– Ну, ты даешь…

— Нуждаюсь, — подтвердил он. И вдруг с внезапностью, удивившей обоих: — Можно, я сегодня приду?

Виола ни разу не выходила из дома, но при этом легко назовет все самые распространенные формы флоры и фауны, которые встречаются на территории вокруг нашей резиденции. А Кора живет здесь. Выросла здесь. Это, по сути, ее планета. Загрей принадлежит ей – в отличие от меня и уж тем более моей сестры. Кора должна знать об этом мире все, ведь это важно. Точно по той же причине я, попав на новую планету, первейшим делом разживаюсь подробными картами местности.

— Нет.

Она смотрела на меня, все еще поджав губы, все еще со страхом в глазах, и я не знала, что с этим поделать. Она – как один из маминых тепличных цветов: идеально красивая и совершенно непригодная для жизни за пределами лаборатории.

— Почему?

– Ну-ка подержи. – Я протянула ей отцовский мачете. – Найду я сейчас ключи. За пару минут управлюсь. – Я и впрямь настроена оптимистично. Пусть Кора думает, будто я жуть какая крутая. Пока что наше свидание – если это вообще можно так назвать, – проходило из рук вон плохо, но, может быть, не поздно еще его спасти.

— Ланс, ну что ты спрашиваешь! Ты же знаешь, Артур дома, это слишком опасно.

— Артур не против.

Черт бы побрал эти гормоны.

— Если Артур вынужден будет поймать нас, — рассудительно сказала она, — ему придется нас убить.

Кора молча взяла оружие. С мачете к ней явно вернулась уверенность в себе, и лицо расплылось в кривой подростковой ухмылке. Я не могу ее винить. Будь у меня сейчас мачете, я бы тоже так ухмылялась.

С этим он не согласился.

– Что это за чудище? – спросила она.

Ее неведение меня уже почти не возмущало. Я знала, что детей в колонии старались не выпускать за пределы освоенного периметра, но это, черт побери, немного страшно. Что все эти дети будут делать, когда станут взрослыми – когда придет их черед содержать поселение? Они что, думают, что никогда не вырастут? Что трудные решения за них все время будет принимать кто-то другой?

— Да Артур все про нас знает. Его и Мерлин предупреждал со всеми подробностями, и Моргана ле Фэй прислала ему два совершенно прозрачных намека, и потом еще эта история с сэром Мелиагрансом. Он никогда не станет ловить нас, если его не заставят.

– Мы зовем их львиными червями, – ответила я. – У них, само собой, есть и научное название – у всего, сдается мне, оно есть, – но они выглядят как огромные черви с гривами, и они очень свирепые, потому такая аналогия и возникла. На этой планете не сыскать хищников круче.

— Ланселот, — сердито сказала она, — я не могу позволить тебе говорить об Артуре так, словно он какой-нибудь сводник.

Трава, по которой мы ступаем – на первый взгляд, уже привычная смесь бритвенной зеленой и желтой масличной, но в самом низу затаился новый вид: оранжевая трава цвета неба, с прилипшими к стебелькам, явно полупереваренными, крошечными жуками. Надо бы сказать папе, что сюда стоит наведаться снова и занести это растение в каталог.

— А я и не говорю о нем так. Он лучший мой друг, и я люблю его.

– Почему он на нас напал?

— Ну, значит, ты говоришь обо мне так, словно я еще и похуже.

– Думаешь, я знаю? Может, почувствовал вибрацию от квадроцикла и решил выйти на разведку. Или ему стало душно под землей, вот он и выполз проветриться. Нам с ним еще повезло.

— Вот именно так ты себя сейчас и ведешь.

– Повезло?! – раздраженно рявкнула Кора. – Да он же меня чуть не сожрал!

— Очень хорошо! Если тебе нечего больше сказать, лучше уйди.

– Ну, тогда повезло бы ему. Охота требует энергии. Червь такого размера должен много есть. Тебя ему бы хватило дня на три.

— Чтобы ты могла без помехи лечь с ним в постель, я так понимаю.

Что-то блеснуло в зарослях. Я прищурилась. Ага, а вот и наши ключики. Что немного фигово – они лежали в самой гуще этой неизвестной оранжевой травы, запросто растворяющей хитин. А что она может сделать с моей бедной податливой плотью? Определенно, ничего хорошего. И это плохо.

— Ланселот!

– Вот, значит, как? Меня мог сожрать этот монстр, а ты так спокойно об этом говоришь?! – возмутилась Кора.

– Ну, начнем с того, что львиные черви – уроженцы Загрея, а люди – нет. А у ваших же принято ставить здешнюю природу выше интересов людей. Так что наши родители жутко гордились бы, если б мы накормили собой местную животину.

— Ах Дженни! — Он вскочил, легкий, как прежде, и поймал ее, не давая уйти. — Не сердись. Прости, если я обидел тебя.

Вообще-то неправда: мои-то предки впали бы в ярость, узнав, что единственная дочь, о которой им обычно не приходится сверх меры переживать, умерла такой глупой смертью. Но сейчас я сосредоточена на том, чтобы вытащить ключи из плотоядной травы, и точность высказываний меня мало заботит. Вот ведь дурацкая трава, а!

— Убирайся! Оставь меня в покое!

Кора сердито фыркнула. Я смотрю на ключи, а не на нее – с ними-то хоть все ясно.

Но Ланселот держал ее по-прежнему крепко, как человек, не дающий дикой зверушке вырваться и удрать.

– Кроме того, я пошла на отвлекающий маневр ради тебя. Рискнула собой. Наверное, за это меня можно поблагодарить. Может даже, обнять. Уж точно не стоит обижаться на то, что здешнюю фауну я, чужестранка, знаю лучше тебя. – Я немного помолчала. – Да и не такие уж прям крутые эти ваши львиные черви. Тебе стоит как-нибудь наведаться в Куинси-Парадиз. Самая худшая колония на свете. Там такие тварюги обитают – что-то среднее между медведями и очень сердитыми камнями. Их когти дерут броневую сталь на раз плюнуть.

— Не сердись. Прости. Ты ведь знаешь, я так не думаю.

— Животное ты все-таки.

Кажется, я сама себе зубы заговаривала, всячески отвлекаясь от того, что предстояло сделать. И это помогло. Пальцы почти перестали дрожать, когда я наконец дотянулась до ключей. И тут же порезалась об острые травинки – до чего же больно! На коже вздулись волдыри и проступили следы порезов.

— Нет. И я не животное, и ты не животное. Дженни, я буду тебя держать, пока ты не перестанешь злиться. Я сказал это, потому что почувствовал себя несчастным.

Я вскрикнула, но ключи не выпустила. Это единственное, что у меня сегодня нормально получилось. Лучше потерпеть, чем ворошить эту гадость второй раз.

Ее голос, глухой и сдавленный, жалобно произнес:

– Оливия! – Кора, похоже, забыла о своем раздражении и о страхе перед миром за пределами обнесенной забором колонии. – Что с тобой?

— Только сию минуту ты говорил, что счастлив.

– Не трогай вон ту оранжевую травку.

— Ну, говорил. И все равно я несчастен и весь свет мне не мил.

Обожаю хищные растения, черт бы их всех побрал. Я выпрямилась, переложила ключи в здоровую руку, а пострадавшую сунула под нос Коре. Она выпучила глаза.

— Думаешь, только тебе одному?

– Ой, как жутко выглядит-то! – запричитала она.

— Нет, не думаю. Прости мне мои слова. Мне самому они радости не прибавили. Будь умницей, ладно? и не заставляй меня мучиться еще сильнее.

Я улыбнулась – ничего не могу с собой поделать. Она такая милая, когда беспокоится обо мне.

Гвиневера смягчилась. Годы умерили пылкость их прежних ссор.

– Бывало и хуже.

— Ладно.

– Почему люди всегда так говорят?

Но улыбка ее и податливость лишь заново разбередили его.

– Что говорят?

— Дженни, давай уедем отсюда вместе.

– Что у них бывало и хуже. И что? Даже если раньше тебе было хуже, это не значит, что сейчас тебе не больно. – Кора нахмурилась. – Это все равно, что сказать: «Да ну, зачем мне ужин, я уже завтракала на прошлой неделе, все нормально».

— Прошу тебя, не начинай все сначала.